Второй день мимо желтых стен столовой тащатся тракторы — тупорылые, неуклюжие, с фарами, похожими на глаза насекомых. Они вгрызаются своими гусеницами в сухую дорожную колею, а ветер засыпает белой пылью крышу столовой. Окна и двери закрыты, потому что никто не любит пить вино пополам с пылью. От грохота машин в столовой даже по ночам звенит посуда…
Второй день мимо окон проходят бульдозеры и тягачи. Тракторы роют землю, и по их серым телам, вместо пота, стекает коричневое масло. С хриплым воем проносятся грузовики, груженные бочками.
К обеду столовая битком набивается народом — не протолкнешься. За окнами полуденная тишина — послушное стадо машин собирается в тени под деревьями. Люди толпятся вокруг столов, пьют пиво, едят сильно наперченные котлеты с булкой. Все в старых, выцветших комбинезонах, покрытых масляными пятнами.
Иногда в столовой появляются женщины в брюках, они по-мужски садятся за столы, неумело пьют, закрывая глаза и морщась.
В этот день после полудня в столовую мелкими шажками вошла девушка в испачканных брюках и ситцевой кофточке в цветочек; волосы ее были повязаны косынкой. Мужчины повернули головы и тут же спокойно отвернулись. Все знали Надку Пееву — лучшая трактористка, скрытная, настойчивая, засидевшаяся в девках.
Надка села возле окна, озабоченно посмотрела во двор — прошлой осенью какой-то сорванец камнем разбил у ее трактора левую фару Девушка заказала пиво и теперь пила его, без особого интереса рассматривая обедающих. До нее долетали обрывки обычных в эти дни разговоров — о пахоте, о земле, о нормах, о деньгах… Называли марки тракторов — с удовольствием или хмуро, — словно речь шла о людях. Говорили о почве, об удобрениях, упоминали названия окрестных сел. Надка пила, облизывая потрескавшиеся губы, и думала, что лучшее село досталось ей, но зато и самая поганая почва…
— Надка! — окликнули ее с соседнего столика. — Ты что, у Колодца пашешь?
— У колодца, — ответила коротко Надка и умолкла. Сидящие за соседним столиком сочувственно покачали головами.
— Надка! — кто-то стукнул ее по плечу. — Перекинемся-ка в картишки, а? Пока жара не спадет…
Надка повернулась, чтобы отказаться, но, увидев кудрявого шофера, который третий месяц водил кооперативный грузовик, покраснела и сказала:
— Перекинемся, чего бы не перекинуться…
Смущенно вытерев губы краем платка, она подсела за столик к трем мужчинам и начала играть — рассеянно, бросая карты наугад, то и дело исподтишка посматривая на шофера. Ее глаза «ощупывали» его лицо, словно бродили по незасеянному полю: нижняя губа выступает немного вперед, кожа белая, а мелкие завитки волос напоминают шерсть ягненка. И сам он такой же нежный, хрупкий, белый, как ягненок. Наверно, года на три-четыре моложе ее…
— Тошо, посмотри как ты играешь, — совсем скис, точно больной! — поморщился один из мужчин, смуглый усач с руками кузнеца. Шофер криво усмехнулся и с силой ударил картой по столу:
— В точку попал…
— Да ты что? — сказал усач, — нашел когда…
— Болезнь сама меня нашла, кто ж ее ищет, — промолвил Тошо. — С братишкой беда стряслась, ищу кто бы денег дал в долг — залог нужно внести… Молод — зелен…
— Что ж он натворил? — робко спросила Надка и выложила на стол козырную девятку.
— Повздорил с каким-то парнем, слово за словом, дошло до ножей. Тот его ударил в плечо, а наш под лопатку.
— Ишь ты! — удивился усач, покрыл валетом и забрал взятку. — С чего это они?
— Из-за девчонки… Из-за нее все и вышло. Братишка мой влюбился в нее, и тот, другой, стал приударять…
— Подумаешь, — заметил другой игрок, сухощавый, длинный, как конопля, каждый бы так поступил… Будь я на его месте, тому не поздоровилось бы.
— Парень этот в больнице. Вот мне и нужны деньги — левов двести. А у меня — всего шестьдесят.
Наступило молчание. Карты падали, как капли дождя. Мужчины стали посматривать на дверь, заерзали. Расплачиваясь, раскрывали бумажники под столом. Они привыкли помогать друг другу в беде, но этот парень — новенький, совсем недавно приехал в деревню, к тому же брат его затевает поножовщину… кто его знает… Надка посмотрела на озабоченного шофера, одиноко сидевшего перед пустым стаканом, и неожиданно спокойным голосом сказала:
— Я тебе дам остальные. Через десять дней.
Шофер поднял глаза, и девушка почувствовала, что именно сейчас, в этот момент, он впервые увидел ее по-настоящему.
— Как это?
— Вот так, как в долг дают. Вернешь, когда сможешь.
Шофер засмеялся, обнажив мелкие зубы.
— Я верну, этой же осенью… Не задержу. Эх, сразу на душе полегчало… Прошлый месяц взял ссуду в кассе, а то бы там дали… Выручила ты меня, спасибо…
Мужчины один за другим ушли, но шофер, счастливый, возбужденный, и не заметил этого. Он порылся в нагрудном кармане рубашки, вытащил бумагу и карандаш, чертя непонятные закорючки, принялся подсчитывать, сколько он получит осенью. Надка смотрела на его белое лицо, просветлевшее и успокоенное. Она слышала его быстрые слова, но не понимала их. Столько-то пшеницы по столько-то левов… В среднем урожай, запланированный на этот год… А ей не нужна эта пшеница — у нее есть дом, сад, полный погреб и старый дед. Ей другое нужно…
Надка встала, за ней поднялся и шофер. Он проводил ее до трактора, завел мотор, и пока тот разогревался, они еще постояли рядом, молча, будто влюбленные. Забравшись в кабину, Надка с высоты помахала ему рукой — смущенно, по девичьи, словно из окошка. Они договорились встретиться через десять дней вечером, в этой же столовой.
Когда трактор тронулся, Надка обернулась — шофер смотрел ей вслед. Машина ползла по прямой колее, проложенной грузовиками, ветер хлопал красным флажком. «Универсал» работал ритмично, но дважды Надка уловила похожий на чихание звук, доносящийся из коробки передач. Остальное все было в порядке. Пыль улеглась, из хрустального воздуха всплывали нивы с огромными разбросанными по ним золотыми островами, тянущиеся вдоль дороги подсолнухи были похожи на детский хор, готовый вот-вот запеть, а вдали, почти незримые, постепенно меркли лиловые пятна гор. Показался месяц — белая перламутровая чешуйка.
Надка сидела на теплом сиденье и думала об обещанных ста сорока левах. Кажется, она переоценила свои возможности, сейчас у нее наличными всего лишь пятнадцать левов. Все остальное ушло на дом и обстановку. Она выстроила дом в пять комнат, и теперь старик бродит по ним, с трудом передвигая свои тонкие немощные ноги.
— Ничего, — утешала она себя, — сэкономлю горючее и перевыполню норму. Буду пахать по две смены. Земля твердая, упрямая, плохо поддается, только я еще упрямее. И похуже участки попадались… Не впервой!
Чем больше работы было у Надки, тем легче становилось у нее на душе — впервые за свое долгое девичество ей предстояло работать не ради больного деда, а ради славного парня, запавшего ей в душу.
Надка повернула трактор и повела его по мягкой дороге между нивами. Впереди из-под пышной кроны явора вился дымок, слышался плеск воды. Там находился стан механизаторов. Надка спрыгнула с трактора. Миче, ее сменщица, стирала у ручья белье. Ее стройная гибкая фигура по-кошачьи изгибалась при каждом ударе валька.
— Возвращаешься? — спросила она, повернув к Надке мокрое лицо с мелкими чертами, острым подбородком и большими лукавыми глазами. Около нее сидела повариха и крошила лук в зажатую между колен сковородку.
— Возвращаюсь, — ответила Надка и по молчанию женщин поняла, что они говорили о ней. Повариха готовила для трактористов впервые, и по ее недовольному, подозрительному лицу было видно, что пришла она на полевой стан без особой охоты. Ее возмущали эти девки в брюках, занимающиеся мужским делом и дотемна пропадающие в поле.
Они сели на траву ужинать. Глядя перед собой, Миче сказала:
— Осенью я замуж выхожу.
У Надки дрогнули ресницы — Миче была на шесть лет моложе ее.
— Выходи, почему б тебе не выйти…
Надка опустила глаза. Повариха оперлась на локоть и стала ждать, что будет дальше.
— Выхожу замуж, — настойчиво повторила Миче, словно хотела убедить в этом саму себя. — Он хотел сейчас все провернуть, да я не согласилась… Не хочу наспех, хочу сыграть настоящую свадьбу, с музыкой, угощением…
Миче легла на спину, раскинув руки, ее грудь дышала жадно и взволнованно, словно она была опьянена свадебным вином.
— Кто же жених, я его знаю? — осторожно спросила Надка.
— Придет время, узнаешь.
— А почему не сейчас?
— О таких вещах раньше времени не говорят. Вот когда дело сладится, тогда… Но ты мне подруга, так и быть, скажу. Его имя начинается на букву Р.
Надка с досадой обернулась.
— Мало ли имен начинается на Р… Что я буду сидеть и гадать?..
Миче захихикала и по-лисьи перекувырнулась на траве. Надка вдруг почувствовала, что ненавидит ее в эту минуту, на душе у нее стало невыносимо горько — она села, обхватив руками колени, и погрузилась в невеселые мысли о затянувшемся безрадостном девичестве… Одни гуляют себе вволю, не беспокоятся о том, что о них скажут. А потом вскружат голову какому-нибудь парню, а тот рад радешенек — никого не видит, кроме своей избранницы… Надка дорожит своей девичьей честью, бережет свое доброе имя — а это нелегко, когда работаешь бок о бок со столькими мужчинами… Задумчивая, с покрасневшими глазами, с облупившимся от солнца лбом, обрамленным прямыми прядями волос, она казалась старше своих лет.
Миче лежала на траве и наслаждалась смущенным, усталым лицом своей подруги. Она не могла примириться с тем, что портреты ее сменщицы — некрасивой старой девы — все время помещают в газетах, тогда как она, черноокая красавица, попала в газету только один раз, да и то ее лицо на снимке было размером с булавочную головку — тогда Надка была бригадиром и сфотографировали всю бригаду.
— Сыграем свадьбу, — повторила Миче, — и тогда я брошу трактор. Все нутро перетрясло, ни чистой воды не выпить, ни чистого хлеба не поесть…
— Какой он из себя? — спросила с любопытством повариха. Миче подняла руку, словно собиралась нарисовать портрет жениха.
— Глаза большие — вот такие. Волосы черные, и сам он черный, как ворон…
Она закусила губу, чтобы не рассмеяться, а ее рука скользила по синему небу, где клубились легкие облака.
— Он с бородой длиннющей, как… нет, не скажу, какой длиннющей… Усы у него закручены, как бараньи рога.
— Усы! Глупости! — холодно прервала ее Надка. — И что я тут зря время теряю, лучше заняться трактором! Пахать буду. Нужно, чтоб все было в порядке.
Миче села и так же холодно посмотрела на осунувшееся Надкино лицо.
— Я возвращаюсь в село… Можно завтра начать вспашку… Ты — днем, я — ночью…
— Ты иди, — ответила Надка и легко поднялась, — А я начну. И завтра целый день буду пахать.
Миче разозлилась. Ее раздражали это упорство, эта жадность к работе, эта нечеловеческая выносливость, скрытые в сухом, жилистом теле Надки. Она не любила и не понимала ее точности, расчетливости и часто со злорадством утешала себя тем, что Надка так и останется старой девой до конца своей жизни. Все ее интересы — трактор, вечно молчит, а ходит прямая, словно стянутая болтами и смазанная маслом… И что случится, если они начнут пахоту завтра — земля не убежит… Пошли бы в село… там и кино можно посмотреть и по улицам пройтись. Давно нормального лица не видела, одна повариха маячит перед глазами; вот и сейчас уставилась, как баран на новые ворота. Собирается, как положено более взрослой и опытной женщине, учить ее уму разуму.
— Раз решила обзавестись семей, посидела б дома, кое-что пошила… Моя дочь вот уже пять месяцев головы от шитья не поднимает.
— Пусть себе шьет, — сказала Миче, встала и вызывающе выгнула свое гибкое, как лоза, тело — его не могла обезобразить даже самая грубая одежда.
Надка пошла подлить масло в мотор. Мутная зеленая струйка бесшумно вытекала из воронки. Девушка подождала, пока все стечет до последней капли. Ее глаза беспокойно шарили по голому полю — она прикидывала, сколько успеет вспахать до рассвета, как лучше повести трактор, чтобы сэкономить побольше горючего. Она завинтила крышку и зашагала в поле… Земля возле речки была рыхлой, песчаной, здесь можно было пахать двумя плугами. С этой податливой, хорошей земли совсем недавно сжали вику, и теперь над ней как вздох облегчения дрожало легкое марево. Затем, после этих двадцати гектаров начиналось опаленное солнцем жнивье, здесь жали вручную. То тут, то там уныло торчали обезглавленные стебли ячменя. И вдруг по этой желтой пустыне проскакал зайчонок с прижатыми к голове ушами. Надка сокрушенно смотрела на огромное поле — его нужно было вспахать и засеять кукурузой.
Девушка вернулась к трактору, подняла с земли куртку, которую она расстелила перед тем, как сесть на траву, захватила кувшин с водой и положила в небольшой мешочек хлеба и сала. Потом она включила мотор и стала напряженно соображать, как избавить машину от лишней работы. Трактор глухо, по-старчески, охнул и пополз по мягкому коричневому половику, тянущемуся вдоль берега реки.
Да, такую землю пахать — одно удовольствие. Лемехи, заточенные от самого прикосновения к такой земле, оставляли за собой длинные прямые борозды, на которые опускались смешные длиннохвостые птицы, прилетевшие с находящегося по соседству кладбища. Надка видела кладбищенскую ограду — коричневую, похожую на ветхую рогожу. Солнце склонялось к западу, ветер переменил направление и теперь дул ей в лицо. Она ненавидела этот ветер, от которого трескались губы, грубела кожа. «Куплю помаду», — решила Надка, и внезапно увидела зайчонка. Возможно, это был другой зайчонок… Он смешно подпрыгивал, и пушок на его брюшке блестел в лучах заходящего солнца. Заглядевшись на это белое нежное пятнышко, Надка мечтательно улыбнулась. Она вспомнила белую, бледную кожу парня, испещренную синеватыми жилками, словно он рос в комнате без окон. Надка ревниво закусила губу — вот уже два месяца, как ее бросает дрожь при каждом его случайном взгляде, как она наблюдает за ним украдкой, стараясь ничем не обнаружить своего интереса. Но, слава богу, никто не может запретить ей думать о нем, мечтать, никому не дано проникнуть в ее сокровенные мысли!
— Я ухожу! — услышала она голос Миче и обернулась. Миче шла рядом с трактором, перекинув через плечо ватник. Надка ничего не ответила. Она переключила скорость — что-то дважды треснуло, слабый треск, словно сломали куриную косточку. «Универсал» был старый, но никто не предлагал ей новую машину…
— Ты слышишь, я ухожу, — повторила Миче, не поспевая за трактором.
— Иди, — коротко бросила Надка. Она вытянула шею и оглядела борозды.
Они тянулись прямые, как машинная строчка по полотну. Миче решительно зашагала к селу.
— Передавай привет своему бородачу! — крикнула ей вдогонку Надка.
Миче обернулась и кивнула головой:
— Передам!.. Скажу, что от шаферицы.
Надка помрачнела, — совсем не бородатый у Миче жених. Миче — самая ладная девушка в МТС, да и никаких бородачей у них нет… Надка надвинула косынку на лоб, чтобы защититься от ветра. Кто знает, что надумала Миче. Может, и нашелся какой-то чудак, эдакий отшельник, который не считает нужным бриться… Не даром говорят: «любовь зла, полюбишь и козла!» Она наклонилась и посмотрела вслед Миче, та шла легко, игриво, мелкими шажками. Нет, эта девушка не так глупа, чтобы полюбить бородатого козла!
Надка развернула машину и снова включила вторую скорость. Через полчаса пойдет трудная земля — нужно поберечь силы машины, и свои тоже. Солнце садилось, оно скользнуло красной каплей и потонуло за холмами. Ветер утих, в ушах раздавался равномерный металлический гул. Девушка слилась с мотором, ладонями ощущала его трепет, слышала бульканье кипящей воды, треск вырывающихся из выхлопной трубы отработанных газов. Она пахала безостановочно целых три часа, а затем выключила мотор, и трактор — запыхавшийся, черный, блестящий, похожий на буйвола, замер среди борозд. Наступила глухая плотная тишина. Надке на минуту показалось, что она очутилась на дне глубокой ямы. Потом она как бы выплыла на поверхность, и до нее донесся колокольный звон — на кладбище была небольшая церквушка. Послышался хриплый крик чабана, ругавшего забредших в пшеницу овец. Где-то за кладбищем прерывисто зарокотал и тут же захлебнулся другой трактор.
«Не могут завести», — подумала Надка и вся обратилась в слух.
Трактор на миг умолк, словно мотор переводил дух, а затем застрочил мелко и четко, как пулемет.
«Пошел!» — Надка успокоилась и потянулась за мешочком с хлебом. Над ее головой плыли облака — серые, лохматые.
Уже при свете луны она приступила к пахоте трудного участка. Трактор неуклюже полз по твердой, крошащейся на большие комья земле. В сцеплении что-то сухо предупредительно захрустело. Надка включила первую скорость — участок как на зло шел под небольшим уклоном. Так уж всегда бывает — где тонко, там и рвется…
На свет фар с лугов слеталась мошкара и кружилась в безумном вихре. Большой жук, слепо ринувшись на свет, камешком ударился о стекло одной из фар. Хруст в сцеплении прекратился, трактор, выдержавший за свой век немало испытаний, привычно резал землю на тонкие полосы. «Все в порядке», — вполголоса облегченно произнесла Надка и стала смотреть вперед, туда, где ползали мутные пятна света. Днем пахать было легче. Куда легче. Миче сейчас смотрит фильм. Надка тоже могла бы пойти — начали бы пахоту на рассвете… если б не эти деньги. Но так лучше, впервые она живет чужой заботой. Чужой ли?
При развороте впереди загорелось множество зеленых точек, они мерцали в пустынном поле, как блуждающие огоньки. Когда свет фар переместился в сторону, огоньки погасли. Запоздавшее стадо овец, которое только ночью, встретив свет, начинает глядеть на тебя сотнями заколдованных глаз…
Что делают трактористы по ночам, когда мотор в порядке? Сон смыкает отяжелевшие веки, тело затекает в тесной кабине, устает от постоянной тряски. Некоторые трактористы поют. Поет и Надка своим хриплым голосом. В такие ночи ее особенно донимает пыль, девушка часто прикладывается к бутылке с водой, от чего першит в горле… Песни возвращают в прошлое, а снопы света, прорезающие тьму, кажутся дорогой в это прошлое…
Вот Надка работает в кузнице деда. Работает, как парень, руки у нее становятся сильными, твердыми, похожими на клещи. Потом она идет в школу трактористов… Матери проклинали эту школу, которая так влекла к себе их дочерей. Но Надке никто ничего не сказал, некому было о ней беспокоиться — у девушки не было ни матери, ни отца… Первая пахота, первая жатва… Уже восемь лет она работает трактористкой. Другие девушки ходят на гулянья, на свадьбы, вышивают скатерти, завивают волосы и делают вид, что не замечают парней. Но глаза их блестят, и они расставляют свои девичьи сети. А Надка ремонтирует машины, ко всем мужчинам обращается на ты, пьет наравне с ними, ходит в брюках — в платье ей как-то неловко, словно оно с чужого плеча. Случается, и мужчины забывают, что рядом с ними девушка, и могут запросто хлопнуть ее по спине.
Зима — пора ремонтов. А с марта до поздней осени трактористы в поле. Кожа на лице у Надки стала грубой, покрылась лишаями, пушок над верхней губой стал жестким. Кто полюбит усатую девушку, даже если она передовик и у нее лучший дом в деревне!
Но теперь она сыграет свадьбу — всем на удивление! Даже Миче ей позавидует. С оркестром, подарками! Дом заполнится гостями. Только захочет ли он жениться?.. А почему бы и нет! Дом ее — полная чаша, он войдет в него хозяином. Она купит себе красивое платье, завьет волосы, намажет лицо кремом — есть такой крем, пахнет садовой лилией…
В моторе что-то затрещало сухо и жестоко. Трактор взревел, закачался, захрипел — будь это буйвол, у него из горла потекла бы густая черная кровь. Наступила тишина… Надка вылезла из кабин и облокотилась на еще теплый трактор. Скоро его железное тело остынет… Сломался вал… В сцеплении. Девушка знала мотор лучше собственного сердца. Придется ждать до утра, а там прибудет ремонтная бригада. Она взглянула на месяц, но вместо него увидела бледное, осунувшееся от забот лицо… Машинно-тракторная станция вон за тем холмом. До нее можно добраться минут за сорок пять, если идти напрямик. Там есть дежурные. Нужно отнести вал вместе с тяжелым кожухом… Надка поколебалась с минуту, распрямила вспотевшую спину, размяла затекшие ослабевшие колени, потом, закусив губу, стала рыться в инструментах…
Холм был пологим. Вал в железном кожухе больно давил на плечо. Что делать — каждый несет свой крест. Где-то над Надкой кошокй промяукала сова. В стороне кто-то рылся в земле — наверно, слепая собака… Деревья и кусты шелестели листвой по-особому, не так, как днем. Она обернулась и увидела поле, а на нем темное пятно — ее трактор. Он остался один, холодный и обезображенный… Вот и кладбище, окошко церквушки освещено лунным светом, словно мертвецы сами служат панихиду. Надка поежилась и, как муравей с большим грузом, поползла дальше по склону холма. Она тяжело со свистом дышала, вздымающаяся грудь напоминала огромный мех дедовой кузницы. Одежда девушки взмокла от пота, плечо ныло, казалось, кто-то стиснул его тупыми зубами… Она поднялась на холм и сразу же увидела машинно-тракторную станцию и мастерскую. В окнах мастерской горел свет, слышалось шипение сварочного аппарата.
К утру она возвращалась на грузовике, у нее в ногах лежал сваренный вал.
На десятый день Надка набила карманы деньгами — кассирша выдала ей всю зарплату двухлевовыми бумажками, и они оттопыривали карманы. Она на быструю руку умылась, вычесала из волос соломенную труху, сменила блузку и платок и вскочила на велосипед. Замасленные рабочие брюки она менять не стала. В эти дни Надка не сходила с трактора больше чем на час-два. Покончив с пахотой, она начала жать — тащила за собой громадный комбайн. Она еще больше похудела от постной пищи (в поле она пыталась одной лишь простокавшей, да огурцами), кожа на лице натянулась — вот-вот лопнет. Рот все время пересыхал, губы потрескались. Больно было говорить и улыбаться. Да ей и не до смеха было, за сутки обменяется парой слов со сменщицей — к все. Работа научила ее быть молчаливой, и она с раздражением слушала болтовню жниц… И сейчас времени было в обрез — отдаст деньги, перекинется несколькими словами с избранником — и снова в поле.
Все эти десять дней он неотступно был с ней, и когда она ждала, сидя в тесной раскаленной солнцем кабине трактора, и когда засыпала в прохладе под звездами, которые падали вниз, как сжатые колосья…
Думала она и о деньгах, из-за которых спина ее не просыхала от пота, а глаза краснели от бессонных ночей. Но на сердце у девушки было легко — эти деньги были благословением, тайным сговором, который соединял их на всю жизнь…
Она нажимала на педали велосипеда, чувствуя усталость от тяжелой работы и звон в ушах. Но на губах у нее играла смущенная и счастливая улыбка, она дышала глубоко, неровно…
Показались желтые стены столовой, возле нее было пусто. Никого не было и на раскаленных солнцем сухих дорогах. Только, поднимая клубы пыли, проехал грузовик, груженный мешками с первым зерном. Около столовой находилась колонка, из которой брали воду, в железном корыте под струей воды охлаждали бутылки с пивом. Надка слезла с велосипеда, поставила его под дерево в тень и с той же напряженной смущенной улыбкой подошла к распахнутой двери. И сразу увидела его русую голову, склоненную над столом. Напротив него спиной к двери сидел щуплый паренек с очень тонкой талией… Нет, кажется, это не паренек. Длинная голая рука потянулась за бутылкой пива… Кудрявая голова склонилась к плечу — красиво, лукаво… Надка много раз видела этот жест — он злил, раздражал ее… Тошо по-свойски наклонился к женщине. Надка отпрянула от двери и пошла к колонке. Подставила лицо под струю воды, даже не почувствовав, какая она холодная… Бородач! Бородач, о котором рассказывала Миче и смеялась, как колдунья, разжигающая печь… Надка села на велосипед, с ее пожелтевшего, похожего на осенний лист лица, стекали капли воды. Эта парочка поджидает ее — а денежки, верно, нужны на свадьбу. Ждут, когда глупая мышь попадется в мышеловку. Нацепили для приманки кусочек брынзы и теперь ждут, что получится. Слез не было, глаза Надки оставались сухими и воспаленными. Она только по-мужски стиснула зубы, а в висках стучало: «Мало ли несчастных случаев… Разве меня заподозрят? А если и догадаются — все равно, для меня все кончено…»
Надка вздохнула — и снова увидела перед собой его белое, нежное лицо. А что если она ошибается? Может быть, деньги все же нужны для его брата, а Миче случайно завернула выпить стакан пива?.. Она ко всем мужчинам липнет…
Надка остановилась посреди дороги расстроенная, полная сомнений. Постояла несколько минут, а потом быстро покатила назад.
Она стремительно поднялась по ступенькам, стараясь выглядеть спокойной. Сердце бешено колотилось, и она, прислушиваясь к тому, что делается у нее внутри, подумала: «Не выдержит сердце, разорвется».
Парень поднялся навстречу Надке, лицо его еще больше побледнело от ожидания и тревоги. Миче тоже взглянула на нее — виновато, покорно, словно кающаяся лиса. «Так точно», — мрачно подумала Надка, словно дело касалось трактора… Она села за их столик, выпила стакан пива и на мгновенье почувствовала зловещую радость от того, что они смотрят ей в глаза, угодливо, дрожа от страха и надежды. Шофер пил пиво маленькими глотками, его рука шарила по столу, пальцы вздрагивали. Надка взглянула ему прямо в глаза и в замешательстве опустила голову — такая в них была тревога и детская мольба. Жалость стиснула ей горло, рука сама скользнула в карман за деньгами. Она вытащила пачку, положила на стол и коротко сказала:
— Ровно сто сорок левов.
Он не потянулся за деньгами, но лицо его просветлело. Миче, мигая, смотрела на деньги, словно те излучали какое-то сияние. Она повернулась к Надке и сказала весело, угодливо, заискивающе:
— А осенью будешь у нас шаферицей… Ты для нас самая близкая…
Шофер смущенно смотрел в сторону и молчал.
Больше оставаться здесь было незачем. Надка встала и пошла к двери, стараясь всем своим видом показать, что все, что она для них сделала, сущие пустяки.
— Какая она хорошая, — сказала Миче ей вслед, стараясь, чтобы голос ее звучал искренне.
Ее жених задумчиво, напряженно смотрел на деньги. Его молчание не понравилось Миче. И она поторопилась добавить:
— Хорошая, только никто замуж ее не берет. Такую усатую…
И смеясь, щуря свои янтарные глаза, она нежно коснулась его руки.
Надка быстро мчалась по дороге… Колеса велосипеда оставляли на толстом слое пыли длинный змееобразный след. Слезы обжигали глаза, и равнина с ее сжатыми нивами, холмы и застывшие высоко над ними облака казались ей какими-то исполосованными, рассеченными, словно она смотрела на них сквозь треснувшее стекло.