ГЛАВА ВТОРАЯ

Луна-парк был закрыт на ночь, но некоторые аттракционы все еще мерцали вдоль дощатого настила Кони-Айленда. С постепенно наступающей осенью ветер стал прохладным, но в воздухе все еще чувствовалось лето, приносящее запах паленого песка и соленой воды. За исключением горстки людей, спящих на скамейках, и редкой крысы, выбегающей, чтобы подобрать кусочки попкорна и брошенные корочки пиццы, на дощатом настиле не было ни души — было достаточно тихо, чтобы слышать шум прибоя неподалеку и шипение пены.

Джонас шел рядом с ней, сцепив руки за спиной, глядя прямо перед собой и время от времени беззвучно повторяя фразы. «Мне не следует этого делать», — похоже, была его любимой, а «Ты сошла с ума?» занимала почетное второе место.

«У меня есть один час».

Это было ее любимое из всего, что он бормотал до сих пор.

Он не сказал: «У тебя есть один час». Он сказал: «У меня есть один час».

И, возможно, только возможно, это означало, что ему нравится быть с ней, даже если выглядел он так, будто его заживо варят в яме с кипящим маслом.

Девушка может мечтать.

— Один час, — пробормотала она теперь. — А потом я больше тебя не увижу?

Между его бровями пролегли складки. — Верно.

Она проигнорировала укол в груди. — Тогда это уникальная возможность.

Он, казалось, неохотно заинтересовался. — Каким образом?

— Раз уж мы больше никогда не увидимся после этой ночи, мы можем говорить самые странные вещи, которые приходят нам в голову, не боясь пережить неловкость при каждой нашей встрече. Может, я даже смогу передать секреты женского пола. Тебе не любопытно, почему женщины открывают рот, когда красят ресницы?

— До этого момента — нет. Почему они это делают?

— Это рефлекторно. Когда женщина пытается не моргать, активируется глазодвигательный нерв, запускающий тройничный нерв, который открывает челюсть. Рот открыт — значит, нет моргания, и наши тела просто делают это естественным образом. — Она просияла, глядя на него. — Разве ты не рад, что пошел на эту прогулку?

Он рассмеялся — этот полный, глубокий звук заставил ее подумать о подземных винных погребах и темных, малопосещаемых отделах библиотеки. — Это будет невозможно забыть, — сказал он, внезапно, казалось, потеряв дар речи.

— Что такое?

— Ничего, — ответил он, с любопытством поглядывая на нее. — Я просто не могу вспомнить, когда в последний раз смеялся… не заставляя себя делать это из вежливости.

— Ты всегда вежлив?

— Я бы так не сказал, но всегда стараюсь поступать подобающе. Правильно. — И добавил под нос: — По крайней мере, обычно.

Джинни резко остановилась, осознав нечто ужасное. — Ты женат? Это причина, по которой тебе не следует этого делать? Ты сказал, что у тебя есть соседи, и я просто предположила, что это означает, что ты холост…

— Я свободен, Джинни. — Он, казалось, был заворожен ее волосами, развевающимися на ветру. — В некотором роде. — С видимым усилием он взял себя в руки. — А как насчет тебя? Ты всегда поступаешь правильно?

— Я в похоронном бизнесе. Мне нравится оставлять место для «серой зоны».

На его лице появилось выражение забавы. — Не хочешь уточнить?

Джинни хмыкнула. — Однажды у нас был клиент, когда мой отец был еще жив. Покойный просил похоронить его с золотыми часами. Джонас, их было четырнадцать. Семь на каждой руке. — Она покачала головой при этом воспоминании. — Его сыновья не могли позволить себе оплатить похороны или место на кладбище, поэтому мы тайком сунули их в картонную коробку из-под «Биг Мака».

Он улыбнулся. — В этом я не вижу никакой «серой зоны». Какой толк от четырнадцати часов, закопанных на два метра под землю? С собой их не заберешь.

— Именно.

— К тому же, когда ты мертв, ты всё равно не можешь поднять запястье, чтобы проверить время, — добавил Джонас.

Джинни рассмеялась, прикрыв рот ладонью, — и от этого звука он оступился и перестал идти.

— Что такое?

— Не знаю. — Он открыл рот и тут же захлопнул его. — Почти как если бы я скучал по твоему смеху больше, чем по своему собственному.

— О… — прошептала она.

Когда они снова двинулись в путь, Джонас казался довольно рассеянным. — Хорошо, теперь мой черед задавать вопросы. Ты оптимист или пессимист?

— Пессимист до мозга костей. А ты?

— Определенно оптимист.

— Оптимист, который работает в похоронном бюро?

— Владеет похоронным бюро. — Она прищурилась, глядя на него. — Завидуешь?

Он провел пальцами по волосам, оставив их взлохмаченными и беспорядочными. — Боже, Джинни, ты такая милая, это причиняет боль. — Его челюсть сжалась. — Давай повернем назад.

Неохотно она развернулась, и они направились в сторону, откуда пришли. — Почему пессимист?

— Видел, как много всего идет не так в… мое время.

— Назови что-нибудь, что, по-твоему, идет правильно.

— Это техника, которую используют оптимисты, чтобы переманить кого-то на светлую сторону?

— Нет, я только что ее изобрела.

Его белые зубы блеснули, но улыбка медленно растаяла. — Думаю, время расставляет всё по местам. Времена года приходят безотказно, цикл за циклом. Люди вешают рождественские гирлянды в одно и то же время каждый год. Ночь наступает то раньше, то позже, потом снова раньше. Дети растут, учатся, женятся. Время никогда не подводит, оно просто идет дальше.

Джинни смотрела на океан, хотя ее внимание стремилось быть прикованным к Джонасу. — Не могу решить, красиво это или пугающе. Может, и то, и другое.

Она почувствовала его кивок, а не увидела. — И то, и другое верно, — тихо сказал он. — Тебе нравится эта прогулка, Джинни?

— Очень.

— Хорошо. Уходи, пока ты в выигрыше, пожалуйста. — Он взял ее за локоть и подтолкнул вперед. — Полуночные прогулки небезопасны.

— Я всё равно никогда их не совершаю. — Этот поток искренности прорвал плотину остального. — Я просто не хотела прощаться прямо сейчас и знала, что ты не отпустишь меня одну.

Он нахмурился. — Как ты могла быть уверена?

— Не знаю. Я просто… была. — Они уже сошли с дощатого настила на тротуар, вдалеке показались надземка и бюро «П. Линн». И если раньше она паниковала, когда Джонас готовился уйти, то теперь это чувство усилилось в семь раз, превратившись в глыбу льда в желудке. — Твой черед задавать вопрос.

— Ее голос… — прошептал он почти неслышно, закрыв глаза. — Не могу придумать ни одного.

— Попробуешь?

Его взгляд прошелся по ее лицу почти отчаянно. — Что для тебя важнее всего?

— Конечно, самое сложное напоследок. — Джинни сглотнула. — Наследие моего отца. То, что люди считают меня надежной. Отсутствие сожалений. Идеально отутюженная юбка.

Когда он долгое время молча смотрел на нее, Джинни поняла, что они больше не идут, а стоят лицом к лицу под уличным фонарем, прямо перед входом в бюро «П. Линн».

— Есть еще кое-что, но сейчас не могу вспомнить, — пробормотала она.

Джонас протянул руку и пригладил ее выбившиеся волосы. — О, попасть бы в этот список. — Он, казалось, приготовился — и потерпел неудачу. — Прости, что я должен это сделать. Мне так жаль.

— Я не понимаю.

Его голос стал хриплым. — Посмотри мне в глаза, Джинни.

— Зачем?

— Ты не можешь это помнить. Мы не должны были встречаться.

Глыба льда в ее желудке расширилась. — Я хочу помнить.

— Джинни…

— Я не понимаю. К-как ты можешь заставить меня забыть?

Джонас на мгновение закрыл глаза. Когда он открыл их, зеленые угли в них замерцали, разгораясь ярче, когда он сделал шаг дальше в ее пространство. И еще один. Пока ей не пришлось запрокинуть голову, чтобы смотреть вверх, в его великолепное лицо. Он поднял руку, медленно протягивая ее к правой стороне ее головы, кончики его пальцев слегка коснулись ее волос — и между его губ, как кинжалы, блеснули клыки.

— Теперь понимаешь?

Поезд Q с ревом пронесся над головой, сотрясая атмосферу, так же, как внутри нее всё начало дрожать. Что… что не так с его зубами?

Нет, не зубы. Не резцы, подобные ее собственным.

Это были… клыки?

Дыхание перехватило. Она приросла к месту, загипнотизированная и притянутая ближе, вопреки голосу разума, взывающему из глубины сознания: «Что-то здесь не так».

Что-то не так.

Понимание пришло, и крик поднялся из диафрагмы, застряв в горле. Конечно, он не пытается заставить ее поверить в нечто настолько нелепое.

Нечто, существующее только в сказках и фильмах.

Холодная кожа. Крепко спящий. Пульса нет. Клыки.

— Это шутка?

Он покачал головой. — Если бы.

Неужели вся ночь была сложной постановкой? Зачем ему идти на такие крайности, чтобы напугать ее? Даже когда ее разум задавал эти вопросы, она не могла до конца поверить в собственные подозрения. Интуиция не позволяла. Делало ли это ее сумасшедшей или идиоткой?

Обоими. Определенно обоими.

— Ты пытаешься заставить меня поверить, что ты вампир?

— Я вампир, Джинни. — Его темные брови сошлись. — И я никогда не сожалел об этом больше, чем сейчас.

Джинни развернулась и бросилась к двери, копаясь в ключах, пытаясь вставить нужный в замок. — Зачем ты это делаешь? — спросила она дрожащим голосом.

— Не убегай от меня, — умолял он.

— Зачем? — Ее зрение затуманилось. — Тебе нужно стереть мои воспоминания?

— Я обязан это сделать. — Она наконец открыла дверь, но он легко вошел следом, заставив их обоих остановиться в темном вестибюле. — Но не поэтому я прошу тебя не убегать. Я… Боже. — Он ущипнул себя за переносицу двумя пальцами. — Я официально сошел с ума. Я не могу вынести того, что ты меня боишься, даже если через мгновение ты забудешь, что я существую. — Он двинулся в ее сторону. — Верь в то, кто я, или не верь. Просто знай одно: если бы я мог, я бы пришел завтра при дневном свете и позвонил в твой дверной звонок. Так, как положено. С цветами и обещанием вернуть тебя домой до комендантского часа.

— Мне двадцать четыре. У меня нет комендантского часа, — сказала она, не задумываясь. — По крайней мере, я так думаю. Кроме сегодняшнего вечера, я не часто выхожу после наступления темноты.

— Хорошо.

Если этот мужчина действительно разыгрывал ее, разве не получил он свою награду? Почему он всё еще стоит здесь? Почему она всё еще хочет, чтобы он остался?

— Можешь доказать, что ты в-в… вампир?

На его щеке дернулся мускул, и снова изумрудно-зеленый свет в его глазах вспыхнул ярко и лучисто, словно не от мира сего.

— Ответ прямо перед тобой, — прохрипел он.

Неужели он действительно говорит правду?

Сердце Джинни забилось так быстро, что она заморгала, чтобы сохранить концентрацию и не поддаться приступу головокружения. У этого мужчины были клыки и светящиеся глаза. Никакого пульса, не будем забывать.

Это не те вещи, которые можно подделать. Неужели она просто ведет себя как человек, отвергающий то, что ее разум считает ненормальным?

Правда была прямо перед ней.

— Ты вампир.

— Да.

Она выдохнула длинный, дрожащий вздох. — О Господи. — Она прижала руки к щекам. Ее тело неистово дрожало, но она не побежала — и не могла объяснить почему. Может быть, дело было в том, как он на нее смотрел. Словно он упадет замертво от чистого горя, если она уйдет снова. — Опасный?

— Не для тебя. Никогда для тебя. — Он произнес эти слова, прижав кулак к центру груди. — Так или иначе, боюсь, тебе не придется долго об этом волноваться.

Она не могла припомнить вымышленных вампиров, обладающих способностью стирать воспоминания, но если вампиры существуют, ничто больше не кажется невероятным. — Нет. Пожалуйста, не заставляй меня забыть тебя.

— У меня нет выбора. Прости.

— Мы не можем даже… дружить?

— Боже, нет.

Джинни вздрогнула.

Джонас выругался. Он сократил расстояние между ними, запуская пальцы в ее волосы, обхватывая ее голову, приближая ее, пока их лбы почти не соприкоснулись. — Ты не понимаешь. Я не могу быть для тебя никем. А ты не можешь быть никем для меня. Это подвергнет тебя опасности.

Воспоминания были священны для Джинни. Воспоминания были ее основным товаром. Каждый день своей жизни она была свидетельницей их ценности и важности. Это всё, что было у людей в самые трудные времена их жизни. Кража воспоминаний казалась ей худшим видом нарушения. И не только это — грехом. Она защищала бы их любой ценой.

Но как?

Как?

Ответ пришел к ней почти окольным, очевидным путем. Скажи правду.

— Ты подвергнешь меня опасности, Джонас? — Она покачала головой. — Я уже в опасности.

Ее слова явно ранили его. — Я сказал, что не причиню тебе вреда.

— Ты не так понял. Опасность исходит не от тебя. От кого-то другого. — Она облизнула губы. — Мне угрожает серьезная опасность от кого-то другого.

Вращающийся зеленый свет в его глазах запульсировал и погас, ее мышцы расслабились от быстрой потери невидимой поддержки. Однако его руки схватили ее за плечи, удерживая на месте. — Кто? Отвечай немедленно.

— Нет.

— Нет? — Его замешательство было так же очевидно, как и его разочарование. — Почему?

Джинни пожала плечами. — Приходи завтра ночью, и, может быть, я скажу. — Она щелкнула пальцами между ними. — Хотя, если ты сотрешь мою память, я не буду знать тебя от Адама. Так что я точно не буду доверять тебе настолько, чтобы рассказать, что моей жизни угрожали. Но может быть… со временем ты заслужишь мое доверие? Хотя для этого мне нужна память, не так ли?

Когда она стала женщиной, которая играет в психологические игры с вампиром?

Сегодня ночью, видимо.

Но были ли это действительно игры, если она просто констатировала факты?

Джонас был не в восторге. — Ты прямо сейчас скажешь мне, кто тебе угрожает, и я разберусь с ними до восхода солнца.

— Значит, это правда, ты не можешь выходить на солнце?

— Не превратившись в пыль.

— Я не приглашала тебя войти. Думаю, это миф?

— Да. И, пожалуйста, перестань менять тему. Кто хочет причинить тебе вред?

— Извини. Мои губы на замке.

— Последний шанс, прежде чем я заставлю тебя рассказать.

Тревога уколола ее позвоночник. — Как ты это сделаешь?

На этот раз, когда его глаза начали светиться, он, казалось, сделал это неохотно. — Помнишь, сегодня вечером я заставил тебя положить трубку, вместо того чтобы звонить в скорую? Я могу дать тебе очень сильное… внушение. И ты будешь вынуждена подчиниться.

— Пожалуйста, не делай этого, — сказала она на выдохе. — Ты отберешь у меня мою волю.

Его пальцы на ее руках сжались. — Ты не оставляешь мне выбора.

— Да, — подчеркнула она. — Оставляю.

— Я не могу уйти и оставить тебя в опасности. И я не могу вернуться. — Его взгляд упал на ее шею, и он несколько раз моргнул. — Ты не знаешь, как и чем ты искушаешь. Я и так уже задержался рядом с тобой слишком надолго.

Она вырвалась из его хватки, отступая к коридору, ведущему в жилую часть похоронного бюро. — Я лучше встречу угрозу в одиночку, чем позволю манипулировать моими воспоминаниями. Воспоминания — это всё, что есть у человека в некоторые дни.

Он с любопытством склонил голову на ее слова, но повторил ее отступление, шаг за шагом. — Скажи мне сейчас, Джинни, — прошептал он плавно, так плавно, что ее шаги прекратились, а ход мыслей запутался, превращаясь в моток шелка. — Скажи мне, кто угрожает твоей жизни.

Инстинкт управлял ею, и инстинкт диктовал ей сделать Джонаса счастливым. Внезапно это стало самым важным. Дай ему то, чего он хочет. Ей захотелось встать на колени и поклониться ему, на тот случай, если он погладит ее по волосам и одарит похвалой — и погоди, что? Что со мной происходит?

Он делает это.

Он и его гипнотические зеленые глаза.

Слова вертелись у нее на языке. Слова, которые раскрыли бы информацию, которую она не рассказывала абсолютно никому. Но если бы она рассказала Джонасу о своей недавней опасной ночи, это был бы последний раз, когда она его видела — и эта возможность была не только отвратительной… она также казалась ей неправильной.

Я не должна его отпускать.

— Хватит, — прохрипела она, прикрывая глаза рукой. — Пожалуйста, хватит.

Когда прошли долгие минуты, а он ничего не сказал, она подсмотрела между пальцами и обнаружила, что он ошарашен. — Как ты это сделала? Как ты смогла противостоять мне? — Он изучал ее лицо. — Никто никогда не пытался, не говоря уже о том, чтобы добиться успеха.

Джинни боготворила Лорен Бэколл всю свою жизнь, но никогда не чувствовала себя больше похожей на нее, чем когда положила руку на дверную ручку коридора, откинула волосы назад и оглянулась на Джонаса. — В следующий раз повезет больше, Красавчик, — беззаботно бросила она. — Увидимся завтра. Ты знаешь, где меня найти.