Неделя пролетела как один долгий, выматывающий день из жизни. Максим каждый день приходил на завод затемно, уходил, когда звёзды уже гасли. Цех оживал, появились люди, загудели станки, запахло маслом и металлом, ну и как всегда потом. Эти стены, казалось, вспоминали свою былую жизнь и радовались возвращению хозяина, который их строил.

Каждое утро начиналось одинаково: пять часов утра, подъём, быстрый завтрак, поцелуй Натальи, и на завод. Дети ещё спали, когда он выходил из дома. Лариса так и не привыкла, что папа уходит рано, но уже не плакала, только смотрела большими глазами и шептала: «Ты вернёшься?» — «Вернусь, доченька». Ванятка, наоборот, просыпался сам, стараясь не пропустить момент, когда отец выходит. Он провожал его до калитки, иногда бежал до угла, махал рукой. Максим махал в ответ и ускорял шаг.

Федотыч встречал его у проходной с неизменной метлой, которую уже давно не использовал по назначению, просто держал в руках, по привычке или вместо трости. Пётр и Семён уже грели станки, проверяли механизмы. К концу первой недели к ним присоединились ещё четверо: двое токарей, фрезеровщик и сварщик. Все старые кадры, уволенные ещё при Ежове, разбросанные по городу, работавшие кто дворником, кто грузчиком, кто на стройке. Услышав, что Егоров вернулся и набирает людей, они сами пришли, не дожидаясь вызова.

— Товарищ Егоров, — сказал один из них, пожилой сварщик дядя Гриша, — мы наслышаны. Мы с тобой, хоть на голом энтузиазме. Станков нет, инструмента нет — руками будем делать. Всю жизнь руками работали.

— Руками и сделаем, — ответил Максим. — А станки будут. Козырев обещал.

В понедельник, 12 июня, в цехе работало уже двенадцать человек. Максим разделил их на две бригады по шесть человек в каждой бригаде. Первая бригада занималась сборкой стенда (необходимо было собрать еще три стенда) и подготовкой стапелей, вторая восстановлением инструмента и наладкой станков. Командовать обеими он поставил Кошкина.

— Михаил Ильич, — сказал Максим, собрав всех в середине цеха, — слушай сюда. Ты теперь за всё отвечаешь. Люди, графики, дисциплина, порядок на рабочих местах. Я буду в кабинете, чертежи восстанавливать. Если что ко мне. Если я в цехе ко мне тоже. Но чтобы без паники.

— Справлюсь, — ответил Кошкин. — Только вы уж побыстрее с бумагами. Народ работать хочет, а без чертежей, что без рук.

— Постараюсь.

Следующие несколько дней Максим почти не выходил из кабинета. На столе перед ним лежали уцелевшие чертежи: пожелтевшие, потрёпанные, с масляными пятнами и порванными краями, но ещё читаемые. Часть из них удалось спасти, они лежали в сейфе, который не вскрыли даже при обыске. Другие приходилось восстанавливать по памяти. Максим чертил, правил, вычёркивал, снова чертил. Иногда он злился, комкал лист и кидал в угол. Потом доставал новый и начинал заново.

Т-34–85 — так он называл новый танк в своих заметках. Восемьдесят пять миллиметров — пушка, которая должна была пробивать любую броню, какую только могли придумать немцы. Но пока пушки не было (ее должны были привезти чуть позже), и Максим закладывал конструкцию с запасом: башня с увеличенным погоном, усиленная подвеска, более мощный двигатель. Чертежи первого Т-34 были громоздкими, с множеством лишних деталей, которые усложняли производство и ремонт. Максим помнил, как в его будущем люди удивлялись, что в танке было почти пятьсот деталей, которые можно было смело убрать, и никто бы не заметил. И он убирал. Вычёркивал одну за другой, упрощал узлы, унифицировал крепления, объединял функции.

— Ты что, Егоров, — спросил заглянувший на огонёк Кошкин, — танк решил в телегу превратить?

— В надёжную телегу, — ответил Максим, не отрываясь от бумаги. — Которая не ломается на марше и чинится кувалдой. И кстати, без пятисот лишних деталей, точнее не лишних, но без которых возможно обойтись, чтобы в нужное время, в нужный час можно было выдать до 20 000 танков.

— 20 000? — не понял Кошкин.

— Не обращай внимания, — отмахнулся Максим. — Работай давай.

Среда, 14 июня. В цех приехал Козырев. Не один, а с двумя грузовиками, накрытыми брезентом. Максим, услышав шум моторов, выскочил из кабинета, чуть не сбив с ног Федотыча.

— Егоров! — крикнул Козырев, спрыгивая с подножки. — Принимай гостинцы!

Брезент сдёрнули. Под ним оказались три станка: токарный, фрезерный и сверлильный. Новенькие, с иголочки, пахнущие смазкой и свежим металлом. Краска блестела, механизмы блестели, даже бирки ещё не оторвали. Максим обошёл их, провёл рукой по станинам, заглянул в механизмы, пощупал резцы. Сердце билось часто-часто, как у мальчишки перед первым свиданием.

— Откуда? — спросил он, не веря своим глазам.

— С завода в Новосибирске, — ответил Козырев. — Берия лично звонил директору. Сказал: «Отдай лучшие, Егорову. Под расписку». Директор, конечно, упирался, но куда ему против наркома? Отдал.

— Под расписку? — усмехнулся Максим.

— А ты думал, за так? Война войной, а учёт никто не отменял. Ты уж подпиши, чтобы у меня документ был.

Максим подписал. Тут же, на капоте грузовика.

Станки установили в цехе, подключили к электричеству. Пётр и Семён крутили их, проверяли биение, настраивали подачу. Федотыч гладил станины, как живых.

— Красота, — сказал он. — Теперь поработаем на славу.

— Через неделю ждём ещё три, — добавил Козырев. — Фрезерный, строгальный и ещё один токарный. А там, глядишь, и остальное подтянется. Из Москвы обещали прислать копировальный станок для шестерён.

— Спасибо, Козырев, — сказал Максим. — Ты не представляешь, что это для нас значит.

— Представляю, — ответил майор. — Потому и помогаю.

В четверг, 15 июня, приехал Кузьмин. Тот самый инженер, который когда-то работал над ходовой частью Т-34. Он вышел из поезда осунувшимся, седым, но с живыми, цепкими глазами. Увидев Максима на перроне, улыбнулся, протянул руку.

— Егоров, здорово — сказал он. — А я уж думал, не свидимся.

— Свиделись, — ответил Максим. — Ты как, согласен работать?

— А куда мне деваться? — Кузьмин усмехнулся. — На Урале тоже заводы есть, но там без тебя. А здесь ты. И здесь я нужен.

— Очень нужен, без тебя никак.

Они поехали на завод. Кузьмин осмотрел цех, станки, стенд, потрогал металл, покачал головой.

— Мало, — сказал он. — Но ничего. Начнём с малого.

В пятницу, 16 июня, приехал Воронцов. Загорелый, осунувшийся, с глубокими морщинами на лице, которых раньше не было. Глаза, однако, были прежними: умными, внимательными, с лёгкой хитринкой. Он вошёл в кабинет Максима, остановился на пороге.

— Егоров, — сказал он. — Живой?

— Живой, — ответил Максим, поднимаясь из-за стола. — И ты живой. Садись, рассказывай.

Воронцов сел на табурет, оглядел кабинет.

— Говорят, ты тут заново всё начинаешь. С нуля.

— Почти с нуля. Стенд готов, станки привезли. Чертежи восстанавливаю. Теперь нужны люди и время.

— Людей я привёз, — сказал Воронцов. — Точнее, они сами поедут следом. Человек десять из наших, старых. Кто на Урале был, кто в Сибири. Узнали, что ты вернулся, едут. Сказали передать привет и что не подведут.

— Отлично, — Максим хлопнул его по плечу. — Завтра знакомься с бригадами. Кошкин будет командовать, ты его заместителем. Вместе наладите производство.

— А ты?

— А я — чертежи. И «Катюши» ждут. И полигон. Дел хватает.

В субботу, 17 июня, Максим наконец закончил чертежи. Он сидел в кабинете до полуночи, проверял каждый узел, каждую размерность, каждую сварку. Потом откинулся на спинку стула, посмотрел на стопку листов и выдохнул.

— Готово, — сказал он вслух.

Кошкин, зашедший за чем-то, замер.

— Все чертежи?

— Все. Т-34–85. Корпус, башня, ходовая, двигатель, вооружение. И без лишних пятисот деталей, которые только мешали.

— Пятьсот? — Кошкин присвистнул. — Ты серьёзно?

— Абсолютно. Упростил всё, что можно. Теперь танк будет собираться вдвое быстрее.

— Покажи.

Максим развернул верхний лист. Кошкин склонился, повёл пальцем по линиям. Молчал долго, потом поднял голову.

— Это гениально, Егоров. Откуда ты это взял?

— Голова, — усмехнулся Максим. — Иногда думать полезно.

В ту субботу вечером Максим пришёл домой пораньше, впервые за неделю. Дети ещё не спали. Лариса сидела на коленях у Натальи, Ванятка читал книжку про танки.

— Папа! — закричали они хором.

Максим обнял их, расцеловал, подбросил обоих вверх, сначала Ванятку, потом Ларису.

— Ты сегодня добрый, — заметила Наталья.

— Я сегодня счастливый, — ответил он. — Чертежи готовы. Завод оживает. Скоро начнём собирать первый танк.

— А Катюши? — спросил Ванятка, оторвавшись от книги.

— И Катюши будут.

Наталья поставила на стол ужин. Ели долго, говорили о пустяках, смеялись. Лариса всё не отпускала отца, сидела у него на коленях и ковыряла вилкой в тарелке.

— Пап, а ты правда никуда не уедешь?

— Правда, доченька.

— И обещаешь?

— Обещаю.

В воскресенье, 18 июня, Максим наконец позволил себе выспаться. Проснулся от запаха пирогов, Наталья пекла его любимые, с капустой. Ванятка уже убежал на улицу, Лариса сидела на кухне, болтала ногами и смотрела, как мама колдует у печки.

— Папа, а мы сегодня пойдём гулять? — спросила она.

— Пойдём. Куда хочешь?

— На Енисей. Хочу посмотреть на кораблики.

— Пойдём на Енисей.

День пролетел незаметно. Они гуляли по набережной, смотрели на баржи и пароходы, кормили уток хлебом. Лариса держала отца за руку и не отпускала. Ванятка бежал впереди, кричал, что будет капитаном или танкистом, точно ещё не решил.

— Будешь и тем, и другим, — сказал Максим. — Сначала танкистом, а потом, когда война кончится, капитаном.

— А война будет? — серьёзно спросил мальчик.

— Будет. Но мы к ней готовимся. Поэтому ты учись, помогай нам на заводе, и всё будет хорошо.

Вечером, когда дети уснули, Максим и Наталья сидели на крыльце. Тепло, тихо, где-то вдалеке лаяли собаки, светили огни завода.

— Ты счастлив? — спросила Наталья.

— Да, — ответил он. — Впервые за три года.

— А война не пугает?

— Пугает. Но когда я вижу, что мы делаем, что у нас получается — страх уходит. Мы готовы. И будем готовы ещё лучше.

Она прижалась к нему, и они долго смотрели на звёзды.

А завтра — снова на завод. Впереди — новые станки, новые люди, новые чертежи. И война, которая уже стояла на пороге. Но сейчас, в этот вечер, они были вместе. И этого было достаточно.