Следующие несколько часов отпечатались в памяти урывками. Раттенберг активировал портал прямо на поляне, среди обломков и поваленных деревьев. Отца переместили первым. Его, все еще опутанного сетью, положили на носилки, и советник взялся за один край, а единственный выживший гвардеец — за другой. Следом вошли и мы с Конрадом и оказались во дворце императора, но не в кабинете, который я запомнила по первому разу.

Во внутреннем крыле, куда допускались немногие. С другой стороны портала нас встретили еще два гвардейца, которые подхватили носилки с отцом.

— Советник Раттенберг... — позвала я, когда отца унесли куда-то вглубь коридора, но он лишь коротко мотнул головой.

— Мы поговорим позже.

Его, как и Конрада, забрали целители. Оба валились с ног, но по разным причинам: Раттенберг — от переутомления и истощения, а Конрад от полученных ран. Когда их увели, чьи-то руки взяли за локоть и меня и утянули в противоположную сторону коридора, в небольшие и светлые покои. Наверное, они служили гостевой спальней, и внутри я увидела кровать, стол и два кресла у окна, за которым виднелся дворцовый двор, залитый послеполуденным солнцем. На столе стоял кувшин с водой и поднос с едой, накрытый салфеткой.

Меня осмотрела немолодая целительница. Заново перевязала запястья, нанесла мазь на ссадины, заглянула в зрачки и долго держала ладони у моих висков, и от её прикосновения по голове разливалось приятное тепло.

— Магическое истощение тяжёлой степени, — констатировала она. — Сотрясение мозга. Воспаление дыхательных путей. Множественные ссадины и ушибы. Общее переохлаждение и обезвоживание.

— Как ректор Эшворт? — спросила я, потому что его состояние и состояние отца интересовали меня сильнее, чем мое собственное.

— Трещины в рёбрах, ушиб позвоночника, рваные раны на боку и голове. Для человека это было бы критично. Для дракона — тяжело, но не смертельно. Он уже на ногах, хотя я категорически против.

Я невольно усмехнулась.

— Выпейте, — целительница протянула мне три флакона. — Жаропонижающий, укрепляющий, восстанавливающий. И поешьте. Вы, судя по вашему состоянию, не ели нормально минимум двое суток.

Я послушно выпила эликсиры и взялась за еду. Хлеб, сыр, холодное мясо, яблоки. Простая пища, но я ела так, будто это был пир, потому что тело, обессиленное и вымотанное, принимало каждый кусок с жадной благодарностью.

Целительница ушла, и я осталась одна.

Я сидела на кровати и смотрела в окно. Во дворцовом дворе ходили люди в форме, перекликались стражники, и всё выглядело обыкновенно и мирно, как будто несколько часов назад на горном перевале не погибли имперские гвардейцы и не был пойман человек, которого искали последние недели по всей стране.

Это до сих пор не укладывалось у меня в голове.

Я надеялась, что мне позволят поговорить с отцом. Увидеться. Посмотреть ему в глаза...

Когда в дверь постучали, я вздрогнула. Слишком сильно задумалась.

— Войдите.

Дверь открылась, и вошёл Конрад. В чистой рубашке, с перевязанной головой и правой рукой, по-прежнему прижатой к рёбрам. Он двигался осторожно, но на ногах стоял твёрдо, и цвет лица был уже не серым, а просто бледным.

— Целительница сказала, что тебе нельзя вставать, — заметила я.

— Целительница сказала много чего, — ответил он и закрыл за собой дверь.

Стиснув зубы, он сел в кресло напротив кровати.

— Ты что-нибудь знаешь о моем отце?

— Он без сознания и с ним целители... — Конрад помолчал, подбирая слова. — Он сильно пострадал. Ритуал, проведённый без третьего компонента, едва его не убил. Но он жив.

— Я хотела бы с ним поговорить.

Конрад посмотрел на меня.

— Теперь это решать императору, Беатриса. Твой отец — государственный преступник. Он под арестом, и доступ к нему имеют только целители и дознаватели. Даже я не могу к нему войти.

Я кивнула. Знала, что так будет. Знала с того момента, как увидела его лежащим под серебряной сетью.

— Как думаешь, — начала я осторожно, — есть шанс обратиться к императору с просьбой о разговоре с отцом? Пока мы здесь, во дворце.

Конрад потёр переносицу здоровой рукой.

— Не знаю, — ответил он честно. — Но Раттенберг сказал, чтобы мы не покидали дворец. Возможно нас ждет еще одна встреча с императором... Ты была готова рискнуть собой, чтобы найти отца, Беатриса. Это чего-то да стоит. И император это понимает.

— Хотелось бы в это верить...

Он помолчал, словно собирался с мыслями, а потом сказал.

— Я попрошу Раттенберга. Он может повлиять на решение императора…

Горло сжал спазм. Совсем недавно он дрался с чудовищем, в которое превратился мой отец. И чудовище швырнуло его на деревья и едва не убило. И теперь Конрад сидел передо мной со сломанными рёбрами и обещал попросить Раттенберга, чтобы тот помог мне поговорить с человеком, который искалечил его брата и пытался его убить.

Пошатнувшись, я все же встала, подошла к нему и опустилась на подлокотник кресла, взяла его здоровую руку и сжала.

— Спасибо, — прошептала я, и голос сел. — Я знаю, кто мой отец. Знаю, что он сделал. И ты всё равно...

— Тебе будет легче, если вы поговорите, — сдавленным голосом отозвался Конрад и сжал мою ладонь в ответ.

Затем он бережно отпустил меня и закатал рукав, обнажив предплечье. Там, где прежде горела метка, теперь я увидела чистую кожу. Бледную, с тонкими линиями вен. Не осталось ни воспаления, ни черных нитей, ни самой метки.

Она исчезла. Словно завороженная, я провела пальцами по его предплечью, по тому месту, где столько недель пульсировало черное пятно, которое жгло его днём и ночью.

— Когда она исчезла? — прошептала я.

— Не знаю точно. Заметил, когда целители снимали с меня форму. Ее уже не было.

— Значит... долг уплачен?

Конрад накрыл ладонью мои пальцы на месте, где прежде горела метка.

— Это значит, что ты в безопасности, — сказал он. — По-настоящему. Впервые с тех пор, как твой отец вытолкнул тебя в портал.

Метка исчезла. Магический долг, который связывал Конрада с моим отцом долгие годы, который выматывал его и едва не убил, — этот долг больше не существовал.

— Если метки больше нет... ты больше не обязан меня защищать.

Он посмотрел на меня. И в его глазах, усталых, покрасневших, я увидела то, что видела вчера утром, когда он стоял у гардероба и смотрел на меня в своей рубашке.

— Нет, — сказал он. — Не обязан.

Тишина.

— Но попробуй меня останови.