— Адъютант Фальк, вы свободны, — сказала Мартенс, захлопывая блокнот.

Я не пошевелилась. Привкус крови изо рта никуда не делся, и все тело казалось мягким, будто и не моим. Я опасалась, что могу не устоять на ногах, потому и не встала. Но кивнула, перехватив взгляд дознавательницы.

Она убрала блокнот и посмотрела на Эшворта.

— Мне необходимо отправить сообщение, да и вам не помешает перерыв после столь интенсивного допроса. Предлагаю продолжить через четверть часа.

— Хорошо.

Кивнув, старший дознаватель вышла из помещения, и ее торопливые шаги донеслись уже из коридора. Механически я отметила, что Эшворт повесил на дверь магический запор.

Я же продолжала сидеть в кресле и смотреть в потолок. Казалось, что из меня вынули все кости и оставили оболочку. Действие эликсира закончилось, и теперь тупая, ноющая боль разливалась по всему телу, от висков до кончиков пальцев.

Но хуже боли было другое.

Хуже боли было осознание, что в какой-то миг произошел сбой, и ректор заглянул куда глубже, чем следовало. Чем он должен был.

И увидел то, что я прятала очень глубоко. То, в чем не признавалась даже себе. Увидел мою уязвимость.

— Беатриса, — позвал он. — Как ты себя чувствуешь?

— Великолепно, — прохрипела я и замолчала, чтобы прочистить горло.

Эшворт встал со стула и подошёл к столу у стены. Налил воды из кувшина, вернулся и протянул мне стакан. Я взяла, не глядя на него. Стекло было холодным, и пальцы у меня дрожали так заметно, что вода в стакане шла мелкой рябью.

Я сделала глоток.

Потом ещё один.

Эшворт стоял рядом и ждал, пока я допью.

— Тебе нужно отдохнуть, — сказал он. — Я освобождаю тебя сегодня от всего. Отправляйся в спальню.

— Не нужно.

— Беатриса...

— Я сказала, не нужно.

Я встала. И напрасно. Голова закружилась, и меня повело. Я ухватилась за подлокотник кресла. Эшворт шагнул ко мне, но я выставила ладонь, и он остановился.

— Я в порядке.

— Ты не в порядке.

С трудом я отпустила подлокотник. Меня ещё пошатывало, но уже не так сильно и потому я сделала осторожный шаг к двери. Мне нужно было как можно скорее оказаться где угодно, только не в этом кабинете. И подальше от Эшворта, который только что порылся у меня в голове.

— Ты должен был предупредить меня, — сказала я в окно.

— О чём?

— Что ты можешь провалиться глубже, чем нужно.

— Я не рассчитывал, что это случится.

Я тоже! Я тоже совсем не рассчитывала, что Эшворт станет свидетелем моих страхов и уязвимости!

Я повернулась к ректору спиной и направилась к двери.

— Беатриса, посмотри на меня.

Я бросила беглый взгляд в окно. Я знала, что если повернусь, то увижу его безразличное лицо, ведь именно с таким он задавал мне сегодня вопросы из списка. Поэтому я мотнула головой.

— Зачем? — спросила глухо.

— Затем, что я не собираюсь разговаривать с твоим затылком.

— А я не собираюсь разговаривать с тобой вообще.

— Тогда почему ты говоришь?

Помимо боли я теперь чувствовала и злость. Звенящую злость, которая требовала выхода. И если я её не выпущу прямо сейчас, она меня разорвёт. Потому что он видел. И теперь стоит у меня за спиной и знает, и я знаю, что он знает, и от этого мне хочется одновременно ударить его и провалиться сквозь пол.

Я повернулась.

— Ты побывал у меня в голове и вывернул наизнанку все мои мысли. Не уверена, что нам осталось, о чем говорить! Хоть крохи остались, которых ты не коснулся. Которые только мои.

Эшворт дернул щекой, но смолчал. Он был удивительно молчалив теперь. После того, как покопался в моей голове.

И это меня только злило.

— Так о чем будем говорить? — я шагнула вперед. — Ты ректор военной академии. Я дочь твоего врага. У тебя на руке печать долга, которая медленно подтачивает твой резерв и которую тебе поставил мой отец. Который, к тому же, едва не сгубил твоего брата. Я свалилась тебе на голову, почти буквально, нежданная и непрошенная. А теперь выходит, что мой отец едва ли не государственный преступник, как и мы с тобой, впрочем, ведь только что ты обманул имперского дознавателя. Я уже молчу о Раттенберге!

— Беатриса...

— Что — Беатриса?! — я шагнула к нему и схватилась за цепочку, потому что мне начало казаться, что амулет меня душит.

Я сорвала ее, и иллюзия слетела в то же мгновение.

— Надень амулет и возвращайся в свою спальню. Тебе нужно отдохнуть.

— Перестань мне указывать! — я почти выкрикнула. — У тебя нет на это права. Не сейчас. Не после того, что ты сегодня сделал.

Он замолчал.

— А что я сегодня сделал? — очень тихо спросил он.

— Ты прекрасно знаешь.

— Нет, не знаю. Скажи же мне, — Эшворт подался вперед, и я вновь я увидела искры пламени в его глазах. Совсем как накануне...

Но вот его спокойное лицо окончательно вывело меня из себя. Четверть часа назад он проник в мои мысли, а теперь стоял, такой собранный и равнодушный, и спрашивал, что он сделал, как будто и правда не понимал. Как будто это я преувеличиваю.

— Вчера, — сказала я. — Ты помнишь, что было вчера?

Эшворт промолчал.

— Помнишь?

— Помню.

— Ты остановился. Сам остановился! И велел мне идти к себе. А сегодня ты залез ко мне в голову, увидел всё, что я там прячу, и теперь стоишь и спрашиваешь, что ты сделал. Ты издеваешься, Эшворт?

— Нет.

— Тогда что?

Он не ответил.

Я подошла ещё ближе. Так близко, что между нами осталось расстояние ладони, и я почувствовала, как от него идёт жар. Не драконий — обычный, человеческий.

— Скажи, почему ты остановился вчера.

Он смотрел на меня, и я видела, как самообладание постепенно его покидает. Видела, как он старается не дышать слишком глубоко, потому что иначе я почувствую.

И я подумала: пусть.

Пусть теряет самообладание. Я не собираюсь облегчать ему это.

Я подняла руку и положила ладонь ему на грудь.

Под тонкой тканью рубашки я почувствовала жар его кожи и твёрдые мышцы, которые окаменели от моего прикосновения.

Его дыхание сбилось. Грудь под моей рукой замерла на полувздохе и снова поднялась. Он не отвёл моей руки. Не отступил. Просто стоял и смотрел на меня сверху вниз, и в его глазах вновь вспыхнула тонкая янтарная кайма.

Под рубашкой колотилось сердце, и громкий стук никак не вязался с его лицом. Я смотрела на эту руку у него на груди и думала, что вот сейчас он отстранит меня, как отстранил вчера, и я успею отступить и сказать что-нибудь злое, чтобы не было совсем стыдно.

Он не отстранил.

— Тебе лучше уйти.

— Не уйду.

И я поцеловала его, не позволив договорить. Поднялась на носки и прижалась губами к его губам. Они оказались сухими и горячими, и я почувствовала, как он перестал дышать.

Эшворт замер.

Целую секунду. Долгую, страшную секунду, за которую я успела понять, что совершила ошибку, и приготовилась отстраниться сама, чтобы он не оттолкнул меня первым.

Не успела.

Он коротко, рвано выдохнул мне в губы, и его руки оказались на моей талии, и он притянул меня к себе так резко, что я почти оторвалась от пола. И поцелуй перестал быть моим.

Он целовал меня так, словно был зол. Словно я только что сделала с ним что-то, чего нельзя было прощать. Одна его ладонь поднялась к моему затылку, пальцы зарылись в волосы и сжались, запрокидывая мою голову, и поцелуй стал глубже, и я услышала собственный стон, тихий и хриплый, и мне было всё равно, потому что его тело было прижато к моему от груди до бёдер, и жар его кожи проникал сквозь ткань, и метка пульсировала у моего бедра, и я чувствовала каждый удар его сердца так, будто оно билось внутри меня.

Я цеплялась за его рубашку обеими руками, комкая ткань на груди, и тянула к себе, ближе, ещё ближе, хотя ближе было уже некуда. Его щетина колола мне подбородок и щёки, и это было больно, и мне было плевать на боль, потому что его губы скользнули с моих к уголку рта, и вниз, по челюсти, к шее, и горячее дыхание обожгло кожу под ухом, и я запрокинула голову и вцепилась пальцами в его волосы.

Он замер. Его губы застыли у меня на шее, и несколько секунд я слышала только наше дыхание — рваное, громкое, почти непристойное в тишине пустого кабинета.

Потом он поднял голову и посмотрел на меня. Глаза — тёмные, шальные, с янтарём, который разлился по всей радужке. Губы влажные. Дыхание такое частое, что грудь ходила ходуном.

— Это, — выдохнул он, и голос был неузнаваемым, — не должно было случиться.

— Поздно, — прошептала я.

Мои пальцы всё ещё были в его волосах. Его рука всё ещё лежала у меня на талии. И мы оба знали, что уже ничего не вернуть.