Октябрь пришёл всерьёз.

Утра стали такими холодными, что пар от дыхания Тоше висел в воздухе белыми облаками, и Элара куталась в старый шерстяной плащ, который нашла в кладовой и немедленно присвоила — тёмно-зелёный, немного великоватый, пахнущий чем-то смолистым и давним. Корас смотрел на плащ с выражением человека, который хочет что-то сказать, но выбирает молчание. Она оценила этот выбор.

Каждое утро — одно и то же: конюшня, Тоше, лес, река.

Лес к октябрю стал другим — золотым и медным и тёмно-рыжим, с запахом прели и первых морозов, с листьями, которые шли под копыта мягко, без звука. Она ехала медленно, запоминала — она всё ещё запоминала этот лес, он был большим и не давался сразу, открывал по тропинке в день.

В то утро она поехала к реке.

Октябрьская река была совсем другой, чем в первые дни — темнее, быстрее, с холодом, который чувствовался даже с берега. Купаться было уже невозможно, но она всё равно приходила — сидела у воды, пускала магию, слушала.

Тоше пасся за спиной. Она сняла плащ — жарко стало от езды — и осталась в простой рубашке и юбке, волосы распустила, потому что заколки давили, а здесь всё равно никого.

Никогда никого.

Она зашла в воду по щиколотку — холодная, обжигающая, живая — и стояла так, подобрав юбку, смотрела на течение. Магия шла легко, привычно — река уже знала её, она уже знала реку. Хорошо.

Сзади хрустнула ветка.

Тоше не хрустит ветками. У Тоше другой звук — она знала его шаги как своё дыхание.

Она обернулась.

На берегу, в нескольких шагах, стоял Кейран. Уже спешился, конь был привязан где-то за деревьями. Стоял в дорожном плаще, с дорожной пылью на сапогах, очевидно только что с дороги — и смотрел на неё. Она не знала, сколько он так смотрел. На её мокрые ноги в воде, на поднятую юбку, на распущенные волосы, которые ветер трогал и перебирал без спроса.

Смотрел так, как смотрел тогда — у озера, в первый раз. С неприкрытым огнем в глазах. Огнем, который как будто не должен никого стеснять, когда между людьми нет запретных тем.

Она стояла в воде и смотрела на него, и несколько секунд они оба молчали.

— Вы, — сказала она наконец.

— Я, — согласился он.

— Вы ехали мимо или специально?

— Специально, — сказал он. — Это моя усадьба.

— Тогда почему через лес к реке, а не через ворота?

— Конь захотел к воде, — сказал он.

Это была ложь — она слышала это по голосу — но ложь необязательная, не злая, просто первое, что пришло. Она вышла из воды — холодный воздух сразу взялся за мокрые ноги — и опустила юбку.

— Вы не предупредили, что едете.

— Я не знал, что нужно предупреждать.

— Вы уехали через день после свадьбы, — сказала она. — Без даты возвращения. Я решила, что увижу вас нескоро.

— Дела закончились раньше, — сказал он.

Она смотрела на него. Он смотрел на неё — и она видела то, что видела на постоялом дворе, то, что он не успевал убирать, когда заставал её врасплох. Тёмное и горячее. Живое.

Она взяла плащ с камня, набросила на плечи.

— Когда приехали? — спросила она.

— Час назад. Корас сказал, что вас надо искать в лесу.

— Корас болтает лишнее.

— Корас беспокоится, — сказал Кейран. — Я тоже.

Она посмотрела на него.

— Обо мне?

— О том, что моя жена каждое утро ездит одна в лес, — сказал он. — Да.

— Я ездила одна в лес каждый день, — сказала она. — Ещё до вас. Ничего не случалось.

— Здесь другой лес. Вы его не знаете.

— Знаю уже, — сказала она. — Три недели — достаточно. — Она взяла Тоше за повод. — Поедем? Или вы собирались остаться у реки?

Он смотрел на неё секунду — с тем выражением, которое она так и не научилась читать до конца. Потом взял своего коня.

Они поехали рядом.

Лес между ними был тихим.

Она ехала и чувствовала его присутствие — справа, чуть позади, потому что тропинка была узкая. Чувствовала так же, как чувствуют тепло от огня — не видишь, но знаешь, что рядом. Его магия была такой: тёплой, живой, чуть настойчивой, как огонь, который горит ровно, но всегда готов разгореться.

Она смотрела вперёд.

Думала: он приехал. Хорошо. То есть — просто факт. Факт, который надо принять и встроить в жизнь, которую она за три недели начала выстраивать. Надо успокоиться и принять. Это его усадьба, в конце концов.

Думала: он смотрел на неё у реки. Так же, как у озера в первый раз, — и в этом взгляде не было ничего от расчёта, это она умела отличать. Это было просто желание, прямое и некрасивое в своей прямоте.

Думала: и она смотрела на него. И тоже ничего не могла с этим сделать.

Предательское тело. Хоть бы постыдилось.

— Как мельница? — спросил он за её спиной.

Она чуть обернулась.

— Починили, — сказала она. — Три недели назад. Мастер из деревни Сосновка, хороший. Ось заменили, колесо выровняли. Работает как надо.

— Корас говорил.

— Что ещё говорил Корас?

— Что вы осмотрели все деревни за первую неделю. Что договорились с кузнецом. Что в подвале нашли черепицу. — Пауза. — Что маслобойка будет к зиме.

— Будет, — подтвердила Элара. — Договорилась со старостой. Он сначала смотрел как на диковинку, потом посчитал доход и перестал смотреть.

Кейран молчал секунду.

— Вы быстро, — сказал он.

— Я методична, — поправила она. — Это другое. Просто смотрю, что есть, что нужно, что можно сделать. В каком порядке. — Она выехала из леса на открытое место — усадьба была уже видна, тёмные камни за деревьями. — Крышу восточного крыла сделаем до снега. Дорогу в Малые Ясени уже подсыпали.

— Дорогу?

— Там после дождей всё раскисает, — сказала она. — Крестьяне ездят с зерном, застревают. Подсыпали щебнем, помогло.

— Это стоило денег.

— Небольших, — сказала она. — Из доходов от продажи масла по старым запасам. Корас показал мне счета — был профицит. Я использовала.

Кейран ехал рядом и молчал. Она покосилась на него.

На лице у него было то выражение, которое она не ожидала — не довольное, не холодное, не то, что было в карете. Что-то другое. Что-то, похожее на человека, который получил больше, чем ожидал, и теперь с этим разбирается.

— Что? — спросила она.

— Ничего, — сказал он. — Думаю.

— О чём?

— О том, что Корас за десять лет не сделал того, что вы сделали за три недели.

— Корас делал то, что ему говорили, — сказала Элара. — Ему не говорили делать дорогу. Поэтому он не делал дорогу. Это не его вина — это организация.

— А теперь?

— Теперь я говорю, — сказала она просто.

Они въехали в ворота.

Ужин получился неожиданно мирным. Она этого не планировала — планировала поесть быстро и уйти к себе, потому что три недели без него дали ей пространство, в котором она начала дышать ровнее, и его возвращение это пространство сократило примерно вдвое в первые же два часа.

Но Корас подал хорошее вино, и за столом был поверенный — пожилой человек по имени Аст, который приехал с Кейраном из столицы и которому надо было обсудить какие-то документы, — и втроём за столом было проще, чем вдвоём, потому что Аст говорил много и по существу, и можно было слушать и не думать о том, как держать лицо.

Кейран говорил мало, но смотрел.

Она это чувствовала — его взгляд был тёплым и тяжёлым одновременно, как рука на плече. Она ела, отвечала Асту на вопросы про маслобойку — тот оказался неожиданно заинтересован, — и старалась не смотреть в ту сторону.

Получалось не всегда.

Один раз она всё-таки посмотрела — и встретила его взгляд. Он не отвёл. Она отвела первой и взяла вино.

Предательское тело. Уже щёки горели.

— Элара, — сказал Кейран.

Она подняла взгляд.

— Аст хочет спросить вас про торговый маршрут. Масло и мука — куда вы планируете направлять?

— В Тавейн, в конечном счёте, — сказала она. — Но сначала — ближний рынок в Сосновке, там можно продать быстро и без посредников. Накопится объём — тогда в город.

Аст кивал и что-то писал.

— У вас есть опыт в торговле? — спросил он.

— Нет, — сказала она. — Есть здравый смысл и умение считать.

— Этого обычно достаточно, — сказал Аст с одобрением.

Кейран смотрел на неё. Она видела краем глаза — и не смотрела.

К концу ужина она устала держать это боковое зрение и прямую спину и выражение лица человека, которому всё равно. Встала.

— Прошу прощения, — сказала она. — Я встаю рано, хочу лечь пораньше. Господин Аст, приятно было познакомиться.

— Взаимно, госпожа, — сказал Аст с поклоном.

Кейран смотрел на неё.

— Спокойной ночи, — сказала она — ему, ровно, без лишнего.

— Спокойной ночи, — ответил он.

Она вышла.

В коридоре остановилась, прислонилась к стене — на секунду ища опору, не больше. Выдохнула. Хорошо. Нормально. Поужинали, поговорили, разошлись. Всё правильно.

Она пошла к себе.

Уснула она быстро — три недели ранних подъёмов и физической работы сделали своё дело, её тело теперь знало: темно, тихо, постель — значит, спать.

Снилось что-то неопределённое — вода, лес, запах хвои.

Она не слышала, как открылась дверь. Не слышала шагов — он ходил тихо для такого крупного человека, это она заметила ещё в поместье отца.

Проснулась от того, что кто-то был рядом. Не звук, не движение — просто присутствие, которое она почувствовала сквозь сон, как чувствуют тепло. Открыла глаза.

Он сидел на краю кровати. В темноте — только свет из окна, луна была полная, октябрьская, холодная, и в этом свете она видела его лицо. Смотрел на неё. Молча.

Она не закричала — не от храбрости, просто страха не было. Было что-то другое — острое, быстрое, похожее на удар сердца.

— Что вы делаете? — спросила она тихо.

— Смотрю, — сказал он. Так же тихо.

— Я сплю.

— Спали, теперь нет, — поправил он.

Она смотрела на него. Он смотрел на неё — на её волосы, рассыпанные по подушке, на тонкую рубашку, на лицо, которое было сонным и от этого другим, не таким закрытым, как днём.

— Кейран, — сказала она, — уйдите.

Он наклонился.

Она не успела — или не захотела успеть, это был вопрос, который она потом задала себе и не ответила, — и его губы коснулись её губ. Осторожно. Без давления. Просто — коснулись, как касаются чего-то, к чему давно хотели прикоснуться.

Секунда.

Она не отстранилась. Это тоже был ответ на вопрос — один из тех ответов, которые даёт тело раньше головы. Он отстранился сам. Сел прямо. Смотрел на неё.

— Зачем? — спросила она. Голос был ровный. Почти.

— Хотел, — сказал он.

— Это не ответ.

— Это единственный ответ, который у меня есть, — сказал он.

Она села. Натянула одеяло — не от стыда, просто нужно было что-то сделать руками, что-то держать.

— Вы не можете просто входить ко мне ночью, — сказала она.

— Почему?

— Потому что… — Она остановилась. — Потому что это моя комната.

— Это моя усадьба, — сказал он. Тихо, без злости, но твёрдо.

— Это не одно и то же.

— Нет, — согласился он. — Не одно и то же. — Пауза, в которой было что-то, что она не успевала поймать. — Но вы моя жена, Элара. Это тоже факт.

— Это факт, который вы получили с помощью обмана, — сказала она.

Он молчал.

— Вы признали, — сказала она. — В карете. Из мести — частично. Это ваши слова.

— Мои, — согласился он.

— Тогда почему вы ведёте себя так, как будто это не имеет значения?

Он смотрел на неё. В лунном свете лицо его было серьёзным — без холодной довольности из кареты, без закрытости утром на развилке. Просто серьёзным. И что-то в этой серьёзности было неудобным, потому что с ним злым или холодным или самодовольным было проще, чем с ним вот таким.

— Это имеет значение, — сказал он наконец. — Я не говорил, что нет.

— Тогда что вы говорите?

— Что это было. — Пауза. — И что сейчас — другое.

— Какое другое?

— Не знаю ещё, — сказал он. И снова — как тогда, на развилке, — это прозвучало как настоящее. — Но другое.

Она смотрела на него. Думала: он сидит на краю её кровати посреди ночи и говорит, что не знает, и это должно было злить её — и злило, немного, — но под злостью было что-то, что реагировало на его близость и на лунный свет на его лице и на то, каким он был секунду назад, когда наклонился.

Предатель, — сказала она своему телу. — Ты абсолютный предатель.

— Кейран, — сказала она, — что вы хотите от меня? Конкретно. Сейчас.

Он смотрел прямо.

— Вы моя жена, — сказал он. — Я имею право…

— Нет, — сказала она.

— Элара, — его рука взяла одеяло и потянула на себя, стаскивая с девушки единственное укрытие между ними.

— Нет, — повторила она — так же тихо, но с тем твёрдым краем, который у неё появлялся, когда она говорила вещи, от которых не отступит. — Бумага даёт вам юридическое право. Я говорю не о бумаге. Я говорю о том, что между людьми. И этого — нет. Ещё нет.

— Ещё? — повторил он.

Она поняла, что сказала лишнее. Ещё— это не то же самое, чтоникогда. Ещёоставляло дверь.

— Вы слышали, что хотели услышать, — сказала она.

— Я слышал то, что вы сказали, — возразил он. Спокойно.

Они смотрели друг на друга в темноте. За окном луна шла по небу медленно, и свет в комнате был зыбким, меняющимся. Он очень медленно тянул одеяло на себя, ей ничего не оставалось кроме как выпустить из рук эту преграду. Вскоре она сидела только в тонкой сорочке. Поджала ноги и замерла.

— Я подожду, — сказал он наконец.

— Чего?

— Вас, — сказал он. — Я подожду. — Пауза. — Но я буду здесь. В своей усадьбе. Рядом. — Ещё одна пауза, тяжелее. — И я не обещаю, что не буду приходить. Это нечестно — обещать то, чего не выполнишь.

— Это нечестно — приходить без спроса.

— Вероятно, — согласился он. — Но я — тот, кто приходит. Это, по всей видимости, часть того, кем я являюсь.

Она смотрела на него долго.

— Вы невыносимы, — сказала она.

— Знаю, — согласился он — и в голосе была та лёгкая, едва слышная нотка, которую она уже знала. Не насмешка — что-то живое.

— Оставьте меня, идите спать, — сказала она.

— Нет, Элара, сначала ты должна узнать, от чего так настойчиво отказываешься, — он предвкушающе улыбнулся, а в глазах зажегся огонь.

Кровать жалобно скрипнула и прогнулась под его весом, когда он забрался на нее, встал на колени и потянулся к девушке. Элара замерла и не могла решить, убегать прямо сейчас или понадеяться на то, что ее муж - джентельмен. Пока она думала, мужчина двумя руками резко потянул ее за ноги на себя, затем согнул ее ноги в коленях и широко раздвинул. Сорочка при этом предательски задралась к поясу и мужчине открылся весьма интересный вид. Девушка покраснела, представив, что он видит. Она пыталась вырваться, но не закричала, так как вспомнила про слуг. Не очень хотелось, чтобы сейчас сюда кто-нибудь прибежал.

— Что вы делаете?! — зашипела она. — Уйдите сейчас же! Отпустите меня!

— Элара, дорогая женушка, я должен показать тебе, насколько хочу сделать тебе приятное. И подчинить. Обязательно подчинить тебя. Чтобы ты еще сильнее хотела меня и ждала, когда будешь лежать подо мной и умолять взять тебя. А ты обязательно будешь. Ты горячая, ты открытая. И ты моя жена, между нами не должно быть запретов. Но я подожду.

С этими словами он наклонися к ее лону и поцеловал. Сначала нежно, едва касаясь, затем коснулся ее нижних губ языком, нежно провел снизу вверх, остановился на клиторе и несколько раз ударил по нему.

— Ты чувствуешь меня здесь? А здесь? — он прошелся языком обратно вниз и погрузил в ее влагалище. А затем стал с нажимом чертить языком круги. Медленно и со вкусом. При этом крепко держал ее ноги, так что девушка пыталась, но не могла вырваться.

— Чувствуешь, очень сильно чувствуешь, - его голос стал ниже. — Не обманешь. Ты течешь, ты ждешь меня. Но сегодня у тебя будет только мой язык и мои пальцы.

Он вернулся к ее клитору и ласкал до тех пор, пока она не расслабилась и не легла на спину, сдавшись его напору. Она хваталась пальцами за простынь, закусывала нижнюю губу и тихо стонала. Он отпустил одну ее ногу и к языку добавились пальцы. Всё ее лоно горело, он ласкал настойчиво и не давал ей отстраниться ни на миллиметр. Вскоре она достигла пика, который почувствовала настолько остро, что как будто на миг потеряла сознание. Кажется, в момент оргазма она кричала. Но это не точно.

Силы оставили ее тело, она лежала с закрытыми глазами и пыталась восстановить дыхание. Сорочка всё ещё была на талии. Смотреть на него было стыдно. Боже, почему она не сбежала сразу, почему позволила ему это сделать с ней?!. Снова!

Он встал. Полностью одетый. Поправил на ней сорочку — опустил ее вниз. Постоял секунду, посмотрел на неё сверху вниз, она всё же открыла глаза и посмотрела на него снизу вверх, и между ними был воздух и лунный свет и то, что они оба знали и оба не называли.

— Спокойной ночи, Элара, — сказал он.

— Спокойной ночи, — еле смогла вымолвить она.

Он ушёл. Дверь закрылась тихо.

Она лежала в темноте и слушала, как стихают его шаги в коридоре. Потом — тишина. Дом дышал вокруг неё — старый, каменный, привыкший к людям, которые приходят и уходят.

Она легла. Смотрела в потолок. Губы ещё помнили — секунду, лёгкое касание, его тепло. А нижние губы все еще были набухшие и влажные. Это было несправедливо. Это было совершенно несправедливо, и её тело снова было предателем, и она снова злилась на него тихой бессильной злостью.

Он сказал — подожду. Она думала: Жди. Я тебе не подчинюсь. Никогда!

Мысли — это всё, что у неё было.