Следующего дня она ждала его с утра.

Не признавалась себе в этом — занималась делами, сортировала тысячелистник, разговаривала с покупателями, записывала что-то в блокнот. Но краем внимания — тем особым краем, который работает сам, без разрешения — слушала улицу. Каждый звук у зелёной двери. Каждые шаги.

Он не пришёл.

На следующий день — тоже.

Она ездила в парк по утрам — другими маршрутами теперь, боковыми аллеями, рано, пока совсем темно. Ни разу не увидела его. Работала в лавке, помогала Марин, вечерами сидела у окна маленькой комнаты и смотрела на яблоню во дворе.

Яблоня стояла голая, терпеливая — такие деревья умеют ждать весны.

На третий день она поняла — он знает, где она. Конечно знает — после бала, после того, как видел Дарвена, несложно было спросить, найти, установить. Он умный человек с ресурсами и знакомствами по всей столице.

Он знает — и не приходит.

Она думала об этом у прилавка, пока взвешивала мяту. Думала: он умеет ждать. Это она знала про него ещё из усадьбы — как он ждал тогда, пока она сама придёт, сама скажет, сама выберет. Терпение было в нём — настоящее, не притворное. Может быть, именно поэтому у него получалось.

Потому что она всегда приходила сама.

Дарвен зашёл на четвёртый день — без предлога на этот раз, просто зашёл, сел на стул у прилавка и смотрел, как она работает.

— Он был в клубе вчера, — сказал он наконец.

— Я не спрашивала.

— Знаю. — Пауза. — Выглядел лучше, чем на балу. Разговаривал с людьми. Смеялся один раз.

— Дарвен.

— Да?

— Я правда не спрашивала.

— Правда, — согласился он. — Но я правда говорю.

Она отложила мяту. Посмотрела на него.

— Зачем?

Он думал секунду — с тем выражением человека, который выбирает между честностью и удобством и выбирает честность.

— Потому что вы оба ведёте себя как два человека, которые хотят одного и оба делают вид, что не хотят, — сказал он. — Это утомительно наблюдать.

— Мы не хотим одного, — сказала Элара.

— Конечно, — сказал Дарвен с той интонацией, которая означала: я вам не верю, но не буду спорить.

Он ушёл. Она вернулась к мяте.

Думала: пять дней. Пять дней он знает, где она, и не приходит. Это уважение или расчёт? Она уже не могла ответить на этот вопрос чисто — слишком много всего было намешано.

Думала: когда-нибудь придёт. Это тоже было ясно.

Думала: и что я скажу?

Он пришёл на шестой день.

Марин открыла дверь — она была в подсобной комнате, раскладывала по мешочкам зимний сбор — и услышала голоса. Его голос она бы узнала, наверное, из любого шума, что было само по себе неприятным открытием.

— Здравствуйте, — говорил он. — Я ищу одного человека. Мне сказали, что она может быть у вас.

— Кого именно? — голос Марин — ровный, непроницаемый.

— Госпожу Астерн, — сказал он. — Молодая женщина.

— Не знаю никакой госпожи Астерн, — сказала Марин. — У меня помощница, простая девушка.

Пауза.

— Рыжая, — сказал он. — Со шрамом на левом запястье — от падения с лошади в детстве. Конь по кличке Тоше, рыжий, с норовом. Зовут Элара.

Тишина.

Элара стояла в подсобной комнате и держала мешочек с чабрецом. Не двигалась.

— Подождите снаружи, — сказала Марин.

Шаги. Дверь. Потом шаги Марин — к подсобной, лёгкие, быстрые.

Марин открыла дверь, посмотрела на неё.

— Ты слышала, — сказала она. Не вопрос.

— Да.

— Что делаем?

Элара смотрела на мешочек в своих руках. Чабрец пах резко, пряно — она всегда любила этот запах, он был отчётливым, не размытым, таким, который нельзя перепутать.

— Позови его, — сказала она.

Марин смотрела на неё секунду.

— Уверена?

— Нет, — сказала Элара. — Но это надо закончить.

Она вышла в лавку.

Он стоял у двери — она открыла, и он был сразу, близко. Дорожный плащ — снял, оказывается, пока ждал, держал в руках. Без маски, не как на балу — просто он. Тёмные волосы, тёмные глаза, та прямота в лице, которая была в нём всегда.

Они смотрели друг на друга.

Марин за прилавком звенела какими-то склянками с видом человека, которому очень надо работать.

— Элара, — сказал он.

— Кейран, — сказала она.

Пауза.

— Возвращайся, — сказал он.

— Зачем? — спросила она.

— Потому что это твой дом.

— Это твой дом, — поправила она. — Юридически.

— Это твой дом, — повторил он. — Ферма, которую ты строила. Мельница. Яблони. Оранжерея.

— Оранжерею я восстановила, — сказала она. — Не построила. Разница есть.

— Элара…

— Ты хочешь, чтобы я вернулась, — сказала она, — потому что я жена.

— Потому что я хочу, чтобы ты вернулась.

— Это не одно и то же?

— Нет, — сказал он. — Не одно и то же.

Марин кашлянула за прилавком — деликатно, с видом человека, которому внезапно понадобилось проверить что-то на заднем дворе.

— Выйдите, — сказала она им обоим. — Там двор. Мне здесь работать.

Задний двор был небольшим — старая яблоня, поленница у забора, бочка с замёрзшей водой. Снег лежал нетронутым. Элара встала у яблони, он — в нескольких шагах.

Холодно было — она не взяла плащ, он держал свой в руках.

— Ты мёрзнешь, — сказал он.

— Ничего, — сказала она.

Он шагнул — протянул плащ. Она взяла, потому что действительно было холодно, и накинула на плечи. Плащ пах дорогой и его магией — тем теплом, которое она знала.

Это было неудобно.

— Говори, — сказала она.

— Я уже говорил, — сказал он. — В усадьбе. Всё сказал.

— Нет, — сказала она. — Не всё.

— Тогда говори ты.

Она смотрела на замёрзшую бочку. На тёмную воду подо льдом — магия чувствовала её, холодную, застывшую. Воде зимой тяжелее, но она не исчезает. Просто меняет форму.

— Хорошо, — сказала она.

Подняла взгляд на него.

— Ты хотел меня сломить, — сказала она — тихо, ровно, без злости в голосе, потому что злость она отработала давно, в ночи у Марин, в оранжерее, на дороге сюда. — Это был план. Не потому что я плохо думаю о тебе — просто это факт, ты сам это признал. Непокорная дичь, которую интересно объездить. — Она не отвела взгляда. — Ты рассказывал это ей. Писал письма. Подробно, с интересом человека, которому удаётся что-то сложное.

Он молчал.

— И ты делал всё правильно, — продолжала она. — Яблоня, разговоры про магию, библиотека, охотничий дом. Ты умеешь разговаривать, ты умеешь слушать, ты умеешь быть рядом так, что человек думает — вот. Вот это настоящее. — Голос у неё был ровным. Она следила за ним тщательно. — Самое страшное — не то, что ты это делал. Самое страшное — что я поверила.

Он не двигался. Смотрел на неё.

— Я стояла в охотничьем домике под дождём, — сказала она, — и твоя рука лежала на моей руке, и ты говорил про запах горелого дерева с детства, и я думала — вот человек. Настоящий. Который выбрал именно меня. — Она остановилась на секунду. — Ты же понимаешь, что это значило. Не потому что я наивная. Я не была уверена, что меня вообще когда-нибудь выберут. Не потому что положено — а потому что захотят именно меня.

Что-то изменилось в его лице.

— И это было так хорошо, — сказала она, — что я забыла, с чего всё началось. Забыла, что ты ехал по договоренности отцов. Забыла, что там было всё частично из мести. Забыла про письма каждую неделю. Просто — забыла. Потому что охотничий домик был настоящим, и первая ночь была настоящей, и ты не одна — это я до сих пор слышу.

Она замолчала.

Двор был тихим. Яблоня над ней стояла голая — терпеливая, как и та, у которой он учился чувствовать магию. Снег лежал ровно.

— Я не прошу тебя объяснять, — сказала она наконец. — Ты объяснял. Я слышала. — Пауза. — Я просто хочу, чтобы ты знал: я это помню. Всё — и хорошее, и то, с чего началось. Обе вещи одновременно. — Она посмотрела ему прямо в глаза. — И ты это тоже помни, когда будешь говорить про права мужа и про возвращение домой.

Тишина.

Долгая, настоящая тишина, в которой не было ни слова — потому что слов не было. У него не было аргументов. Она видела это — первый раз за всё время, что знала его, у него не было что сказать.

Он стоял и смотрел на неё.

На его лице было что-то, что она не видела раньше — или видела, но не называла. Что-то уязвимое, некрасивое, не то лицо, которое носят публично. Что-то, что бывает у человека, который понял что-то важное про себя и это понимание неприятно.

— Элара, — сказал он наконец. Тихо.

— Да.

— Мне нечего сказать, — сказал он. — Не потому что нечего — потому что всё, что я скажу, будет меньше того, что ты сказала.

Она смотрела на него.

— Я знаю, что это началось неправильно, — сказал он. — Я знаю, что письма были. Я знаю, что ты слышала разговор у конюшни и что это была правда. — Пауза. — И я знаю, что охотничий домик тоже был правдой. Обе вещи одновременно — ты права. — Он смотрел прямо. — Я не знаю, как одно существует рядом с другим. Но существует.

— Я знаю, — сказала она. — Я жила с этим несколько недель.

— Да, — сказал он.

Молчание снова — другое, чем раньше. Не острое. Просто — тихое.

— Возвращайся, — сказал он. — Не потому что ты жена. Потому что я прошу. Я хочу этого. Ты говоришь со мной, ты в месте, которое я проверил первым делом — ты хотела, чтобы я тебя нашел. Я вернулся в усадьбу, тебя там не было, твоя записка… Я нашел ее только утром, когда скинул со стола всё, что там было. Под книгой лежала твоя записка. Я не мог дышать с момента, когда понял, что ты уехала.

Пауза.

— Речь не про меня. Я знаю, что тебе было больно. Этого всего не должно было случиться. Это была игра, легкая, интересная, когда мы подходим все ближе и ближе друг к другу. Я был уверен, что ты всё поняла, когда я вернулся из столицы и ты пришла ко мне сама - я был уверен, что ты всё поняла!

Она смотрела на него долго.

Думала: я устала. Это было честно — она устала бегать, устала прятаться, устала жить у Марин с этим вопросом, который не закрывался. Устала от парка с боковыми аллеями и от того, что проверяла звук у зелёной двери.

Думала: это не значит, что я простила. Это значит — устала.

Думала: может быть, это одно и то же. Может быть, нет.

— Хорошо, — сказала она наконец.

Он смотрел на неё — без торжества. Просто смотрел.

— Мне нужно собраться, — сказала она. — Попрощаться с Марин. Завтра утром.

— Я подожду, — сказал он.

— Я знаю, — сказала она. — Ты умеешь ждать.