О чем вы думаете прямо сейчас? Поскольку мои слова передаются вам по одностороннему каналу печатной страницы, мне трудно ответить на этот вопрос. Но если бы я излагал этот довод, сидя напротив вас за столом, у меня уже был бы ответ или, по крайней мере, обоснованная догадка — даже если бы вы все время молчали. Ваша мимика, движения глаз, язык тела — все это посылало бы непрерывный поток информации о вашем внутреннем состоянии — сигналы, которые я интуитивно улавливал бы и истолковывал. Я бы видел, как опускаются ваши веки во время слишком замысловатых рассуждений, замечал бы смешок в ответ на мою попытку пошутить, фиксировал бы то, как вы выпрямляетесь в кресле, когда мои слова привлекают ваше внимание. Я так же не мог бы запретить своему разуму делать эти выводы, как и вы не могли бы помешать своему разуму воспринимать мою устную речь как язык. (Предполагая, конечно, что вы говорите по-английски.) Мы оба вовлечены в коммуникативный танец необычайной глубины — и все же, как ни поразительно, мы практически не осознаем этот процесс.

Люди — прирожденные чтецы мыслей. Наша способность воображать ментальные состояния других людей стоит в одном ряду с даром речи и противопоставленным большим пальцем. Это дается нам настолько естественно и повлекло за собой столько сопутствующих следствий, что нам трудно вообще воспринимать это как особый навык. И тем не менее большинству животных не хватает умения читать мысли, которым обладает четырехлетний ребенок. Мы приходим в этот мир с генетической предрасположенностью к выстраиванию «теорий чужого разума» и умением корректировать эти теории на лету в ответ на различные формы социальной обратной связи.

В середине восьмидесятых британские психологи Саймон Барон-Коэн, Алан Лесли и Ута Фрит провели знаковый эксперимент по проверке навыков чтения мыслей у маленьких детей. Они спрятали карандаши в коробку из-под Smarties, популярных британских конфет. Они попросили группу четырехлетних детей открыть коробку и сделать неприятное открытие — обнаружить внутри карандаши. Затем исследователи закрыли коробку и пригласили в комнату взрослого. После этого детей спросили, что, по мнению взрослого, находится внутри коробки Smarties — заметьте, не то, что он там обнаружит, а то, что он ожидал там обнаружить. Все без исключения четырехлетние дети дали правильный ответ: ничего не подозревающий взрослый ожидает найти конфеты Smarties, а не карандаши. Дети смогли отделить свои собственные знания о содержимом коробки от знаний другого человека. Они уловили разницу между внешним миром, каким они его воспринимали, и миром, каким его воспринимают другие. Затем психологи провели тот же эксперимент с трехлетними детьми, и получили прямо противоположный результат. Дети неизменно предполагали, что взрослый будет ожидать увидеть в коробке карандаши, а не конфеты. У них еще не развилась способность строить модели психического состояния других людей — они были заперты в своего рода младенческом всеведении, когда кажется, будто твои знания разделяет весь остальной мир. Идея о двух радикально отличающихся ментальных состояниях, каждое из которых содержит свою информацию о мире, превосходила возможности разума трехлетнего ребенка, но давалась сама собой четырехлетним.

Наши ближайшие эволюционные сородичи, шимпанзе, разделяют нашу способность к чтению мыслей. Голландский приматолог Франс де Вааль рассказывает историю о расчетливой сексуальной интриге в своем увлекательном, написанном словно роман исследовании «Политика у шимпанзе». Молодой низкоранговый самец (которого, весьма подходяще, зовут Дэнди) решает приударить за одной из самок в группе. Будучи шимпанзе, он выбирает обычный для шимпанзе способ выражения сексуального влечения — сесть, раздвинув ноги, в поле зрения своего объекта вожделения и продемонстрировать свою эрекцию. (Попробуйте такой подход в человеческом обществе, и всё наверняка закончится судебным запретом на приближение.) Во время этой конкретной игривой демонстрации Люит, один из высокоранговых самцов, случайно натыкается на сцену «ухаживания». Дэнди ловко прикрывает руками свою эрекцию так, чтобы Люит ее не видел, но самка шимпанзе видеть могла. Это эквивалент того, как изменник говорит: «Это только наш маленький секрет, ладно?»

История де Вааля — одна из многих подобных интриг в мире приматов — демонстрирует способность наших близких сородичей моделировать ментальные состояния других шимпанзе. Как и в исследовании с конфетами Smarties, в своей стратегии маскировки Дэнди производит сложный социальный расчет: он хочет, чтобы самка знала о его влюбленности, но желает скрыть эту информацию от Люита. Подобное мышление кажется нам естественным (потому что так оно и есть!), но чтобы мыслить таким образом, необходимо уметь моделировать содержание разума других приматов. Если бы Дэнди умел говорить, его описание ситуации могло бы звучать примерно так: она знает, о чем я думаю; он не знает, о чем я думаю; она знает, что я не хочу, чтобы он знал, о чем я думаю. В этом грубом акте сокрытия Дэнди демонстрирует, что обладает даром социального воображения, которого лишены 99,99 % живых существ на планете. Чтобы решиться на подобный жест, он должен на каком-то уровне осознавать, что мир полон не полностью разделяемой информации и что у других особей может быть свой взгляд на вещи, отличающийся от его собственного. И что самое важное (и самое коварное), он способен использовать это различие в своих интересах. Такое использование преимуществ — тайная попытка ухаживания, скрытая от альфа-самца — возможно только потому, что он способен строить теории чужого разума.

Мыслимо ли, что этот навык является простым следствием общего повышения интеллекта? Может быть, люди и их близкие сородичи просто умнее всех тех видов, которые проваливают тест на чтение мыслей? Иными словами, присуще ли нашему социальному интеллекту нечто особенное, нечто вроде модуля, вшитого в «процессор» мозга, — или же теория разума есть лишь идея, неизбежно приходящая в голову животным, достигшим определенного порога общего интеллекта? Мы только сейчас начинаем составлять детальные карты функциональной топографии мозга, но уже видим признаки того, что «чтение мыслей» — это не просто побочный продукт общего интеллекта. Несколько лет назад итальянский нейробиолог Джакомо Риццолатти открыл область мозга, которая вполне может оказаться неотъемлемой частью механизма моделирования чужого разума. Риццолатти изучал вентральную премоторную область мозга обезьяны — зону лобной доли, обычно связываемую с управлением мышцами. Определенные нейроны в этой области активировались, когда обезьяна выполняла конкретные действия, например, тянулась за предметом или клала еду в рот. Разные нейроны срабатывали в ответ на разные действия. Поначалу такой уровень координации указывал на то, что эти нейроны отдавали команды соответствующим мышцам для выполнения определенных задач. Но затем Риццолатти заметил странный феномен. Те же самые нейроны срабатывали, когда обезьяна наблюдала, как то же действие выполняет другая обезьяна. Нейроны, отвечающие за удар кулаком по полу, срабатывали каждый раз, когда обезьяна видела, как ее сосед по клетке бьет кулаком по полу.

Риццолатти назвал эти необычные клетки «зеркальными нейронами», и с момента публикации его открытия нейробиологическое сообщество буквально гудит от гипотез о значении феномена «обезьяна видит — обезьяна делает». Вполне возможно, что зеркальные нейроны существуют и для более тонких, интроспективных психических состояний — таких как желание, ярость или скука, — и эти нейроны срабатывают, когда мы замечаем признаки подобных состояний у других. Такая синхронизация вполне может быть неврологическим корнем чтения мыслей. А это означало бы, что наши способности — не просто ответвление общего интеллекта, а результат того, что наш мозг устроен определенным образом. Мы уже знаем, что отдельные области мозга отвечают за обработку зрительной информации, речь и другие когнитивные навыки. Открытие Риццолатти указывает на то, что у нас может существовать и модуль для чтения мыслей.

Модульную теорию также подтверждают данные о том, что происходит при повреждении этих нейронных связей. Многие нейробиологи сегодня полагают, что люди с аутизмом страдают от специфического неврологического расстройства, которое подавляет их способность строить модели чужого разума, — идея, которая покажется абсолютно верной любому, кто сталкивался со странной эмоциональной дистанцией, радикальной интроверсией, возникающей при общении с аутичным человеком. Аутизм, как утверждается, проистекает из неспособности выйти за пределы собственной головы и представить себе внутреннюю жизнь других. И тем не менее люди с аутизмом регулярно показывают отличные результаты во многих тестах на общий интеллект и часто демонстрируют исключительные способности в математике и распознавании образов. Их расстройство — это не расстройство сниженного интеллекта. Скорее, у людей с аутизмом отсутствует конкретный навык — подобно тому, как у других может отсутствовать зрение или слух. Они слепы к чужому разуму.

*   *   *

И все же бывает трудно осознать, насколько редким даром на самом деле является наша способность читать мысли. Большинству из нас то, что мы осознаем существование чужого разума, на первый взгляд кажется относительно простым достижением — уж точно не тем, для чего требуется специальный когнитивный инструмент. В конце концов, я знаю, каково это — находиться в моей собственной голове, и вполне логично, что я должен представлять, что творится в голове у кого-то другого. Если мы уже обладаем самосознанием, насколько велик этот шаг — начать отслеживать состояния других «я»?

Это вполне резонный вопрос, и, как и в случае со всяким важным вопросом, касающимся человеческого сознания, окончательный вердикт по нему еще не вынесен. (Прямо говоря, присяжных еще даже не созывали.) Но некоторые недавние исследования показывают, что в этом вопросе все обстоит с точностью до наоборот — по крайней мере, с точки зрения эволюции мозга. Согласно этой гипотезе, мы осознаем собственные мысли лишь потому, что сначала у нас развилась способность представлять мысли других. Разум, неспособный представить чужие ментальные состояния, подобен разуму трехлетнего ребенка, который проецирует собственные знания на всех в комнате: вокруг одни карандаши и никаких конфет. Но, как давно отмечали философы, обладать самосознанием — значит признавать границы собственной личности. Нельзя отстраниться и поразмышлять о собственных мыслях, не признав, что ваши мысли конечны и что возможны другие комбинации мыслей. Мы знаем и то, что в коробке лежат карандаши, и то, что вновь пришедшие все равно будут ожидать там конфеты. Без этих границ мы, безусловно, воспринимали бы мир в некотором базовом смысле, но мы просто не осознавали бы самих себя, поскольку нам не с чем было бы себя сравнить. Наше «я» и мир были бы неразличимы.

Представление о том, что можно воспринимать мир и при этом никак не осознавать себя, кажется логически невозможным. Кажется, будто наше собственное «я» через какое-то время закричало бы нам: «Эй, посмотри на меня! Забудь про эти конфеты — я тут вообще-то думаю! Обрати на меня внимание!» Но без признания существования чужих мыслей, с которыми можно сопоставить собственные, наше собственное ментальное состояние даже не воспринималось бы как нечто, о чем стоит задуматься. Вполне возможно, что самосознание открывается нам лишь потому, что мы от природы склонны проецировать себя в чужие разумы. Но в разуме, неспособном представить содержание чужого ума, отсутствие этой саморефлексии прошло бы незамеченным. Это все равно что вырасти на планете без спутников и скучать по луне.

У каждого из нас есть область сетчатки, где зрительный нерв соединяет зрительную кору с задней частью сетчатки. В этой зоне нет ни палочек, ни колбочек, поэтому соответствующая область нашего зрительного поля неспособна регистрировать свет. Хотя это слепое пятно имеет удивительно большой диаметр (около шести градусов в поперечнике), его влияние минимально благодаря нашему стереоскопическому зрению: слепые пятна в каждом глазу не перекрывают друг друга, и поэтому информация от одного глаза восполняет недостаток информации в другом. Но вы можете обнаружить существование слепого пятна, если закроете один глаз и сфокусируете другой на конкретном слове в этом предложении. Поместите указательный палец над этим словом, а затем медленно ведите пальцем вправо, удерживая взгляд на слове. Через несколько дюймов вы заметите, что кончик вашего пальца исчезает из виду. Это жутковатое ощущение, но еще более жутко то, что ваше зрительное поле подвергается этому странному исчезновению всякий раз, когда вы закрываете один глаз. И все же вы совершенно не замечаете этого отсутствия: нет никакого ощущения потери информации, нет ни темного пятна, ни размытости. Вам приходится проделывать замысловатый трюк с пальцем, чтобы заметить, что чего-то не хватает. Нас должно поражать не отсутствие зрительной информации, а то, с каким трудом мы это отсутствие замечаем.

Слепое пятно не бросается нам в глаза, потому что мозг не ожидает информации из этой зоны, и нет никакого другого сигнала, который пытался бы заполнить для нас пустоту или хотя бы указать на то, что пустота вообще существует. Как описывает это философ Дэниел Деннет, в зрительной коре нет центров, «ответственных за получение отчетов из этой области, поэтому, когда отчеты не поступают, жаловаться некому. Отсутствие информации — это не то же самое, что информация об отсутствии». Мы слепы к собственной слепоте.

Возможно, то же самое происходит и с теорией чужого разума. Без осознания чужих ментальных состояний, напоминающего нам о наших собственных ограничениях, мы вполне могли бы воспринимать мир, но не осознавать собственную ментальную жизнь. Отсутствие самосознания не бросалось бы нам в глаза по той же причине, по которой слепое пятно остается невидимым: нет механизма обратной связи, который забил бы тревогу из-за того, что чего-то не хватает. Только когда мы начинаем размышлять о ментальной жизни других, мы обнаруживаем, что и у нас самих есть ментальная жизнь.

Если самосознание — это побочный продукт нашего умения читать мысли, то что же вообще заставило нас создавать эти теории чужого разума? Ответ на этот вопрос найти проще. В споре о влиянии природы и воспитания впереди может быть еще немало стычек, но к настоящему моменту лишь самый зашоренный антиэссенциалист станет спорить с утверждением, что мы по своей природе существа социальные. Подавляющее большинство человеческих популяций по всему миру — как современных, так и «примитивных» — живут большими общинами и образуют сложные социальные системы. Среди человекообразных обезьян мы в этом отношении представляем собой аномалию: только шимпанзе разделяют нашу навязчивую потребность в совместном общении представителей обоих полов. (Орангутаны ведут в основном одиночный образ жизни, гиббоны живут изолированными парами, гориллы кочуют гаремами, где доминирует один самец.) Эта социальная сложность требует колоссальных умственных способностей: вместо того чтобы перехитрить одного хищника или заботиться об одном младенце, люди мысленно отслеживают поведение десятков соплеменников, меняя собственное поведение на основе этой информации. Некоторые эволюционные психологи полагают, что колоссальное увеличение размера мозга в период между Homo habilis и Homo sapiens (масса мозга утроилась за 2 миллиона лет, разделяющих эти два вида) было по крайней мере частично спровоцировано гонкой вооружений между экстравертами эпохи плейстоцена. Если успешная передача своих генов следующему поколению зависела от тонкого социального интеллекта, конкурировавшего с интеллектом других членов группы за репродуктивные привилегии, то нетрудно представить себе, как естественный отбор создал «макиавеллиевский» набор ментальных инструментов за удивительно короткий период.

Групповой фактор может даже объяснить взрывной рост самого размера черепа: социальная сложность — это задача, которая хорошо масштабируется. Создайте модуль, способный анализировать разум одного человека, и все, что вам останется сделать, — это бросить на решение задачи больше ресурсов, чтобы с помощью тех же инструментов анализировать уже дюжину умов. Мозгу не нужно было изобретать новые сложные алгоритмы после того, как он научился читать мысли одного человека, — ему требовалось лишь выделить больше вычислительной мощности. Эта мощность пришла в виде массы мозга: больше нейронов для моделирования поведения других мозгов, которые сами, по той же причине, содержали больше нейронов. Это классический пример положительной обратной связи, только, согласно последним антропологическим исследованиям, она, похоже, уперлась в потолок в 150 человек. Мы обладаем врожденным даром выстраивать теории о чужом разуме — до тех пор, пока этих разумов не становится слишком много.

Возможно, если бы эволюция человека продолжалась еще миллион лет или около того, мы бы все мысленно моделировали поведение целых городов. Но по какой-то причине мы остановились ровно на 150, и на этой отметке оставались — до тех пор, пока новые технологии городской жизни не вытолкнули наши сообщества за пределы этого магического числа. Эти непомерно разросшиеся сообщества возникли слишком быстро, чтобы наш разум успел адаптироваться к ним с помощью инструментов естественного отбора, и потому мы нашли другое решение — созданное самим сообществом, а не его генами. Мы начали создавать районы, группы внутри групп. Когда сообщества, в которых мы жили, вышли за рамки человеческого понимания, мы начали надстраивать новые этажи.

*   *   *

Зеркальные нейроны и «чтение мыслей» могут невероятно много рассказать нам о наших способностях и ограничениях как биологического вида, и нет никаких сомнений, что мы еще долгие годы будем распутывать загадки «теории чужого разума». Каким бы ни оказался лежащий в основе механизм, способность к «чтению мыслей» — и ее близкое родство с самосознанием — явно представляет собой эмерджентное свойство нейронных сетей мозга. Мы не знаем точно, как возникает это поведение высшего уровня, но мы знаем, что оно вызывается локальными, насыщенными обратной связью взаимодействиями ничего не подозревающих агентов — сложной адаптивной системой, которую мы называем человеческим разумом. Ни один отдельный нейрон не обладает сознанием, и все же каким-то образом объединение миллиардов нейронов порождает самосознание. Возможно, окажется, что мозг приходит к этому самосознанию, сначала предсказывая поведение нейронов, находящихся в других мозгах — подобно тому, как, например, наш мозг биологически запрограммирован предсказывать поведение световых частиц и звуковых волн. Но что бы ни появилось раньше — курица-экстраверт или самосознающее яйцо, — эти способности служат ярчайшими примерами работы эмерджентности. Вы не смогли бы читать эти строки или размышлять о внутреннем устройстве своего разума, если бы не многоликая сила эмерджентности.

Но у этой силы и у ее творений есть пределы. Естественный отбор наделил нас когнитивными инструментами, уникально приспособленными для того, чтобы справляться с социальной сложностью групп каменного века в саваннах Африки. Но как только аграрная революция привела к появлению первых городов по берегам рек в долине Тигра и Евфрата, разум Homo sapiens естественным образом отпрянул перед самим масштабом этих популяций. Разум, созданный для того, чтобы разбираться в маневрах менее чем двух сотен человек, внезапно обнаружил себя погруженным в сообщество из десяти или двадцати тысяч. Чтобы решить эту проблему, мы снова оперлись на силы эмерджентности, хотя решение лежало на один уровень выше отдельного человеческого мозга: вместо того чтобы искать рой нейронов, чтобы справиться с социальной сложностью, мы обратились к рою отдельных людей. Вместо реверберирующих нейронных цепей из траекторий движения возникали городские районы. Идя по чужим следам и учась на поведении друг друга, мы надстроили еще один потолок поверх того, что был навязан нам лобными долями нашего мозга. Управление сложностью стало задачей, которую нужно было решать на уровне самого города.

За последнее десятилетие мы уперлись в очередной потолок. Сегодня благодаря бескрайнему лабиринту Всемирной паутины мы связаны с сотнями миллионов людей. Сообщество такого масштаба требует нового решения, выходящего за рамки возможностей нашего мозга или наших тротуаров, но мы вновь ищем инструменты в самоорганизации, на сей раз построенной на основе программных инструкций: Alexa, Slashdot, Epinions, Everything2, Freenet. Сначала наш мозг помогал нам ориентироваться в больших группах соплеменников, позволяя заглядывать в разум других людей и распознавать паттерны в их поведении. Город позволил нам видеть паттерны группового поведения, фиксируя и отображая их в виде городских районов. Теперь новейшее программное обеспечение прочесывает Сеть в поисках паттернов онлайн-активности, используя обратную связь и инструменты сопоставления паттернов, чтобы находить «соседей» в невообразимо огромной популяции. На первый взгляд эти три решения — мозг, города и программное обеспечение — кажутся принадлежащими к совершенно разным сферам опыта. Но, как мы видели на предыдущих страницах, все они представляют собой примеры работы самоорганизации, когда локальные взаимодействия ведут к глобальному порядку. Они существуют в своего рода континууме. Материал меняется при переходе от масштаба ста человек к миллиону, а затем к 100 миллионам. Но сама система остается прежней.

Удивительно, но этот процесс описал полный круг. Сотни тысяч — если не миллионы — лет назад наш мозг выработал механизм обратной связи, позволивший ему конструировать теории чужого разума. Сегодня мы начинаем создавать программные приложения, способные развивать теорию нашего разума. Все эти гибкие, самоорганизующиеся программы, отслеживающие наши вкусы и интересы и сопоставляющие их с поведением более широких групп населения, — это лишь начало процесса, который через несколько лет приведет к миру, где мы будем регулярно взаимодействовать с медиаресурсами, которые, кажется, знают нас на каком-то фундаментальном уровне. Программы будут распознавать наши привычки, предвосхищать потребности, адаптироваться к переменам в нашем настроении. Первое поколение эмерджентного программного обеспечения — такие программы, как SimCity и StarLogo, — обладало завораживающей органичностью; они казались скорее живыми организмами, нежели стерильными наборами инструкций и командными строками раннего кода. Следующее поколение сделает это ощущение органичности еще на шаг ближе: новое программное обеспечение будет использовать инструменты самоорганизации для построения моделей наших собственных психических состояний. Эти программы не обретут самосознание и не пройдут никаких тестов Тьюринга, но на их фоне тот медийный опыт, к которому мы привыкли, покажется аутичным. Они будут читать мысли.

С определенной точки зрения это старая история. Великая программная революция семидесятых и восьмидесятых годов — изобретение графического интерфейса — сама по себе основывалась на теории чужого разума. Принципы проектирования, лежащие в основе графического интерфейса, базировались на предсказаниях общих возможностей человеческих систем восприятия и познания. Наша пространственная память, к примеру, развита сильнее текстовой, поэтому в графических интерфейсах отдают приоритет иконкам перед командами. У нас есть врожденный дар к ассоциативному мышлению благодаря поразительной способности распределенной сети мозга к сопоставлению паттернов, поэтому графический интерфейс позаимствовал визуальные метафоры из реального мира: рабочий стол, папки, корзину для мусора. Подобно тому, как некоторые лекарства создаются специально как ключи для разблокировки нейрохимии нашего серого вещества, графический интерфейс был спроектирован так, чтобы использовать врожденные таланты человеческого разума и как можно меньше опираться на наши слабые стороны. Если бы первыми персональный компьютер изобрели муравьи, они, без сомнения, создали бы феромонные интерфейсы. Но поскольку мы унаследовали исключительные зрительные способности семейства приматов, мы перенесли на экраны наших компьютеров пространственные метафоры.

Конечно, способности графического интерфейса к чтению мыслей безжалостно обобщены. Прокручивающиеся окна и метафоры рабочего стола основаны на предсказаниях о каком-то абстрактном человеческом разуме, а не о вашем разуме. Это теории из серии «один размер для всех», и у них нет реального механизма обратной связи, чтобы подстроиться под ваши индивидуальные особенности. Более того, их предсказания — определенно продукт проектирования «сверху вниз». Программа не сама догадалась, что мы существа визуальные; исследователи из Xerox-PARC и MIT уже знали о нашей зрительной памяти и использовали это знание для создания первого поколения пространственных метафор. Но эти ограничения вскоре уйдут в прошлое, как вакуумные лампы и перфокарты. Наше программное обеспечение будет строить тонкие и эволюционирующие модели наших индивидуальных ментальных состояний, и этот процесс обучения будет возникать в рамках системы «снизу вверх». И хотя это программное обеспечение будет предоставлять информацию, адаптированную под наши интересы и запросы, его способность читать мысли окажется куда менее изолированной, чем пытаются нас убедить сегодняшние критики. Возможно, в недалеком будущем вы будете читать что-то вроде «Ежедневного „Я“», но эта цифровая газета будет формироваться на основе отслеживания интересов и читательских привычек миллионов других людей. Взаимодействие с эмерджентным программным обеспечением уже сейчас больше напоминает выращивание сада, чем вождение автомобиля или чтение книги. В скором будущем, однако, вы будете трудиться бок о бок с миллионом других садовников. У нас появятся такие мощные инструменты персонализации, о возможности которых мы даже не догадывались, — но создавать их будут огромные группы людей, разбросанные по всему миру. Когда Патти Маэс в начале девяностых только начинала разрабатывать рекомендательный софт в MIT, она назвала этот процесс «коллаборативной фильтрацией». Со временем этот термин зазвучал еще более весомо. В ближайшие несколько лет мы получим персонализированные фильтры, превосходящие наши самые смелые ожидания. Но при этом мы будем сотрудничать в таких масштабах, с которыми могут соперничать разве что города, которые мы начали строить шесть тысяч лет назад.

В результате этого сотрудничества возникнут не просто инструменты музыкальных рекомендаций и персонализированные газеты. Наша новая способность воплощать силу эмерджентности в программном коде будет сродни революции, начавшейся сто лет назад, когда люди научились распределять электричество. Энергосети преобразили практически все сферы нашей культурной жизни; сила самоорганизации — в сочетании со связующими технологиями Интернета — положит начало столь же грандиозной революции. Прикладная эмерджентность пойдет далеко за рамки создания более удобных приложений. Она изменит само наше представление о медийном опыте и бросит вызов многим привычным убеждениям касательно разделения публичной и частной жизни. Через несколько десятилетий силы, высвобожденные революцией «снизу вверх», вполне могут заставить нас переосмыслить само понятие интеллекта, поскольку компьютеры начнут убедительно симулировать способность человека к непрерывному обучению. Но даже в ближайшие пять лет нас ждет достаточно перемен, чтобы не заскучать. Наши компьютеры, телевизоры и холодильники не начнут мыслить самостоятельно, но они будут очень хорошо представлять себе, о чем думаем мы.

*   *   *

Технологические аналитики не устают напоминать, что порнография всегда идет в авангарде освоения новых технологий. Иными словами, секс-индустрия усваивает новые технологии быстрее, чем мейнстрим; так было с печатным станком, видеомагнитофонами и широкополосным Интернетом. Однако видеоигры бросают вызов этой старой поговорке. Поскольку часть их притягательности кроется в обещании новых впечатлений, а аудитория готова преодолевать колоссальные трудности в обучении ради этих впечатлений, игры часто демонстрируют самые передовые технологии задолго до того, как те добираются до квартала красных фонарей. Именно так, безусловно, и произошло с эмерджентным программным обеспечением. Геймеры экспериментируют с самоорганизующимися системами по меньшей мере со времени выхода SimCity в 1990 году, в то время как мир цифрового порно остается, так сказать, структурой, управляемой «сверху вниз», — вопреки всей шумихе вокруг якобы «интерактивных» DVD.

На самом деле культура видеоигр — это сегодня единственная сфера, где можно увидеть «теорию чужого разума», интегрированную в по-настоящему захватывающий медийный опыт. Сыграйте против компьютерных оппонентов в любой современный шутер от первого лица вроде Quake или Unreal, и вы увидите поразительно реалистичное поведение сражающихся с вами виртуальных стрелков. Они научатся предугадывать ваши индивидуальные особенности как игрока; они будут выстраивать сложные паттерны стайного поведения с другими компьютерными «ботами»; они будут осваиваться в новых пространствах по мере их исследования. В этих талантах мало искусства, ведь служат они в основном тому, чтобы взрывать всё вокруг, однако компьютерные противники обладают неоспоримым интеллектом — интеллектом, который лишь косвенно контролируется первоначальными программистами игры.

Игры Уилла Райта исторически первыми начали использовать алгоритмы «снизу вверх», но даже такая продвинутая игра, как The Sims, не дотягивает до его собственных амбиций в этой сфере. Жители Симсвилля могут демонстрировать удивительно реалистичные черты характера и поведенческие особенности, однако они вряд ли спонтанно освоят какой-то новый навык, который Райт изначально не заложил в игру. Вы можете увидеть, как они влюбляются или впадают в прострацию перед телевизором, но вы не увидите, чтобы кто-то из них запел йодлем или стал серийным убийцей, если только человек-программист специально не добавил такое поведение в систему. Но мечта Райта — создать таких симов, которые действительно вырабатывали бы уникальное поведение самостоятельно, симов, превосходящих воображение своих создателей. «Меня уже некоторое время завораживают адаптивные вычисления, — говорит он. — Однако здесь приходится преодолевать довольно сложные проблемы. Некоторые из наиболее многообещающих технологий кажутся одновременно и наиболее параллельными — например, генетические алгоритмы, нейронные сети. Эти системы, как правило, обучаются за счет накопления опыта на основе огромного количества отдельных случаев». Вспомните здесь программу сортировки чисел Дэнни Хиллиса. Хиллису действительно удалось выжать из программного обеспечения оригинальное и незапланированное решение, но для этого потребовались тысячи итераций (не говоря уже о суперкомпьютере Connection Machine). Ни один геймер не захочет сидеть и ждать, пока персонажи на экране завершат свою симулированную эволюцию, прежде чем начать вести себя естественно. «В такой игре, как The Sims, — говорит Райт, — обучение в „пользовательском времени“ лучше всего осуществлять, предоставив персонажам форму гипотетического моделирования. Иными словами, в своих маленьких головах они могли бы постоянно запускать „микросимуляции“ — моделируя часть основной симуляции, — чтобы найти способы улучшить процесс принятия решений».

Но это обучение не обязательно должно ограничиваться вымышленной вселенной самой игры. «Другая возможность — дать игре некоторое представление о том, насколько пользователь вовлечен и получает ли он удовольствие, — рассуждает Райт. — Если бы мы могли как-то это измерить — скажем, анализируя поток вводимых данных и сравнивая его с историей профиля пользователя, — мы могли бы спроектировать игру так, чтобы она понимала, что вам нравится и приносит удовольствие. Каждая копия игры обучалась бы и эволюционировала под конкретного игрока. Допустим, вам надоедает оригинальный геймплей; игра обнаруживает это и пытается добавлять новые элементы, каждый раз действуя всё радикальнее, пока не наткнется на то, что вам по душе. Затем она возьмет это за основу и продолжит развивать и совершенствовать в том направлении, которое покажется вам интересным». Стоит ввести в это уравнение настоящую обратную связь — помимо простого ввода с джойстиков и трекболов, — как жанр внезапно становится более гибким, наделенным подобием чужого разума. Игра становится гораздо более похожей на живого артиста, который подстраивается под свою аудиторию, усиливая одни приемы и сглаживая другие. Видение Райта — это значительный шаг вперед по сравнению с концепцией «выбери свой путь» в гипертекстовой литературе, которую защищали в начале девяностых. «Автор» не предлагает «читателю» набор готовых сюжетных нитей для следования; интересы и склонности читателя порождают совершенно новые ветви, вплоть до того, что правила игры меняются от игрока к игроку. Интерактивные повествования первого поколения в конечном счете сводились исключительно к выбору одной из нескольких утвержденных ссылок, предпочтению одного пути другим. Будущее, которое предвидит Райт, будет связано с созданием нового пути — или с полным отказом от путей.

Можно ли применить подобную модель к телевидению? Не в смысле выращивания собственного ситкома или выбора финала для «Скорой помощи», а скорее в смысле выращивания собственной сетки вещания. Летом 2000 года на крупнейших телеканалах стартовала общенациональная рекламная кампания, главными героями которой — вероятно, впервые в истории телевидения — стали сотрудники целого офиса телепрограммистов. «Посмотрите на этих парней», — презрительно говорит голос за кадром, пока камера проносится по рабочему пространству, кишащему людьми в деловых костюмах, которые между делом закрывают ситкомы и заигрывают со своими личными помощниками. «Программисты телесетей. Они решают, что мы смотрим и когда мы это смотрим». Камера следует в кабинет и наводится на топ-менеджера, который откинулся в кресле за своим столом, созерцая вид из углового офиса. Внезапно в углах экрана появляются два дюжих парня в черных футболках. Они вытаскивают главного программиста из кресла и бесцеремонно выбрасывают его в окно, а голос за кадром замечает: «Кому они вообще нужны?»

Этот на удивление враждебный ролик — часть масштабной кампании по продвижению «персонального цифрового видеорекордера» под названием TiVo. Хотя сама реклама выполнена в традициях гонзо-маркетинга, обычно ассоциирующегося с фирмами, занимающимися внутридневной торговлей, ее посыл может оказаться более глубоким — и пророческим, — чем заставляет думать ее манера в духе бездельников-убийц. На первый взгляд, TiVo (и его главный конкурент Replay) выглядит как вершина персонализации в стиле «Ежедневного „Я“»: устройство представляет собой прежде всего большой жесткий диск, который записывает телепередачи по вашему запросу. В этом отношении TiVo можно представить как видеомагнитофон с действительно хорошим пользовательским интерфейсом, который избавляет от необходимости возиться с кучей неудобных кассет. Поскольку TiVo и Replay могут анализировать сетку вещания из программы передач вашего кабельного оператора, устройство способно создавать автоматические фильтры, на фоне которых функции планирования вашего старого видеомагнитофона выглядят столь же «высокотехнологичными», как простая кофеварка. Вы можете дать TiVo команду записывать каждую серию «Радионовостей», которая появляется на любом канале в любое время, или записывать любые фильмы со Стивом Маккуином, идущие на этой неделе. Поскольку устройство постоянно записывает последние тридцать минут эфира, который вы смотрите, вы можете приостанавливать трансляции в реальном времени или перематывать их назад. Эйнштейны из TiVo пока так и не придумали, как прыгнуть на пару минут вперед в будущее, но если вы смотрите передачу, записанную ранее, вы можете быстро проматывать рекламу одним щелчком пульта.

Главный итог появления всех этих технических ухищрений в том, что, когда вы садитесь перед телевизором, вопрос «Что сейчас идет?» уступает место вопросу «Что сейчас есть на моем жестком диске?». Именно в этот момент TiVo и предлагает выбросить телепрограммистов в то самое пресловутое окно. Если боссы в костюмах из Рокфеллеровского центра решат перенести «Фрейзера» на вечер вторника, а «Уилла и Грейс» на четверг, какое вам теперь до этого дело? Вашему TiVo нужно знать лишь то, что вы поклонник «Фрейзера», и вы сможете смотреть это шоу в любое удобное время. Вы сами создаете свой прайм-тайм; вы сами решаете, что смотреть и когда.

Это действительно полезное новшество, и хотя оно в чем-то сходно с базовыми функциями видеомагнитофона, усовершенствования в области мгновенного доступа и навигации делают его совершенно другим зверем. И все же это по-прежнему передача контроля, которая больше похожа на первоначальное видение интерактивности: вместо того чтобы всем заправляли программные директора телесетей, теперь всем заправляете вы. В этой перемене есть передача власти, но в ней нет ничего эмерджентного. Устройство TiVo «знает», что вы хотите посмотреть, и, следовательно, в некотором относительно ограниченном смысле обладает моделью вашего разума. Но знает оно это лишь потому, что вы сами его запрограммировали.

Но TiVo, Replay и их преемники тоже подпадут под влияние самоорганизации. Через пять лет не просто каждый телевизор будет оснащен цифровым жестким диском — все эти устройства также будут подключены через интернет к сложным сообществам с фильтрацией в стиле Slashdot. Каждую программу, транслируемую по любому каналу, будут оценивать сотни тысяч пользователей, а устройство TiVo будет искать интересные совпадения между вашими оценками и оценками широкого сообщества телезрителей по всему миру. Вы сможете выстроить собственную персонализированную сеть вещания, даже не заглядывая в программу передач. И эта сеть не обязательно будет следовать модели ультраперсонализации «Ежедневного „Я“». Благодаря самоорганизующимся фильтрам — вроде тех, что уже работают на Amazon или Epinions, — в Сети начнут возникать кластеры единомышленников-телезрителей. Вы можете обнаружить, что примкнули к нескольким различным кластерам, распределенным по разным категориям: пенсионеры из домов престарелых, жители Вест-Виллидж, представители поколения X, фанаты лакросса. Откройте программу передач для любого из этих кластеров, и вы увидите полноценную сетку вещания, сшитую воедино из всех предложений, доступных в телеэфире.

Вопреки расхожему мнению, смерть телепрограммиста вовсе не предвещает гибели коллективного медиаопыта. Напротив, наши медийные сообщества станут только крепче, поскольку будут построены снизу вверх. Вместо принимаемого за закрытыми дверями на Западной 57-й улице решения о ребрендинге CBS в «тиффани-сеть» органически сформируется кластер пожилых людей, и его участники будут принимать куда более непосредственное участие в решении того, что займет главное место на домашней странице их сети. Безусловно, наши медийные сообщества станут меньше, чем во времена сериалов «Все в семье» и «Шоу Мэри Тайлер Мур», но зато это будут настоящие сообщества, а не искусственные, порожденные воображением телепрограммистов. Спрос на развлекательный телеконтент по-прежнему сохранится — возможно, он станет даже выше, чем сегодня. Но он распределится по более широкому спектру передач, и телесети больше не смогут навязывать нам свои предпочтения, расставляя шоу по прайм-тайм-слотам. Сами шоу по-прежнему будут создаваться «сверху вниз» — кластеры зрителей не станут выбирать финал свежей серии «Фрейзера» всеобщим голосованием, — но сети, в которые эти шоу будут встраиваться, станут формироваться снизу. Они будут создаваться протоптанными тропами, а не указами свыше.

*   *   *

В мире, где массовые развлечения доставляются нам по нашему собственному расписанию и в соответствии с нашими личными желаниями, как реклама вообще может надеяться получить свое место за этим столом? Если мое устройство TiVo уже достаточно умно, чтобы распознать мою одержимость Одри Хепбёрн и мою слабость к старым выпускам «Шоу Бена Стиллера», то оно наверняка достаточно сообразительно, чтобы понять: реклама Colgate меня нисколько не интересует. Уже сейчас существуют программы, вырезающие баннерную рекламу с веб-сайтов. Что мешает нашим цифровым фильтрам полностью убрать рекламу с наших экранов?

Одним словом — ничто. Если вы думали, что музыкальная индустрия была напугана Napster, представьте себе ужас, охвативший Мэдисон-авеню. В случае с Napster потребители по крайней мере продолжают слушать музыку, пусть даже и не платят за нее. С появлением же на рынке таких устройств, как TiVo, и блокировщиков баннеров возникает реальная угроза того, что публика вообще перестанет терпеть рекламу.

Что же делать торговцам с Мэдисон-авеню? Они могут пойти по одному из трех основных путей. Первый — продолжить славный путь, начавшийся с конфет Reese’s Pieces в фильме «Инопланетянин»: использовать продакт-плейсмент. Если потребители начинают проматывать ваши тридцатисекундные ролики, чтобы поскорее перейти к самому контенту, значит, встраивайте рекламу прямо в контент. Этот подход чреват началом своего рода маркетинговой гонки вооружений между рекламодателями и потребителями: будущие звезды ситкомов вполне могут стать похожими на болиды «Формулы-1», с ног до головы обвешанные десятком корпоративных логотипов, в то время как компьютерные гении будут изобретать все новые динамические фильтры, скрывающие эти логотипы из виду. Кроме того, рекламная индустрия может позаимствовать прием из арсенала MTV и постараться сделать рекламу максимально увлекательной и неотличимой от традиционного контента. Представьте себе будущее, где каждый день похож на финал Супербоула: телезрители программируют свои TiVo так, чтобы пропускать саму занудную игру и записывать только рекламу.

Однако существует и третий путь — тот, который не разрушает стену между рекламой и контентом и при этом приносит реальную пользу потребителю. Он заключается в том, чтобы сделать рекламу умнее, задействовав те же механизмы обратной связи и самоорганизующиеся кластеры, которые используют поставщики контента. Если реклама тоже начнет оцениваться и динамически связываться с другими элементами, как любая другая единица в эмерджентной системе медиасферы, то конкретные объявления естественным образом найдут дорогу к тем потребителям, которые с наибольшей вероятностью хорошо отреагируют на их послание. Я уже получаю автоматические сообщения от Amazon, извещающие меня о новинках, соответствующих моему профилю пользователя. На первый взгляд эти электронные письма совершенно неотличимы от худших образцов спама, засоряющих мой почтовый ящик очередным «выгодным предложением». Но поскольку у меня долгая и содержательная история покупок на Amazon и именно закономерности этой истории генерируют эти оповещения, сообщения от Amazon кажутся мне абсолютно полезными, и я часто ловлю себя на том, что покупаю рекомендуемые ими товары. Вкусив прелесть такой персонализированной рекламы, я даже расстраиваюсь, что другие продавцы, у которых я делал покупки, не используют такую же систему.

Прогрессивные критики неизменно находят что-то зловещее в самой идее умной рекламы: все эти корпорации, отслеживающие наши интересы и подсовывающие нам рекламу, скроенную точно под наши нужды на основе какого-то хитроумного алгоритма чтения мыслей. Если не принимать во внимание, безусловно, важные вопросы конфиденциальности, то противодействие умной рекламе, работающей «снизу вверх», кажется мне абсурдно реакционным и недальновидным. Представим ради спора, что развитие рекламных технологий пошло в обратном направлении: большую часть двадцатого века мы прожили бы с персонализированной рекламой вроде писем-оповещений от Amazon, и только сейчас, на пороге новой эры, возникла бы технология, сделавшая возможной массовую рекламу. Все те социальные критики, которые сейчас ополчились на умную рекламу, пришли бы в еще больший ужас от обрушившегося на них безликого, обезличенного брандспойта массовой рекламы. «Эта реклама вообще не имеет представления о том, что интересует нас как личностей! Все, что они о нас знают, — это то, что мы относимся к определенной возрастной группе или к определенному уровню дохода. В прежние времена реклама хотя бы знала что-то обо мне лично. А эта новая массовая реклама — просто оскорбление нашей индивидуальности!» Конечно, мне хотелось бы, чтобы в мире было меньше билбордов, а в моем почтовом ящике — меньше спама. Но раз уж нам суждено жить в мире с рекламой — особенно если этот мир ожидает, что развлечения будут частично субсидироваться за ее счет, — я бы предпочел видеть умную рекламу, а не глупую.

Что мешает шарлатанским «чтецам мыслей» заваливать мой ящик фальшивой персонализированной рекламой или подкручивать скрытый алгоритм так, чтобы мои интересы случайным образом совпадали с товаром, который им нужно сбыть? Это вполне реальная проблема, но ее можно решить при соблюдении двух условий. Во-первых, нам нужно жесткое антиспамовое законодательство, гарантирующее, что вы сможете выйти из любого списка рассылки в любое время по одному письму-запросу. Во-вторых — и это самое важное, — системы умной рекламы должны сами оцениваться пользовательским сообществом на сайтах отзывов потребителей вроде Epinions. Вы получаете рекомендации книг на основе ваших собственных оценок других книг; вы подписываетесь на сервис книжных рекомендаций на основе рейтингов самого сервиса. Делец, перенастроивший свою программу фильтрации так, чтобы продвигать самые дорогие товары, быстро увидел бы падение своих рейтингов, когда потребители обнаружили бы, что умная реклама оказалась не такой уж и умной. Точно так же, как вы можете настроить порог качества для публикаций на Slashdot, вы могли бы поступить и с персонализированной рекламой: подпишите меня на сервисы с самым высоким рейтингом, а остальные игнорируйте. Кто знает? Через несколько десятилетий у нас, возможно, отпадет необходимость в Агентстве по защите прав потребителей — и не потому, что корпорации наконец победили государство, а потому, что потребители научились регулировать себя сами.

*   *   *

Большинство попыток спрогнозировать состояние Сети через пять лет сосредоточены на бесконечно обсуждаемой мечте о «конвергенции»: святой троице видео, аудио и текста, которая в конце концов придет в вашу гостиную по единому каналу доставки и на скоростях, достаточных для трансляции очередной эпической ленты Лукаса или нового релиза Эминема в качестве, к которому мы привыкли на CD и DVD. Стоит нам преодолеть этот порог, уверяют нас критики, как традиционная медиавселенная перестанет подчиняться прежним законам гравитации и возникнет новый порядок. Как именно будет выглядеть этот новый порядок — предмет жарких споров. Некоторые видят в этом сценарий «единой нации под крылом AOL Time Warner»; другие предвидят гоббсовскую свалку, в которой каждый, кто торгует нолями и единицами, внезапно окажется в шоу-бизнесе. И хотя аналитики расходятся во мнениях относительно деталей жизни после этой революции, существует общий консенсус: пришествие конвергенции в конечном счете вызовет последний штурм сетевых медиабарикад.

Ни один человек, хоть сколько-нибудь размышлявший о цунами, вызванном Napster, не сможет с серьезным видом утверждать, будто пришествие подлинной конвергенции не изменит медиаландшафт. Еще два года назад музыку, скачанную из Сети, практически невозможно было слушать любому, кто привык к качеству звука эпохи после «Виктролы»; а сегодня, когда я пишу эти строки, MP3-записи из Napster, качество которых уступает CD, заставляют звукозаписывающую индустрию цепенеть от дикого страха. Но конвергенция — это еще не вся история. С точки зрения потребителя, конвергенция будет означать, что упорядоченная вселенная медийных предложений — ситкомы в прайм-тайм, радиохиты из топ-40, летние блокбастеры — рассыплется на миллион вариантов, предлагаемых тысячами провайдеров. Включение телевизора станет похожим на сегодняшний вход в Интернет: вас будет манить бесконечное множество ссылок — если не через парадную дверь, то по крайней мере через пару дверей далее по цепочке. Этот децентрализованный процесс уже идет: сегодняшние лидеры рейтингов Нильсена охватывают лишь половину той аудитории, которая была у «Шоу Косби» или «M*A*S*H», — и это при том, что только две трети американцев вообще подключены к кабельному ТВ. Представьте, что произойдет, когда появятся миллионы каналов; представьте, что произойдет, когда слово «канал» перестанет быть подходящим и мы будем просто блуждать по гигантскому жесткому диску, где собраны все когда-либо записанные песни, фильмы или телепередачи. Вот оно, неизбежное будущее, которое ждет нас на другом конце конвергенции.

Это будущее во многом похоже на настоящее. С середины девяностых мы уже переживаем аналогичный период информационного взрыва. Доступная в Сети информация удваивается каждые шесть месяцев, и все мы знаем, к какому головокружительному взлету ведет этот экспоненциальный рост. Информационная перегрузка, вызванная миллиардом или около того HTML-страниц, заставила нас обратиться к новым инструментам для управления этим избытком — инструментам, устраняющим необходимость в централизованных архивариусах или редакторах, инструментам, которые для решения задач опираются на все сообщество интернет-серферов. С тем же кризисом — кризисом перегрузки — столкнутся и медиапоставщики в 2005 году. На протяжении пятидесяти лет телевизионная индустрия — и все ее ответвления — строилась на идее, что показ шоу по телесети в четверг в 8 часов вечера гарантирует огромную аудиторию. Но в будущем, где каждый запускает эквивалент миллиона приставок TiVo на своем домашнем медиацентре, какой толк от четверга, 8 часов вечера? Вы ведь смотрите то, что хотите, и тогда, когда хотите, помните? И какой смысл в телесети в эпоху бесконечной связности — когда любая когда-либо созданная программа находится всего в нескольких кликах? Зачем хранить верность программе «Must See TV» от NBC, когда столь же легко найти повтор «Баффало Билла» в любой момент, когда ваша душа пожелает немного Дабни Коулмена?

Как мы найдем дорогу в этой медиаанархии? Возможно, мы просто привыкнем к шуму и научимся жить с пультом дистанционного управления, который больше похож на игровой автомат, чем на традиционный телегид. Возможно, какая-нибудь предприимчивая компания ворвется на этот рынок и станет нашим главным проводником на медиарубеже, как в свое время частично сделал AOL с Вебом. Но я подозреваю, что медиасистема в целом в итоге придет к иной точке равновесия, где-то между древнеримской сверхцентрализацией и раздробленным хаосом Темных веков. Из турбулентности медиаконвергенции вырастут города на холмах. Они будут строиться на моделях локального поведения и находиться в состоянии непрерывного изменения. Но они придадут форму тому, что иначе было бы грандиозным бесформенным пространством. Индустрия развлечений самоорганизуется в кластеры общих интересов, созданные программным обеспечением, которое отслеживает паттерны использования и сопоставляет потребительские рейтинги. Эти кластеры станут телесетями и звукозаписывающими лейблами XXI века. Компании вроде HBO и Interscope продолжат производить развлекательный продукт и получать от него прибыль, но когда в 2005 году потребители захотят посмотреть эквивалент «Клана Сопрано», они не станут включать HBO, чтобы узнать, что там идет. Они будут настраиваться на кластер «историй про мафию», или «пригородных драм», или даже на кластер «фан-клуба Джеймса Гандольфини». Все эти группы — и бесчисленное множество других — будут вести обратно к серии «Клана Сопрано», а HBO получит прибыль от привлечения максимально возможной аудитории. Но влияние самого HBO уменьшится: телесеть, которая непосредственно транслирует контент, станет все больше походить на продюсерские компании, создающие шоу, — на закулисного игрока, хорошо знакомого медиаинсайдерам, но не являющегося узнаваемым потребительским брендом. Вы будете с удовольствием смотреть программы HBO, но чувствовать себя будете частью своих кластеров. И вы будете абсолютно правы, ведь вы сами сыграли важную роль в том, чтобы они стали реальностью.

Представьте себе медиамир как симуляцию в StarLogo. Все начинается с идеально упорядоченной сетки, похожей на вид с воздуха на фермерские угодья Канзаса: у каждой телесети выстроена своя сетка вещания, у каждой радиостанции — свой плейлист. А затем по этому миру прокатывается волна конвергенции и смывает все границы. Внезапно любой мини-сериал, любой танцевальный ремикс, любой триллер, любой когда-либо созданный музыкальный клип становятся доступны откуда угодно и в любое время. Сетка рассыпается на миллион свободно перемещающихся агентов, бесцельно блуждающих по ландшафту, подобно тем самым изначальным клеткам слизевика. Сплошной хаос, никакого порядка. А затем медленно начинают формироваться кластеры, из бесформенности проступают очертания. Некоторые кластеры перерастают в более крупные образования — возможно, размером с небольшие кабельные телесети — и существуют долгие годы. Другие кластеры более индивидуальны и мимолетны. Некоторые проецируются на физический мир («жители неблагополучных городских кварталов»); некоторые строятся на основе демографических категорий («пожилые граждане»); многие возникают на основе таких закономерностей в наших культурных вкусах, о существовании которых мы даже не подозревали, поскольку у нас не было инструментов для их обнаружения («азиатско-американские поклонники Кэрролла О’Коннора»). Эти новые очертания будут подобны скоплениям клеток слизевика, с которыми мы впервые столкнулись в самом начале этой книги; они будут подобны городам, расцветавшим по всей Европе восемьсот лет назад; они будут подобны районам Парижа или Нью-Йорка. Они будут похожи на эти структуры, потому что порождены теми же глубинными процессами: сопоставлением паттернов, отрицательной обратной связью, упорядоченной случайностью, распределенным интеллектом. Единственная разница — в материалах, из которых они созданы: клетки роя, тротуары, нули и единицы.

В конечном счете наиболее значимая роль Сети во всем этом будет заключаться вовсе не в ее способности транслировать высококачественное видео или грохочущий объемный звук; более того, вполне возможно, что сам контент революции конвергенции будет доставляться через какую-то другую платформу передачи данных. Вместо этого Сеть предоставит метаданные, которые позволят этим кластерам самоорганизовываться. Она станет центральным хранилищем и рынком для всех наших паттернов медийного поведения, и вместо того, чтобы эти паттерны оставались скрытыми от посторонних глаз и доступными лишь невидимому взору Мэдисон-авеню и TRW, потребители сами смогут подключиться к этому пулу, чтобы создавать общие карты всех развлечений и данных, доступных в Сети. Сами биты «Глубокого сна» вам могут доставить по какому-то другому каналу, но вы решите посмотреть его потому, что кластер «поклонников Раймонда Чандлера» порекомендовал вам этот фильм на основе ваших прошлых оценок и оценок миллионов единомышленников. Кластер выстроит модель вашего разума, и эта модель будет коллективным проектом, собранным через Сеть из немыслимого количества разрозненных решений. Каждая такая модель и каждый кластер будут более специализированными, чем все, с чем мы когда-либо сталкивались в иерархическом мире массмедиа, управляемом «сверху вниз». Эти способности «читать мысли» возникнут потому, что впервые наши паттерны поведения — подобно тротуарам, с которых мы начинали, — окажутся открытыми для общего публичного пространства самой Сети.

Это сулит подлинную революцию в понимании того, что значит быть медиапотребителем, но также требует аналогичной революции в принципах ведения бизнеса. Ни одна компания не исследовала коммерческие возможности кластеров и организации «снизу вверх» более досконально, чем знаменитый интернет-аукцион eBay. С момента своего запуска в 1995 году этот сайт служит виртуальной лабораторией для экспериментов с кластерами и саморегулирующейся обратной связью. «Новости» на eBay почти полностью генерируются пользователями сервиса и коллективным поведением конкретных пользовательских групп. Топовые аукционы, списки покупателей и продавцов с высоким рейтингом, отзывы пользователей, сообщества, сформировавшиеся вокруг конкретных категорий вроде «Коллекционирования марок» или «Бытовой электроники», региональные фильтры, списки новых предложений от людей, у которых вы уже что-то покупали, — все это попытки сделать паттерны группового поведения прозрачными для отдельных пользователей, подобно тому как городской квартал делает аналогичные паттерны видимыми для своих жителей. Основатель eBay Пьер Омидьяр изначально создал этот сайт для того, чтобы его жена могла обмениваться дозаторами для конфет Pez с другими фанатами Pez по всему миру; шесть лет спустя сайт объединяет тысячи подобных микросообществ, сплоченных общими интересами. Если бы eBay ограничился демонстрацией коллекционных товаров, оказавшихся модными в тот или иной месяц, — будь то мягкие игрушки Beanie Babies или приставка PlayStation 2, — результат мало чем отличался бы от обычного торгового центра. Но они мудро позволили своему сайту разделиться на тысячи мелких кластеров, подобных небольшим водоворотам в общем потоке покупательской активности. Скептики когда-то утверждали, что онлайн-аукционы никогда не станут массовым явлением, поскольку электронная среда облегчит мошенникам продажу поддельных товаров. Эти критики сильно недооценивали, в какой степени программное обеспечение способно создавать саморегулирующиеся системы, отделяющие негодяев от честных торговцев, подобно тому как фильтры качества на Slashdot отделяли ценный контент от мусора. У каждого продавца на eBay есть публичная история прошлых сделок; обманите хотя бы одного покупателя, подсунув ему подделку или сломанную вещь, и ваша репутация будет испорчена навсегда. Подобно общественной безопасности на тротуарах Джекобс, сообщество eBay контролирует себя с почти невероятной эффективностью, именно поэтому сайт сегодня привлекает более 30 миллионов пользователей. И в отличие практически от любого другого коммерческого веб-сайта, eBay стабильно приносил прибыль с самых первых дней своего существования. История самоорганизующихся кластеров включает в себя шелк и тонкое полотно, покупавшиеся и продававшиеся на улице Пор-Санта-Мария во Флоренции или Сэвил-Роу в Лондоне. Но не стоит недооценивать значимость Pez.

И все же, если eBay служит моделью того, как системы, работающие по принципу «снизу вверх», могут трансформировать отношения между покупателем и продавцом, можно ли с пользой применить принципы эмерджентности к внутренней структуре организаций? Возможно ли построить корпоративные системы, которые больше похожи на колонии муравьев, чем на плановую экономику? Рынки — даже те, на которых господствуют глобальные мегакорпорации, — как правило, функционируют децентрализованно, однако внутренние структуры большинства современных корпораций опираются на схемы подчинения, которые больше напоминают феодальные государства, нежели слизевиков. Рынок может строиться снизу вверх, но населяют его агенты с хронически раздутой верхушкой. Децентрализованное производство и разработка сотворили чудеса в мире программного обеспечения с открытым исходным кодом, где были отвергнуты некоторые фундаментальные права собственности, но остается открытым вопрос, способно ли более закрытое, проприетарное крыло позднего капитализма моделировать свою внутреннюю организацию по образу муравьиных ферм или нейросетей. С одной стороны, непредсказуемость эмерджентных систем делает их идеальной платформой для рекомендации книг или компьютерных игр, но никто не захочет иметь дело с бизнесом, который может спонтанно уволить целую фалангу менеджеров среднего звена без всякой видимой причины. Контролируемая случайность — блестящий рецепт для городской жизни и поиска пищи муравьями, но труднее представить, как убедить акционеров принять ее в качестве замены генеральному директору. Разработчики программного обеспечения, такие как Дэнни Хиллис или Оливер Селфридж, опирались на эволюционные методы, чтобы обуздать свои системы и направить их к конкретным целям. Но эволюции для ее работы требуются многие параллельные поколения; ни один инвестор не захочет сидеть сложа руки, в то время как его вложения будут выводить долгосрочную стратегию из миллиона случайных бизнес-планов.

И все же эмерджентные системы могут быть блестящими инноваторами, и они, как правило, лучше адаптируются к внезапным изменениям, чем более жесткие иерархические модели. Эти качества делают принципы интеллекта «снизу вверх» весьма заманчивыми для компаний, пытающихся поспеть за темпами перемен двадцать первого века. Ряд компаний, сосредоточенных в основном в сфере высоких технологий, экспериментировали с организационными структурами, подобными нейросетям, разрушая традиционную систему обособленных и иерархических отделов и выстраивая более ячеистую, распределенную сеть мелких подразделений, обычно размером около десятка человек. При необходимости подразделения могут объединяться в более крупные кластеры, и эти кластеры обладают полномочиями самостоятельно определять свои цели. Роль традиционного высшего руководства в таких моделях становится менее важной — оно меньше заботится об определении направления развития компании и больше занимается поддержкой кластеров, которые генерируют лучшие идеи. Представьте себе корпоративную систему, устроенную подобно фильтрам качества Slashdot: в традиционной компании генеральный директор сам пишет публикации; в компании типа Slashdot он лишь корректирует алгоритм, который продвигает или понижает публикации на основе их качества. Видение будущего компании исходит снизу, из постоянно меняющихся союзов более мелких групп. Высшее руководство просто обеспечивает механизм обратной связи — в виде бонусов, опционов или дополнительных ресурсов, — гарантируя процветание наиболее продуктивных кластеров. Генеральные директора все еще находят свое место даже в самой распределенной корпоративной структуре, но им больше не позволено единолично задавать темп. Австралийская софтверная компания TCG, тайваньская Acer Group и Sun Microsystems внедрили у себя ячеистые методы с положительными результатами. Существует даже журнал по теории менеджмента, посвященный этим развивающимся моделям. Он называется, что весьма символично, «Эмерджентность».

*   *   *

Если децентрализованный разум способен изменить принципы работы бизнеса, то что он может сделать для политики? Тот факт, что многие компании «Новой экономики» так быстро переняли эмерджентное мировоззрение — как в своих продуктах, так и во внутренней структуре, — порой заставляет думать, будто эмерджентность принадлежит исключительно либертарианскому лагерю. Разумеется, акцент на локальном контроле и сопротивление командно-административным системам перекликаются с гингричевскими призывами к борьбе с засильем «большого правительства» и передаче полномочий на места. Но политику эмерджентности не так-то просто классифицировать. Интеллект муравьиных колоний — пожалуй, самый убедительный в животном мире аргумент в пользу силы коллектива, а в «локальном знании» можно увидеть еще одну форму низовой борьбы. Правые либертарианцы любят обрушиваться на централизованную власть государства, но, по крайней мере, большинство политиков в современном мире избираются демократическим путем, в отличие от руководителей большинства транснациональных корпораций. Государственный сектор не монополизировал иерархические системы, управляемые «сверху вниз», и нет никаких причин, по которым прогрессисты не могли бы тоже взять на вооружение децентрализованные стратегии, даже если те же самые стратегии исследуются правыми аналитическими центрами и доткомами. На самом деле потребности большинства прогрессивных движений как нельзя лучше соответствуют адаптивным самоорганизующимся системам: и те и другие чутко прислушиваются к коллективной мудрости, естественным образом враждебны к чрезмерной концентрации власти и открыты для перемен. Для любого движения, стремящегося к подлинно глобальному масштабу, что делает практически невозможным упование на централизованную власть, адаптивная самоорганизация вполне может оказаться единственным доступным путем.

Нигде прогрессивные возможности эмерджентности не проявляются столь очевидно, как в протестных движениях против ВТО, которые явно смоделировали себя по образцу распределенных, ячеистых структур самоорганизующихся систем. Сиэтлские протесты 1999 года характеризовались необычайной формой распределенной организации: более мелкие группы единомышленников, представлявшие конкретные направления борьбы — противников Nike, анархистов, радикальных экологов, профсоюзы, — большую часть времени действовали независимо, собираясь лишь изредка на заседания «совета представителей», где каждая группа выбирала одного делегата для защиты своих интересов. Как писала Наоми Кляйн в журнале The Nation: «На некоторых митингах активисты носят с собой настоящие тканевые паутины, символизирующие их движение. Когда приходит время собрания, они расстилают паутину на земле, выкрикивают: „Все спицы на паутину!“ — и эта структура превращается в уличный зал заседаний». Некоторым прогрессистам старой закалки, воспитанным в более иерархических традициях былых рабочих движений, эти разношерстные группы единомышленников казались безнадежно разрозненными и нецеленаправленными, лишенными какого-либо общего языка или объединяющей идеологии. Пожалуй, невозможно вспомнить другое политическое движение, которое привлекло бы столько же общественного внимания, но при этом не выдвинуло бы подлинного лидера — калибра Джесси Джексона или Сесара Чавеса, — хотя бы ради телекамер. Кадры, которые ассоциируются у нас с антиглобалистскими протестами, — это никогда не восторженная толпа, в едином порыве вскидывающая кулаки солидарности перед страстным оратором на трибуне. Такова иконография прежней модели протеста. То, что мы видим снова и снова в репортажах о новой волне, — это кадры с разрозненными группами: сатирические куклы-марионетки, одетые в черное анархисты, сидячие забастовки и перформансы, — но никаких лидеров. Прогрессистам старой школы протестующие в Сиэтле казались безголовыми, неуправляемыми, роем локальных движений без какого-либо организующего начала — и в определенной степени они правы в своей оценке. Чего они не замечают, так это того, что рой может обладать силой и разумом, и если вы пытаетесь бороться с такой распределенной сетью, как глобальный капитализм, вам лучше и самим стать распределенной сетью.

Разумеется, это не повод впадать в чистую анархию. У муравьиных колоний нет лидеров в привычном понимании, но они в огромной степени полагаются на правила: как считывать узоры на феромоновом следе, когда переходить от поиска пищи к строительству гнезда, как реагировать на других муравьев и так далее. У муравьиной колонии без локальных правил нет шансов создать порядок более высокого уровня, нет шансов сформировать коллективный разум. Антиглобалистские движения только начинают нащупывать верные правила взаимодействия между различными ячейками. Советы представителей в Сиэтле были многообещающим началом, но умение объединяться в кластеры требует времени. Кляйн пишет: «То, что возникло на улицах Сиэтла и Вашингтона, было моделью активизма, отражающей органические, взаимосвязанные пути Интернета». Но, как мы уже неоднократно видели на предыдущих страницах, даже сам Веб — крупнейшая и самая передовая созданная человеком самоорганизующаяся система на планете — только сейчас обретает способность к подлинному коллективному разуму. По любым меркам способность Веба «читать мысли» находится в лучшем случае в зачаточном состоянии, поскольку мы все еще настраиваем правила системы, все еще возимся с тем, как адаптивные и интеллектуальные кластеры могут процветать в онлайне. И если коллективный разум Веба все еще находится во младенчестве, подумайте, какой огромный простор для роста должен быть у новых протестных движений. Но пока что инстинкты их не подводили. За битьем витрин и концертами Rage Against the Machine активисты, выступающие против ВТО, делают нечто глубокое, пусть даже их движение находится на самом раннем этапе. Они мыслят как рой.