Алиса очнулась оттого, что кто-то за стеной кареты сказал:

— Если новая гувернантка умрёт до Совета, виноватым сделают конюха. А мне ещё детей кормить.

Второй голос, женский и сиплый от холода, ответил негромко:

— Не умрёт. Такие, как она, долго держатся. Их не совесть греет, а расчёт.

Карета качнулась, колёса хрустнули по насту, и Алиса резко открыла глаза.

Сначала она увидела потолок — низкий, обитый потемневшей кожей, с медными заклёпками по углам. Потом — меховую накидку на своих коленях. Чужие тонкие пальцы, стиснувшие край этой накидки так крепко, что побелели костяшки. На пальцах блеснуло кольцо с синим камнем, холодным, как кусочек зимнего неба.

Не её кольцо.

Не её руки.

И уж точно не её карета.

Алиса попыталась вдохнуть глубже, но воздух обжёг грудь ледяной сыростью. За узким оконцем металась белая мгла. Ветер бился о дверцу, будто хотел сорвать её с петель и вытащить наружу всё живое.

Она сидела одна. Напротив — пустая лавка, на ней кожаный саквояж, перевязанный серой лентой. Рядом лежала папка из плотного пергамента. На верхнем листе крупным наклонным почерком было выведено:

Алисандра Вейр. Гувернантка. Допущена к службе в Северном княжеском доме до решения Совета рода.

Алиса прочитала раз.

Потом второй.

На третий раз буквы не стали ни понятнее, ни добрее.

— Алисандра, значит, — прошептала она, и собственный голос показался ей чужим: ниже, мягче, с лёгкой хрипотцой.

Карета остановилась так резко, что Алиса едва не ударилась плечом о стенку. Снаружи фыркнули лошади. Цепи упряжи звякнули протяжно, почти жалобно.

— Приехали, госпожа Вейр! — крикнул кто-то. — Северные ворота!

Госпожа Вейр.

Алиса закрыла глаза на мгновение. Только на одно. Внутри всё ещё пыталось удержаться за прежнюю жизнь — за тёплый подъезд, мокрый снег на асфальте, спешку, ключи в кармане, недописанное сообщение, свет фонаря, отражённый в чёрной луже.

Потом — белая пустота.

И вот теперь это.

Она не закричала. Не бросилась на дверцу. Не стала требовать объяснений у чужих людей в чужом мире, где за окном вместо дороги чернели зубцы стен, а над ними висел замок, похожий не на здание, а на приговор.

Сначала надо понять, где ты.

Потом — кто рядом.

Потом — чего от тебя ждут.

Это правило работало с испуганными детьми. Возможно, с новым миром оно тоже сработает.

Дверца распахнулась. Внутрь ворвался снег.

На пороге стоял мужчина в дорожном тулупе, с красным от мороза лицом и виноватыми глазами. Он протянул руку, но тут же отдёрнул, словно вспомнил, что прикасаться к гувернантке княжеского дома может оказаться опаснее, чем к раскалённому железу.

— Осторожнее, госпожа.

Алиса ступила на подножку.

И замерла.

Снежный замок стоял на скале.

Не белый, как она ожидала, а тёмный, почти чёрный, с прожилками льда на стенах. Высокие башни поднимались в мутное небо, и ветер тянул между ними протяжный вой, будто где-то наверху плакала огромная невидимая птица. У ворот горели синие огни. Не факелы — холодное пламя в каменных чашах. Оно не давало тепла, только подчёркивало, как глубоко здесь укоренилась зима.

По обе стороны ворот стояли стражники в серых плащах. Лица неподвижные. Взгляды — на Алису, но без любопытства. Скорее с осторожностью. Так смотрят на вещь, которую привезли по приказу, но никто не рад, что она теперь будет храниться в доме.

— Быстрее, — сказала женщина у ворот. — Здесь не место для долгих поклонов.

Она была высокая, сухая, в чёрном платье без единой лишней складки. Седые волосы убраны под тёмный чепец. На поясе — связка ключей. В её лице не было возраста, только порядок. Такой порядок, который не просит согласия.

Алиса сразу поняла: управляющая.

— Леди Берта? — осторожно спросила она, надеясь, что имя всплывёт из какого-нибудь документа в папке.

Женщина чуть приподняла бровь.

— Значит, память при вас. Уже хорошо.

Вот как.

Значит, настоящая Алисандра Вейр должна была знать эту женщину. Или хотя бы ждать встречи с ней.

Алиса опустила взгляд, будто поправляла мех на плечах.

— Дорога была долгой.

— Здесь все дороги долгие, госпожа Вейр. Особенно те, что ведут в этот дом.

Леди Берта развернулась и пошла первой. Алисе пришлось следовать за ней через ворота.

Как только она пересекла линию между двумя каменными столбами, в воздухе что-то дрогнуло. Не звук, не ветер, не тень. Скорее чувство, будто невидимая холодная ладонь провела по лицу, проверяя: своя или чужая.

Синие огни на миг стали ярче.

Стражники переглянулись.

Леди Берта остановилась, но не обернулась.

— Идите, госпожа Вейр.

Алиса пошла.

Внутренний двор оказался огромным и пустым. Снег лежал ровными пластами, нигде не тронутый детскими следами, собачьими лапами или суетой слуг. Только прямая дорожка от ворот к парадной лестнице была очищена до тёмного камня. По краям дорожки стояли статуи волков, вытесанные так искусно, что казалось: стоит моргнуть, и каменные морды повернутся вслед.

Один волк был повреждён. У него не хватало уха, а на груди виднелась трещина в форме молнии.

Алиса непроизвольно задержала взгляд.

— Не советую интересоваться тем, что вас не касается, — бросила леди Берта, не замедляя шага.

— Я ещё не поняла, что меня касается.

— Дети.

Это слово прозвучало здесь слишком резко.

Не тепло. Не тревожно.

Как приговор.

У парадной лестницы их ждали ещё двое слуг: молодой лакей с опущенными глазами и женщина средних лет в сером фартуке. У женщины дрожали руки, хотя она стояла в меховой накидке. Когда Алиса приблизилась, служанка перекрестила пальцы странным знаком — быстро, почти незаметно.

Леди Берта заметила.

— Марта.

Служанка побледнела.

— Простите, миледи.

— Госпожа Вейр не привидение.

— Да, миледи.

— И не спасительница.

Марта опустила голову ещё ниже.

Алиса сделала вид, что не услышала последней фразы. Иногда лучший способ получить больше информации — не показать, что ты уже что-то заметил.

Внутри замок пах камнем, воском и морозом. Не тем уютным морозом, который остаётся на варежках после прогулки, а старым, въевшимся холодом. Он жил в стенах, в ступенях, в гобеленах, в длинных коридорах, где каждое движение отзывалось глухим эхом.

Леди Берта вела Алису через главный холл. Над лестницей висел огромный портрет мужчины в серебряных доспехах. Его глаза были выцветшими, почти белыми. На руках он держал младенца, завёрнутого в мех.

Под портретом — девиз, вырезанный на камне:

Север помнит тех, кто держит клятву.

Алиса прочитала и ощутила странный укол под рёбрами. Не страх. Скорее предупреждение.

— Ваши комнаты во втором крыле, — сказала леди Берта. — Классная зала рядом с детской галереей. В западное крыло без разрешения не входить. В башню княгини не подниматься. В родовую часовню не спускаться. У северных дверей после заката не задерживаться.

— Впечатляющий список для человека, который приехал учить детей.

Леди Берта наконец остановилась и посмотрела на неё прямо.

Глаза у управляющей были светло-серые, острые. Они не изучали — взвешивали.

— Вы приехали не учить, госпожа Вейр.

Алиса молчала.

— Вас наняли, чтобы дети князя не сорвали Совет рода. Чтобы они были чисто одеты, молчаливы, спокойны и не появлялись там, где их появление может вызвать вопросы. Вы будете следить, чтобы они ели, спали, сидели в отведённых комнатах и не пугали гостей.

— Не пугали? — тихо повторила Алиса.

Леди Берта сжала губы.

— Совет через восемь дней. Если всё пройдёт благополучно, вы получите расчёт и покинете замок.

— А если нет?

Управляющая посмотрела в сторону длинного коридора, уходящего вправо. Там не было ни слуг, ни света, только ряд закрытых дверей и тёмные портреты на стенах.

— Тогда никто не будет думать о вашей плате.

В коридоре что-то звякнуло.

Марта, шедшая позади с саквояжем, вздрогнула так сильно, что чуть не выронила его.

Алиса обернулась.

— Там дети?

— Дети находятся в безопасном крыле.

— Для кого безопасном?

Леди Берта не ответила сразу. В этом молчании было больше, чем в любой фразе.

— Вы задаёте много вопросов для женщины, которой нечего доказывать.

— А мне нечего доказывать?

— Это станет ясно после первой встречи с князем.

Они поднялись по широкой лестнице. Под ногами лежала ковровая дорожка с узором из серебряных ветвей. Алиса провела пальцами по перилам — камень оказался ледяным. Не холодным от зимы, а словно внутри него текла замёрзшая река.

У второго пролёта она заметила маленький след на ковре.

Детская ступня.

Босая.

След был почти незаметен, будто тот, кто бежал здесь, касался пола едва-едва. Узор инея тянулся от него тонкой серебряной прожилкой.

Алиса остановилась.

— Госпожа Вейр, — сухо сказала леди Берта. — Не отставайте.

— Ребёнок ходил босиком.

— В этом доме много старых следов.

— Этот свежий.

Управляющая медленно повернулась.

— В этом доме, — произнесла она тише, — вам будет легче прожить, если вы не станете видеть всё, что попадается на глаза.

Алиса подняла на неё взгляд.

— А детям легче от этого станет?

Впервые на лице леди Берты что-то дрогнуло. Не жалость. Не одобрение. Усталость.

— Детям в этом доме уже давно не бывает легко.

Она пошла дальше.

Комната Алисы оказалась просторной, но неприветливой. Узкая кровать под тяжёлым пологом, письменный стол у окна, камин, в котором едва теплились угли, шкаф, зеркало в резной раме. На столе стоял кувшин с водой, рядом — медный таз. У окна лежал снег, набившийся в щель между рамами, хотя стекло казалось целым.

Марта поставила саквояж на скамью и тут же попятилась.

— Спасибо, — сказала Алиса.

Служанка вскинула глаза. Удивлённо. Почти испуганно.

— Госпожа?

— Спасибо, что принесли.

— Да… конечно, госпожа.

Леди Берта заметила этот короткий обмен и поджала губы.

— Ужин будет подан в малой столовой. До встречи с князем вам лучше привести себя в порядок.

Алиса посмотрела в зеркало.

И не сразу смогла двинуться.

Из глубины старого стекла на неё смотрела незнакомая женщина. Темноволосая, бледная, с тонким лицом и тёмно-синими глазами. Красивая — не мягкой красотой, а тревожной, колкой. На вид около тридцати. Чуть впалые щёки. Губы сжаты так, будто их хозяйка привыкла либо молчать, либо говорить неприятную правду.

Алисандра Вейр.

Гувернантка.

Женщина, о которой в этом замке уже имели мнение.

И это мнение, судя по взглядам, не сулило ничего хорошего.

— У вас есть вопросы? — спросила леди Берта.

Сотня.

Почему я здесь? Где настоящая Алисандра? Что произошло с детьми? Почему их боятся? Кто решил, что гувернантка нужна только до Совета? И почему у меня ощущение, будто этот замок ждал не её, а именно меня?

Вслух Алиса сказала:

— Как зовут детей?

Леди Берта чуть склонила голову.

— Наследник Эйран. Семь лет. Княжна Мира. Пять.

— Что они любят?

Марта у двери тихо втянула воздух.

Управляющая посмотрела на Алису так, словно та спросила не о детских вкусах, а о государственном преступлении.

— Их предпочтения не имеют значения.

— Для меня имеют.

— Для вас должны иметь значение правила.

— Дети без предпочтений — это уже не дети, леди Берта. Это мебель, которую переставляют перед приездом гостей.

В комнате стало тише.

Слишком тише.

Даже огонь в камине будто сжался.

Леди Берта не повысила голос. От этого её слова прозвучали ещё холоднее:

— Ваша предшественница тоже любила говорить о детях так, будто они обычные.

— И где она теперь?

Марта охнула едва слышно.

Леди Берта медленно подошла ближе. От неё пахло снегом и ключами — если у металла, веками отпирающего чужие двери, мог быть запах.

— Слушайте внимательно, госпожа Вейр. Наследник Эйран однажды заморозил все окна в восточной галерее изнутри. Не снаружи, где ветер, а изнутри, где стояли люди. Княжна Мира заставила зеркала в бальном зале показать лица тех, кто давно похоронен в родовом склепе. В ночь смерти княгини оба ребёнка были в башне. После этого три гувернантки уехали до конца месяца. Одна не смогла говорить с детьми. Одна перестала узнавать своё отражение. Третья вышла к воротам босиком и смеялась, пока её не увезли домой.

Алиса слушала, не перебивая.

Страшные истории всегда рассказывают так, чтобы слушатель смотрел не туда.

— А что с ними делали перед тем, как это случалось? — спросила она.

Леди Берта замолчала.

— Что им говорили? Кто был рядом? Их наказывали? Запирали? Пугали Советом? Сравнивали с матерью?

— Вы не понимаете.

— Так объясните.

— Нет. — Управляющая отступила к двери. — Объяснять вам будет князь. А я скажу только одно.

Она задержалась на пороге и впервые за всё время произнесла не приказ, а предупреждение:

— Не смотрите детям в глаза, если хотите прожить дольше недели.

Дверь закрылась.

Марта не ушла сразу. Стояла с опущенной головой, мнала край фартука.

Алиса посмотрела на неё через зеркало.

— Вы тоже так думаете?

— Мне не положено думать, госпожа.

— Удобное правило.

Служанка подняла взгляд. В нём мелькнуло что-то почти живое.

— Не здесь.

— А где положено?

— Там, где за мысли не лишаются места.

Алиса медленно повернулась к ней.

— Мира и Эйран правда опасны?

Марта долго молчала. За дверью прошли шаги, потом стихли. Служанка прислушалась и только после этого ответила:

— Они дети.

Сказано было просто. Но в этом простом ответе оказалось больше правды, чем во всех страшных рассказах леди Берты.

— Они кричат? — спросила Алиса.

— Иногда.

— Ломают вещи?

— Иногда.

— Боятся?

Марта закусила губу.

— Всегда.

Алиса кивнула. Вот теперь картинка начала приобретать очертания.

Опасные дети.

Запертое крыло.

Совет рода.

Князь, которому нужна гувернантка не для воспитания, а для вида.

Двор, который ждёт, что дети ошибутся.

— Когда я их увижу?

— Если князь разрешит, завтра утром.

— А если не разрешит?

— Тогда лучше не спрашивать второй раз.

Алиса почти улыбнулась.

— Боюсь, это у меня плохо получается.

Марта испуганно посмотрела на дверь.

— Здесь не любят смелых женщин.

— Тогда почему наняли гувернантку?

— Потому что трусливые не доезжали до ворот.

Ответ вышел неожиданно сухим, почти острым. Марта сама испугалась собственной дерзости, поклонилась и выскользнула в коридор, оставив Алису одну.

Тишина навалилась сразу.

Алиса подошла к окну. За стеклом темнел двор. Ветер гнал снег по камням, словно заметал следы ещё до того, как кто-то успевал их оставить. В одном из дальних окон напротив мелькнул слабый свет. Потом ещё один. Затем оба погасли.

Она приложила пальцы к холодному стеклу.

Где-то там были дети.

Не чудовища. Не проклятие. Дети.

Семь и пять.

Она знала этот возраст. Знала, как ребёнок может молчать не потому, что ему нечего сказать, а потому что взрослые давно решили за него, что слышать не хотят. Знала, как смех становится защитой. Как взгляд в сторону — не упрямство, а попытка спрятаться. Как самое страшное слово для ребёнка не «наказание», а «опять».

Опять ты всё испортил.

Опять из-за тебя.

Опять ты не такой.

Алиса отдёрнула руку от стекла.

Нет. Сначала выжить. Потом разобраться.

Она открыла саквояж.

Внутри лежали аккуратно сложенные платья, бельё, гребень, несколько перчаток, тонкая книжка в кожаном переплёте и письма. Никаких личных мелочей, которые могли бы рассказать о хозяйке больше, чем документы. Ни ленточки, ни детского рисунка, ни засушенного цветка. Алисандра Вейр собиралась в княжеский дом так, будто ехала не жить, а выполнить поручение.

Алиса взяла верхнее письмо.

Печать была сломана. Текст короткий.

Госпожа Вейр,

ваша задача предельно проста: дети должны быть тихими до Совета. Не пытайтесь привязаться к ним. Не пытайтесь их понять. Не задавайте лишних вопросов о княгине. После завершения службы вы получите обещанное.

Подписи не было.

Только маленький знак внизу: белый круг, перечёркнутый тонкой линией.

Алиса нахмурилась.

Её наняли не как гувернантку. Её наняли как замок на дверь.

Но настоящая Алисандра доехала ли сюда? Или исчезла раньше? И почему вместо неё теперь сидит Алиса, с чужим лицом и чужим именем, в комнате, где стены словно прислушиваются?

Она спрятала письмо обратно.

К ужину её проводил тот самый лакей с опущенными глазами. Он шёл быстро, не разговаривал, но пару раз украдкой оглядывался, будто проверял, идёт ли она следом или уже растворилась в замковом холоде.

Малая столовая оказалась длинной комнатой с низким сводчатым потолком. На столе стояли приборы на одну персону. У стены горели свечи. Над камином висел портрет молодой женщины в белом платье. У неё были светлые волосы, мягкий овал лица и такие грустные глаза, что Алиса сразу поняла: княгиня.

Мать детей.

Она была написана рядом с окном, из которого виднелся сад. Летний сад. Зелёный, тёплый, невозможный для этого места.

Алиса подошла ближе.

На руках княгиня держала младенца, а рядом за её юбку цеплялся маленький мальчик. Художник поймал момент нежности: мальчик смотрел не в сторону зрителя, а на мать, с тем безусловным доверием, которое взрослые потом называют слабостью, пока не потеряют его навсегда.

— Не трогайте.

Голос прозвучал за спиной.

Алиса резко обернулась.

В дверях стоял мужчина.

Высокий, широкоплечий, в тёмном сюртуке, без украшений, без лишней роскоши. На первый взгляд он казался частью этого замка: тот же холодный камень, та же сдержанная сила, та же привычка молчать дольше, чем удобно собеседнику. Волосы тёмные, с серебристой прядью у виска. Лицо резкое, красивое не мягкостью, а опасной точностью черт. Глаза — серые, почти бесцветные.

Князь Рэйнар Снежный.

Алиса поняла это до того, как лакей у двери склонился почти до пояса.

— Ваша светлость.

Князь не посмотрел на слугу. Его взгляд был на Алисе.

Не изучающий.

Не заинтересованный.

Недоверчивый.

— Я не собиралась трогать портрет, — сказала Алиса.

— Здесь многие начинают с малого.

Она отступила от камина.

— А заканчивают?

— В зависимости от того, зачем приехали.

Хорошее начало. Тёплое. Почти домашнее.

Алиса сделала реверанс так, как успела подсмотреть у Марты. Не идеально, но достаточно, чтобы не выдать себя с первой минуты.

— Госпожа Алисандра Вейр, ваша светлость.

— Я знаю, кто вы.

«Сомневаюсь», — подумала Алиса.

Вслух сказала:

— Тогда вы знаете больше, чем я о вас.

Князь чуть прищурился.

Лакей у двери будто перестал дышать.

— Вам не сообщили, кому вы служите?

— Мне сообщили, что я буду гувернанткой.

— Вы будете надзирательницей.

Слово ударило резко.

Алиса не позволила себе отвести взгляд.

— Над детьми?

— Над наследниками, чьё поведение может решить судьбу княжества.

— Удобно. Когда дети ведут себя плохо, виноваты дети. Когда взрослые боятся за власть, это уже судьба княжества.

Тишина в столовой стала такой плотной, что свечи затрещали громче обычного.

Рэйнар медленно подошёл ближе. Он двигался без спешки, но пространство будто само уступало ему дорогу.

— Вам советовали быть дерзкой?

— Нет. Скорее наоборот.

— Тогда почему вы не последовали совету?

— Я пока не услышала совета, который помог бы детям.

При слове «дети» его лицо стало ещё холоднее.

Но Алиса заметила другое: пальцы князя на мгновение сжались. Быстро. Почти незаметно. Не злость — боль, загнанная слишком глубоко.

— Вы не знаете моих детей, госпожа Вейр.

— Поэтому хочу познакомиться.

— Завтра.

— Почему не сегодня?

— Потому что я так решил.

— Они знают, что я приехала?

— В этом доме стены разносят новости быстрее слуг.

— Значит, знают.

— Возможно.

— И ждут?

— Мои дети давно никого не ждут.

Вот это прозвучало не как приказ. Как усталость, которую он сам себе не простил.

Алиса смягчила голос:

— В таком возрасте дети всё равно ждут. Даже если делают вид, что нет.

Рэйнар смотрел на неё долго. Слишком долго.

— У вас есть собственные дети?

Вопрос ударил неожиданно.

Не потому, что был грубым. Потому что в прежней жизни Алиса слишком часто слышала его в разных формах. Снисходительно. Подозрительно. Будто право понимать ребёнка выдавалось только вместе с личной колыбелью.

— Нет.

— Тогда откуда такая уверенность?

— Из опыта.

— С какими детьми?

— С теми, от которых взрослые уставали раньше, чем успевали понять.

В его глазах мелькнуло что-то, но тут же исчезло.

— Красивые слова.

— Не очень. Просто правдивые.

Князь прошёл к столу, но не сел. Он стоял у высокого кресла, положив руку на спинку. Алиса заметила, что это место во главе стола, а приборы накрыты только для неё. Значит, он не собирался ужинать. Он пришёл не для беседы.

Он пришёл посмотреть, что за женщину ему привезли.

И решить, насколько быстро от неё придётся избавиться.

— Леди Берта объяснила вам правила?

— Некоторые.

— Я добавлю главные. Вы не выводите детей за пределы детского крыла без моего разрешения. Вы не позволяете им присутствовать на приёмах. Вы не обсуждаете с ними их мать. Вы не расспрашиваете слуг о ночи в башне. Вы не вмешиваетесь в решения Совета рода. Если дети проявляют… особенности, вы немедленно зовёте Барту или стражу.

Алиса подняла брови.

— Особенности?

— Вы поймёте.

— Мне не нравится слово «проявляют», когда речь о детях.

— Мне не требуется, чтобы вам нравились мои слова.

— А детям требуется?

На этот раз его взгляд стал действительно опасным.

— Не путайте смелость с правом.

— Не путаю. Смелость у меня пока вынужденная, а право вы мне сами дали, когда назвали гувернанткой.

— Я назвал вас надзирательницей.

— А я не согласилась.

Слуга у двери сделал маленький шаг назад, будто хотел исчезнуть в стене.

Князь смотрел на Алису так, словно за многие месяцы никто не позволял себе говорить с ним подобным тоном. Возможно, годы. Возможно, с тех пор, как умерла женщина на портрете.

— Вы понимаете, где находитесь? — спросил он тихо.

— В замке, где двое детей напуганы настолько, что взрослые решили считать их опасными.

— Вы ничего не знаете.

— Верно. Поэтому я задаю вопросы.

— Ваши вопросы могут стоить вам места.

— Я только приехала. Пока не успела к нему привязаться.

И тут случилось странное.

Не улыбка. Нет. На лице князя не появилось ничего настолько человеческого и простого. Но в уголке его губ дрогнула тень — едва заметная, быстрая. Словно он почти вспомнил, как это делается, и тут же запретил себе.

— Вам платят не за привязанность.

— Это заметно.

— Вам платят за тишину.

— С детьми тишина обычно означает одно из двух: они либо спят, либо им очень плохо.

— Осторожнее, госпожа Вейр.

— Я стараюсь.

— Недостаточно.

Он сделал шаг ближе.

Алиса почувствовала холод не от комнаты. От него. Не магический, не сказочный — человеческий. Такой холод бывает у людей, которые слишком долго держали себя в кулаке и теперь уже не помнят, как разжимать пальцы.

— Совет рода соберётся через восемь дней, — сказал Рэйнар. — До этого времени вы выполняете распоряжения. После Совета покинете замок. Не стройте планов, не заводите дружбы, не ищите благодарности. Здесь её не будет.

— А если детям станет лучше?

— Вам не поручали делать им лучше.

— Это многое объясняет.

— Что именно?

— Почему до меня не справились.

Он резко выпрямился.

В комнате словно стало на градус холоднее. Свечное пламя вытянулось тонкими синими язычками.

Алиса поняла: слишком далеко.

Но отступать было поздно.

Рэйнар заговорил не сразу. Когда заговорил, голос стал ровнее, а значит — опаснее.

— Три женщины до вас считали, что могут спасти моих детей лаской, песнями и умными рассуждениями. Одна плакала после первого вечера. Вторая умоляла перевести её в любое другое крыло. Третья обвинила моего сына в том, что он смотрит на неё глазами мёртвых.

Алиса стиснула пальцы.

— И что сказал ваш сын?

— Он ничего не говорит с чужими.

— Возможно, потому что чужие приходят к нему уже испуганными.

— А вы не испуганы?

Алиса посмотрела на портрет княгини, на пустой прибор, на холодный камин, на мужчину, который говорил о собственных детях так, будто каждое слово давалось ему через лёд.

— Испугана.

Это признание, кажется, удивило его больше любой дерзости.

— Но не ими, — добавила она.

— Кем же?

— Всеми взрослыми вокруг них.

Рэйнар молчал.

Где-то далеко в замке хлопнула дверь. Потом ещё одна. По коридору пробежал сквозняк, и пламя свечей склонилось в одну сторону.

Князь отвернулся первым.

— Завтра утром леди Берта приведёт вас в детскую галерею. До тех пор оставайтесь в своих комнатах.

— Я могу спросить одну вещь?

— Вы всё равно спросите.

— Что любят Эйран и Мира?

Он замер у двери.

Плечи его оставались прямыми, но тишина вокруг изменилась.

— Это не имеет значения.

— Для них имеет.

— Госпожа Вейр.

— Я не спрашиваю о тайнах рода. Не спрашиваю о Совете. Не спрашиваю о башне. Я спрашиваю, что любят ваши дети.

Он стоял спиной к ней так долго, что Алиса уже решила: ответа не будет.

Потом Рэйнар сказал:

— Мира любила стеклянных птиц.

Любила.

Прошедшее время.

Алиса не перебила.

— У неё была целая стая на подоконнике, — продолжил он глухо. — Синие, белые, прозрачные. Она говорила, что они поют, когда падает снег.

— А Эйран?

Пауза стала длиннее.

— Карты.

— Географические?

— Любые. Он рисовал коридоры, башни, дороги, которых не было на настоящих картах. Говорил, что однажды найдёт путь туда, где зима заканчивается.

Алиса проглотила ком в горле.

— Спасибо.

Князь повернул голову. Не полностью — только на четверть.

— Не благодарите меня за воспоминания, госпожа Вейр. В этом доме они редко приносят пользу.

Он ушёл.

Дверь закрылась без стука, но Алиса всё равно вздрогнула.

Ужин остался нетронутым. Она заставила себя сесть, отломила кусок хлеба, сделала несколько глотков тёплого ягодного напитка и поняла, что больше не сможет. Слишком много чужого навалилось за один вечер: имя, лицо, замок, дети, которых запрещали видеть, князь, который хотел запереть не только их, но и собственную боль.

Когда лакей проводил её обратно, коридоры казались ещё длиннее. В окнах отражались свечи, и в этих отражениях иногда мерещилось движение. То маленькая ладонь за стеклом. То тень на повороте. То край светлого платья.

Алиса не оборачивалась.

Пока не услышала тихий звук.

Не шаг.

Скрип.

Она остановилась.

Лакей впереди тоже замер, но не повернулся.

— Что это?

— Замок старый, госпожа.

— Я спросила не про замок.

Он побледнел.

— Лучше идти.

Скрип повторился. Тоньше. Ближе.

Как будто кто-то медленно качал дверь туда-сюда.

Алиса посмотрела в боковой коридор.

Там, за аркой, начиналась галерея, освещённая редкими настенными лампами. В самом конце виднелась высокая двустворчатая дверь с серебряным замком. На створках были вырезаны волки и ветви. У порога лежала полоска инея.

Детское крыло.

Она сделала шаг.

Лакей почти в ужасе прошептал:

— Госпожа Вейр.

Алиса остановилась.

Разум подсказывал: не сейчас. Она не знает правил, не знает людей, не знает, что здесь считают проступком. Первый же вечер — не время ломиться к детям, которых ей ещё не доверили.

Но сердце уже запомнило босой след на лестнице.

— Кто там? — спросила она негромко.

Коридор ответил тишиной.

Потом за дверью что-то тихо стукнуло.

Один раз.

Второй.

Третий.

Не случайно.

Лакей отступил.

— Я позову леди Берту.

— Не нужно.

— Но…

— Проводите меня в комнату.

Он выдохнул с таким облегчением, будто она только что сняла с его плеч смертный приговор.

Алиса пошла дальше. Медленно. Не потому, что сомневалась, а потому что чувствовала: за той дверью слушают.

И если она сейчас бросится туда, как спасительница из дешёвой сказки, дети испугаются.

Если уйдёт совсем — решат, что она такая же, как прежние.

У самой арки Алиса остановилась на мгновение и, не поворачивая головы, сказала спокойно:

— Завтра я приду.

Лакей вздрогнул.

За серебряной дверью было тихо.

Но когда Алиса дошла до своей комнаты, она заметила на рукаве маленькую снежинку.

Она не таяла.

Комната встретила холодом и полумраком. В камине горели угли, но тепла почти не было. Марта успела приготовить ночную сорочку, поставить у кровати свечу и оставить на столе тонкую стопку чистой бумаги. Видимо, гувернанткам полагалось вести записи.

Алиса сняла чужое платье, переоделась, заплела волосы кое-как, потому что пальцы всё ещё не привыкли к их длине. Потом подошла к зеркалу.

Алисандра Вейр смотрела на неё устало.

— Ну что, — тихо сказала Алиса своему отражению. — Поздравляю. Ты опять выбрала самый сложный класс.

Отражение не улыбнулось.

За стеной что-то прошептало.

Алиса замерла.

Сначала ей показалось, что это ветер. Он бился в оконную раму, забирался в щели, шуршал где-то под полом. Но потом звук повторился — тонкий, детский, почти прозрачный.

Она подошла к стене.

В комнате была ещё одна дверь, которую она раньше приняла за дверцу шкафа. Узкая, тёмная, с замочной скважиной, закрытой изнутри металлической пластиной. Алиса провела пальцами по дереву. Холодное.

За дверью кто-то дышал.

Очень тихо.

— Мира? — прошептала Алиса.

Дыхание оборвалось.

Она не знала, почему назвала именно это имя. Может, потому что девочка младше. Может, потому что стеклянные птицы почему-то задели сильнее карт. А может, потому что за дверью стоял не один ребёнок, и один из них испугался за другого.

— Я не войду, — сказала Алиса так же тихо. — Не буду открывать. Просто… я здесь.

Долгая пауза.

Потом совсем рядом с дверью прозвучал шёпот:

— Она услышала.

Второй голос, ниже и осторожнее, ответил:

— Нельзя.

— Но она сказала, что придёт.

— Все говорят.

Алиса прижала ладонь к двери, но не постучала.

С той стороны дерево тоже едва слышно скрипнуло, будто кто-то коснулся его пальцами.

Детский шёпот стал ещё тише.

— Она не такая, как прежние.

Пауза.

И затем:

— Она нас слышит.