«О матерь гор, царица облаков,

Порфира солнца и венец луны, Нет сокрушительнее слов твоих,

Нет смертоносней этих алебард!» —

Так я велеречиво к ней взывал.

Не над собой ли я шутил, шутник? —

О бедный, недомыслящий тростник!

Кипящих дум прибой выносит вверх

Её улыбки радугу. И вот

Безудержней ещё и солоней

Из глаз моих фонтан печали бьёт.

Багряная над морем золотым

Мчит птица, голосов родных ища

Средь гула волн, и крыльев, и ветров.

Найдёт – и изольётся как поток.

Расправить этот скомканный листок?

Я тот богач, который, как весну,

Приветствует наследников своих,

Приветственным печалясь голосам,

Ведь после лета не бывать весне.

Как можешь ты наивно доверять

Какой-то праздной звёздной глубине?

Напрасно ли на берегу Янцзы

Сидели Кун Фу-цзы и Лао-цзы,

Поглаживая бороды свои?

Я не хочу играть банальных гамм,

Описывая роскошь чёрных кос,

Красавиц Утамаро туалет,

Причёски башенные батских дам.

Увы! Вотще ль трудился куафёр,

Коль нам ни прядки рок не сохранил?

Зачем же ты опять встаёшь – свежа,

В дожде волос – над сумраком могил?

Плод нашей жизни, соком налитой,

На землю падает, отяжелев.

Когда была ты Евою в раю,

Он не горчил, блаженный дар небес.

Он книгой был, учившей слову «шар»

Не хуже черепа, – и слову «свод»,

И возвращенью в прах земной учил,

Превосходя смиренный череп в том,

Что суть его опасней и хмельней

Того, что в черепе заключено.

Безумец, кто шутить посмеет с ней!

Горит, как ярь, закатная звезда.

Она была для юных возжена —

Для пылких женихов и томных дев,

Полынным мёдом пахнущих. Любовь

Крепит оплот слонов и черепах.

А мне светляк, мигающий в кустах,

Отсчитывает пульс докучных дней.

Ты помнишь, как кузнечики в траве

Перед тобой сновали, как родня,

Когда впервые ощутила плоть

Столь близко этот бедный сор и прах?

Художник в сорок лет вполне созрел,

Чтоб рисовать туманные пруды,

Где все цвета эфира и воды

Смесились в самый серый, прочный цвет.

А у любви оттенков и цветов

Так много, что не хватит ярлыков

Классифицировать любой каприз.

Когда ж классификатор станет лыс —

Капризы все ужмутся в краткий курс,

Читающийся эмигрантом из

Того, что минуло, в то, что пройдёт, —

Про Гиацинта новый анекдот.

Спускается небесный караван

С заоблачных, засолнечных высот,

На мулах колокольчики звенят.

Погонщики ведут их не спеша,

Пока центурионы ржут взахлёб

И кружками колотят по столам.

Истолкованье притчи таково:

Прольётся или нет нектар небес —

Нектар земной всегда и пьют, и льют.

Но Деву Незакатной Красоты

Едва ли эти мулы привезут.

В любви я, как астролог, зрю аспект

Особый, предначертанный душе,

Чьи стадии – цвет, завязь, плод и смерть.

Сей образ тривиален, но правдив.

Мы отцвели. Мы, стало быть, плоды.

Две тыквы жёлтые, что на лозе

Созрели и надулись как шуты,

Явив заре, что холодом горит,

Пупырчатые, толстые бока.

Над нами посмеются облака,

И ливень унесёт в канаву гнить.

В стихах, кипящих яростью борьбы,

Неистовых, жестоких и прямых,

Как мысли пехотинца, что в бою

Пытает жизнь и смерть, – приди, восславь

Сорокалетье, заповедник чувств!

О сердце вещее, не уставай

Фантазиями разрастаться вширь!

Я допрошу все звуки, все слова,

Чтоб принести ей в дар, как трубадур,

Достойный гимн. Ужели не найду

Бравурный и блистающий финал?

Эстет нароет у себя в стихах

Мистических источников и струй,

Чтоб как-то спрыснуть пересохший грунт.

Я по сравненью с ним простолюдин —

Мне не вкушать в магических садах

Серебряных и золотых плодов,

Но верю я: есть дерево одно —

С вершиной одинокой и сквозной,

Шумящей средь заоблачных высот;

Раз в жизни может птица долететь

До той вершины – если повезёт.

Не куклы мы, чтоб всякая рука

От страсти заставляла нас пищать.

Наоборот, по прихоти судьбы

Смеёмся мы, и плачем, и хрипим,

Впадаем в ликованье и в тоску,

И в рифму говорим не оттого,

Что нас измучил основной инстинкт.

Вчера, под размерцавшейся луной,

Средь лилий, окруживших водоём, —

Ты помнишь, как внезапно нас настиг

Ликующих лягух утробный хор?

А сизый голубь в синеве кружит,

За кругом круг, над охрою равнин.

А белый голубь падает к земле,

Устав парить. Как сумрачный раввин,

Я смолоду усердно изучал

Природу человека и нашёл,

Что люди – мясо в мясорубке дней.

А ныне я, как розовый раввин,

Вникаю в суть любви. Я вижу в ней

Стремленье, трепыханье и полёт.

Но тень её к земле упорно льнёт.