X

Площадь перед университетом была залита полуденным солнцем. Над крышами в ясном голубом воздухе кружилась стая беспокойных ласточек. Керн стоял на углу площади и ждал Рут.

Из больших дверей вышли первые студенты и начали спускаться по лестницам.

Керн вытянул шею, чтобы высмотреть коричневый берет Рут. Обычно она появлялась одной из первых. Но ее не было видно. Потом вдруг студенты перестали выходить. Напротив: некоторые из тех, кто вышел, вернулись обратно. Казалось, что-то произошло.

Внезапно, словно вышвырнутая взрывом, из двери выплеснулась буйная, сомкнутая в кучу толпа студентов. Это была драка. Теперь Керн расслышал возгласы: «Евреи – вон!», «Набейте морды пархатым!», «Гоните их в Палестину!».

Он быстро пересек площадь и встал у правого крыла здания. Ему нельзя было ввязываться в драку; но в то же время он хотел быть как можно ближе к ней, чтобы вытащить из нее Рут.

Человек тридцать студентов-евреев пытались вырваться из свалки. Тесно прижавшись друг к другу, они протискивались вниз по лестнице. Их окружала примерно сотня других, которые со всех сторон осыпали их ударами.

– Разогнать их! – орал высокий черноволосый студент, похожий на еврея больше, чем большинство преследуемых. – Хватайте их по одному!

Он встал во главе одного отряда, который с диким криком вклинился в группу евреев, стал вырывать из нее по одному человеку и бросать со ступеней другим; те немедленно начинали избивать сброшенного кулаками, связками книг и палками.

Керн тревожно искал глазами Рут. Ее нигде не было видно, и он надеялся, что она осталась в университете. Наверху на лестнице стояли еще только два профессора. Один – розоволицый, с раздвоенной седой бородой под Франца Иосифа, – улыбался, потирая руки; второй – худой и строгий – хладнокровно наблюдал за происходящей внизу свалкой.

С противоположной стороны площади быстро подошли трое полицейских. Тот, что шел впереди, остановился рядом с Керном.

– Стоп! – сказал он двоим другим. – Не вмешиваться!

Двое остановились.

– Евреи? – спросил один.

Первый кивнул. Тут он заметил Керна и пристально уставился на него. Керн сделал вид, что ничего не слышал. Он обстоятельно закурил сигарету и как бы ненароком прошел немного вперед. Полицейские, скрестив руки, с интересом наблюдали за избиением.

Из свалки вырвался маленький еврей. Некоторое время он стоял неподвижно, словно ослепнув. Потом увидел полицейских и бросился к ним.

– Пойдемте! – закричал он. – Скорей! Помогите! Они забьют их насмерть!

Полицейские рассматривали его как редкое насекомое. Никто из них не сказал ни слова. Какое-то мгновение маленький недоуменно глядел на них. Потом повернулся и, не сказав ни слова, пошел назад, к толпе. Не успел он сделать и десяти шагов, как от большой толпы отделилось двое студентов. Они набросились на него.

– Жид пархатый! – орал тот, что был впереди. – Жид взывает к правосудию? Сейчас ты его получишь!

Он размахнулся и ударил его по лицу, свалив с ног. Маленький попытался встать. Второй пинком в живот снова повалил его на землю. Потом они схватили его за ноги и потащили по булыжнику, как тачку. Маленький тщетно пытался уцепиться за камни. Его белое лицо, на котором застыла маска ужаса, было обращено к полицейским. Из черной дыры открытого рта лилась на подбородок кровь. Он не кричал.

У Керна стало сухо во рту. Ему хотелось броситься на полицейских. Но он видел, что они наблюдают за ним. Судорожно подавив приступ ярости, он перешел на другой угол площади.

Оба студента протащили мимо него свою жертву. Их зубы сверкали, они смеялись, на лицах не было и следа злобы – только искреннее, невинное удовольствие. Они просто сияли, словно занимались каким-то спортом, а не избивали в кровь человека.

Внезапно подоспела помощь. Высокий светловолосый студент, до сих пор стоявший безучастно, с отвращением скривил губы, когда мимо него протащили маленького. Он немного закатал рукава, сделал несколько медленных шагов и потом двумя короткими увесистыми ударами уложил мучителей маленького.

Подняв измазанного в грязи маленького за воротник, он поставил его на ноги.

– Вот так, а теперь сыпь отсюда, – проворчал он. – Только быстро!

После этого он так же медленно и задумчиво, как прежде, направился к беснующейся толпе. Окинув взглядом черноволосого предводителя, он с неимоверной силой двинул его по носу и тут же еще раз, почти незаметно, в подбородок, так что тот с хрустом шмякнулся на мостовую.

В эту минуту Керн увидел Рут. Она потеряла свой берет, но уже вырвалась из свалки. Он бросился к ней:

– Скорей! Скорей, Рут! Бежим отсюда!

В первый момент она не узнала его.

– Полиция! – запинаясь, произнесла она, бледнея от возбуждения. – Надо вызвать полицию!

– Полиция не поможет! Но и нам не стоит ей попадаться! Нам надо бежать, Рут!

– Да. – Она смотрела на него, словно просыпаясь. Ее лицо изменилось. Казалось, она вот-вот заплачет. – Да, Людвиг, – сказала она странно ломким голосом. – Идем отсюда!

– Да, скорей! – Керн взял ее за руку и потянул за собой. Позади себя они услышали крики.

Группе еврейских студентов удалось вырваться. Часть из них бежала через площадь. Толпа переместилась, Керн и Рут вдруг оказались в самой гуще.

– А, Ребекка! Сара! – один из нападающих схватил Рут.

Керн почувствовал, что в нем сорвалась какая-то пружина. Он в высшей степени изумился, увидев, что этот тип валится наземь. Керн не заметил, как удалил его.

– Отличный прямой! – одобрительно произнес голос рядом с ним.

Это был тот высокий блондин; только что он столкнул головами еще двоих.

– Невелика беда! – сказал он, бросил их наземь, как мокрые мешки, и занялся следующей парой.

Керна ударили по руке палкой. Не помня себя от ярости, он ринулся в красный туман, круша все вокруг. Он разбил вдребезги чьи-то очки и сбил кого-то с ног. Потом раздался жуткий грохот, и красный туман почернел.

Он очнулся в полицейском участке. Воротник его куртки был разодран, щека кровоточила, а голова все еще гудела. Он приподнялся и сел.

– Сервус! – сказал кто-то рядом с ним. Это был тот высокий, светловолосый студент.

– Черт возьми, – ответил Керн. – Где мы?

Блондин рассмеялся:

– В кутузке, мой дорогой. Через пару дней они нас выпустят.

– Меня не выпустят. – Керн осмотрелся вокруг. Их было восемь человек. Все, кроме блондина, – евреи. Рут среди них не было.

Блондин снова рассмеялся.

– Что вы так озираетесь? Думаете, не тех взяли? Ошибаетесь, мой дорогой! Виноват не нападающий, а пострадавший! Он – причина беспорядка. Такова новейшая психология.

– Вы не знаете, что стало с девушкой, которая была со мной? – спросил Керн.

– С девушкой? – Блондин подумал немного. – Ничего с ней не случится. Что ей станется? Девушек в драке не трогают.

– Вы уверены?

– Более или менее. К тому же быстро явилась полиция.

Керн неподвижно глядел прямо перед собой. Полиция. Вот оно. Но паспорт Рут еще действителен. Ей они ничего не сделают. Но достаточно и того, что сделали.

– Кроме нас арестовали кого-нибудь? – спросил он.

Блондин покачал головой.

– Не думаю. Я был последний. Они все никак не решались за меня взяться.

– Точно?

– Точно. А то бы мы все были здесь. Мы же пока в камере предварительного заключения.

Керн облегченно вздохнул. Может быть, с Рут ничего не случилось.

Блондин с иронией наблюдал за Керном.

– Башка трещит, а? Так всегда бывает, если ты не виноват. Лучше уж сидеть за дело. Видите ли, единственный, кого посадили по всем правилам, – это я. Я вмешался добровольно. Поэтому-то я и веселюсь.

– Это было весьма благородно с вашей стороны.

– Какое там благородно! – блондин пренебрежительно отмахнулся. – Я старый антисемит. Но не могу смотреть спокойно на избиение младенцев. Кстати, у вас отличный короткий прямой. Сухой и резкий. Вы занимались боксом?

– Нет.

– Тогда займитесь. У вас хорошие данные. Только вы слишком горячитесь. Будь я папой евреев, я предписал бы им заниматься боксом по часу в день. Вот когда эти типы прониклись бы к вам уважением.

Керн осторожно ощупал голову.

– Мне сейчас не до бокса.

– Резиновые дубинки, – деловито объяснил студент. – Наша бравая полиция всегда на стороне победителей. Сегодня к вечеру ваша черепная коробка придет в норму. И мы начнем тренироваться. Чем-то надо же себя занять.

Он уселся на нарах поудобнее, подобрав длинные ноги, и огляделся.

– Торчим здесь уже два часа! Чертовская скука! Будь у нас хотя бы колода карт! Сыграли бы в «черного Петера». В такого рода игры может играть любой. – Он презрительно оглядел еврейских студентов.

– У меня есть колода. – Керн полез в карман. Штайнер подарил ему тогда колоду карманника. С тех пор он носил ее при себе в качестве некоего талисмана.

Студент посмотрел на него с уважением.

– Весьма похвально! Только не говорите мне, что играете в бридж! Все евреи играют в бридж, и больше ни во что.

– Я еврей наполовину. Я играю в скат, тарок, ясс и покер, – не без гордости ответил Керн.

– Превосходно. Тут вы меня обошли. Я не играю в ясс.

– Это швейцарская игра. Я вас научу, если хотите.

– Отлично. А за это я дам вам урок бокса. Произведем обмен духовными ценностями.

Они играли до вечера. Тем временем еврейские студенты спорили о политике и справедливости. Они не пришли ни к какому результату. Керн и блондин играли сначала в ясс, потом в покер. Керн выиграл в покер семь шиллингов. Сказалась школа Штайнера. В голове у него постепенно прояснялось. Он старался не думать о Рут. Он ничего не мог для нее сделать; мысли о ней расслабили бы его. А он не хотел нервничать на допросе у следователя.

Блондин собрал карты и расплатился с Керном.

– Теперь продолжим наши игры. Вставайте! Я из вас сделаю второго Демпси!

Керн встал. Он был еще очень слаб.

– Я думаю, у меня не получится, – сказал он. – Мой череп не выдержит второго удара.

– Голова у вас достаточно ясная, чтобы экспроприировать у меня семь шиллингов, – возразил блондин с ухмылкой. – Смелее, преодолейте свое трусливое «я». Прислушайтесь к голосу вашего грубого арийского предка. Дайте хорошего пинка вашей гуманной еврейской половине!

– Я целый год только этим и занимаюсь!

– Отлично. Итак, для начала побережем голову. Начнем с ног. В боксе главное – легкость ног. Они должны пританцовывать. Пританцовывая, выбиваешь противнику зубы. Прикладное ницшеанство.

Блондин занял исходное положение, покачался на согнутых коленях и сделал несколько шагов вперед и назад.

– Повторите.

Керн повторил.

Еврейские студенты перестали дискутировать. Один из них, в очках, встал.

– А меня научите?

– Разумеется! Снимайте очки, и приступим! – Блондин похлопал его по плечу. – Пусть взыграет старая кровь Маккавеев!

Вызвались еще двое учеников. Остальные остались сидеть на нарах, но с любопытством наблюдали за происходящим.

– Двое направо, двое – налево! – дирижировал блондин. – Начинаем курс ускоренного обучения! Нужно преодолеть тысячелетнюю отсталость в сфере воспитания дикаря из цивилизованного человека. Удар наносится не рукой, удар наносится всем телом…

Он снял пиджак. Остальные последовали его примеру. Затем началось короткое объяснение упражнений и тренировка. Четверо неофитов старательно прыгали и скакали по полутемной камере.

Блондин покровительственно наблюдал за своей потеющей паствой.

– Так, – сказал он через некоторое время. – Теперь вы это усвоили. Тренируйтесь все восемь дней вашей отсидки за то, что спровоцировали у истинных арийцев приступ расовой ненависти. Так, дышите глубже. Выдох через нос. Теперь я покажу вам короткий прямой, эту сердцевину, эту пружину бокса!

Он показал, как надо было бить. Потом взял свой пиджак, свернул его валиком и, держа на высоте своего лица, приказал остальным колотить по нему. В самый разгар тренировки отворилась дверь. Вошел уборщик, неся дымящиеся миски.

– Это что же такое?! – Он быстро поставил миски и заорал в коридор: – Охрана! Быстрей! Эта банда продолжает драку даже в полиции.

В камеру ворвались двое караульных. Светловолосый студент спокойно отложил в сторону свой пиджак. Четверо учеников мгновенно попрятались по углам.

– Носорог! – весьма авторитетно адресовался блондин к уборщику. – Дурья голова! Веник ты наш тюремный! – Затем обратился к караульным: – То, что вы здесь наблюдаете, есть урок современного гуманизма. Ваше появление с дубинкой в карающей руке было избыточным. Понятно?

– Нет, – сказал один из караульных.

Блондин посмотрел на него с состраданием.

– Физическая закалка. Гимнастика! Упражнения на свежем воздухе! Теперь понятно? Неужели вот это – наш ужин?

– Ясное дело, – подтвердил уборщик.

Блондин наклонился к одной из мисок и с отвращением поморщился.

– Убрать это! – рявкнул он вдруг во всю глотку. – И вы осмеливаетесь приносить такое дерьмо? Такие помои для сына президента сената? Хотите, чтоб вас уволили? – Он поглядел на караульных. – Я буду жаловаться! Я желаю немедленно говорить с начальником округа! Завтра мой папаша из-за вас покажет министру юстиции, где раки зимуют!

Караульные ели его глазами. Они не знали, можно ли проявлять грубость или лучше проявить осторожность. Блондин не сводил с них строгого взгляда.

– Сударь, – осторожно сказал наконец старший. – Это обычная тюремная еда.

– А разве я в тюрьме? – Блондин оскорбился до глубины души. – Я нахожусь под арестом! Разве вам неизвестна разница?

– Известна, известна! – Караульный явно сдрейфил. – Разумеется, вы имеете право питаться за свой счет. Это ваше право, сударь. Если вам угодно уплатить, служащий принесет вам гуляш.

– Наконец-то разумное слово! – Блондин несколько смягчился.

– И, может быть, кружку пива…

Блондин взглянул на караульного.

– Вы мне нравитесь! Я замолвлю за вас словечко! Как ваша фамилия?

– Рудольф Эггер.

– Отлично! Так держать! – Студент вытащил из кармана деньги и отдал уборщику. – Два гуляша с картофелем. Бутылка можжевеловки…

Караульный Рудольф Эггер открыл рот.

– Алкогольные напитки…

– Разрешены, – подхватил блондин. – Две бутылки пива, одна для караульных, другая – для нас!

– Покорнейше благодарю, – сказал Рудольф Эггер.

– Пиво свежее и холодное. А не то, – растолковывал сын президента сената уборщику, – я отпилю тебе ногу. Если пиво будет хорошим, сдача – твоя.

Уборщик радостно ухмылялся.

– Будет исполнено, господин граф! – Он сиял. – Что значит – настоящий золотой венский юмор!

Еда была доставлена. Студент пригласил Керна. Тот сначала отказывался. Он видел, что евреи сосредоточенно хлебали помои.

– Не бойтесь стать предателем! Это так современно! – подбадривал студент. – И кроме того, у нас с вами ужин картежников.

Керн уступил. Гуляш был вкусным. В конце концов, у него не было паспорта, и к тому же он был полукровка.

– Ваш отец знает, что вы здесь? – спросил он.

– Боже правый! – Студент рассмеялся. – Мой отец! У него магазин белья в Линце!

Керн изумленно воззрился на него.

– Дорогой мой, – спокойно сказал студент. – Похоже, вы не знаете, что мы живем в эпоху блефа. На смену демократии пришла демагогия. Что вполне закономерно. Ваше здоровье!

Он откупорил можжевеловку и предложил стакан очкарику.

– Спасибо, я не пью.

– Разумеется! Так я и думал! – Блондин сам опрокинул стакан. – Хотя бы поэтому вас вечно будут преследовать все остальные! А как мы с вами, Керн? Справимся мы с этой бутылкой?

– Да.

Они осушили бутылку. Потом улеглись на нары. Керн думал, что сможет заснуть. Но он то и дело просыпался. «Проклятье, что они сделали с Рут? – думал он. – И как долго они меня здесь продержат?»

Ему дали два месяца тюрьмы. За нанесение телесных повреждений, хулиганство, сопротивление государственной власти, повторное нелегальное пребывание в стране – удивительно, как они не дали ему десяти лет после стольких обвинений.

Он простился с блондином, которого примерно в то же время отпустили. Потом его отвели вниз. Ему приказали сдать свои вещи и выдали ему тюремную одежду. Стоя под душем, он вспомнил то гнетущее чувство, которое испытал в свое время, впервые ощутив на запястьях наручники. Ему показалось, что это было давным-давно. Теперь он воспринимал тюремную одежду только как практичную – целее будут личные вещи.

Вместе с ним в камере сидели вор, мелкий растратчик и русский профессор из Казани, который получил срок за бродяжничество. Все они вчетвером работали в пошивочной мастерской тюрьмы.

Первый вечер был ужасен. Керн твердил себе, что привыкнет, – ведь Штайнер тогда предупредил его. Но тем не менее он сидел на своих нарах, уставившись неподвижным взглядом в стену.

– Вы говорите по-французски? – вдруг спросил его профессор. Керн вздрогнул от неожиданности.

– Нет.

– Хотите научиться?

– Да.

Профессор встал.

– Мы можем начать прямо сейчас. Надо, знаете ли, занять себя чем-нибудь. Иначе от мыслей можно сойти с ума.

– Да. – Керн кивнул. – К тому же он мне пригодится. Может, я, когда выйду отсюда, отправлюсь во Францию.

Они уселись рядом на нижних нарах в углу. Над ними бушевал растратчик. Огрызком карандаша он малевал на стене похабные рисунки. Профессор был очень худ, тюремная роба болталась на нем, как на вешалке. У него были рыжая всклокоченная борода и детское лицо с голубыми глазами.

– Мы начнем с самого прекрасного и самого бесполезного слова на свете, – сказал он с чудесной улыбкой без малейшей иронии, – со слова «свобода» – la liberté.

За это время Керн многому научился. Через три дня он уже умел во время прогулки во дворе разговаривать с заключенными впереди и сзади себя, не двигая при этом губами. В пошивочной мастерской он таким же образом старательно повторял за профессором французские глаголы.

Вечером, когда французский уже не лез в усталую голову, вор объяснял Керну, как изготовлять отмычки из проволоки и ублажать сторожевых собак. Он рассказывал ему, когда созревают плоды на фруктовых деревьях, и учил незаметно заползать на ночлег в стог сена. Растратчик контрабандой протащил в камеру несколько номеров «Элегантного мира». Кроме Библии это было все их чтение, и они узнали из него, как следует одеваться на дипломатические приемы и когда носить к фраку красную или белую гвоздику. К сожалению, в одном пункте вор оказался неисправим: он утверждал, что к фраку положено надевать черный галстук – именно так были одеты кельнеры во всех известных ему ресторанах.

На пятый день, когда их утром выводили из камеры, уборщик так сильно толкнул Керна, что тот ударился об стену.

– Куда прешь, осел! – рявкнул уборщик.

Керн сделал вид, что не может удержаться на ногах. Он хотел двинуть уборщика по голени, но сделать это как бы нечаянно, чтобы его не наказали. Однако он не успел осуществить своего намерения, так как уборщик потянул его за рукав и прошептал:

– Через час попросись в туалет. Скажи, что у тебя колики в животе. Вперед! – заорал он потом. – Думаешь, мы тебя ждать будем?

Во время прогулки Керн обдумывал, не хочет ли уборщик как-то подставить его. Оба терпеть не могли друг друга. Потом, в пошивочной, он беззвучно, шепотом, обсудил это дело с вором, который досконально разбирался во всех тонкостях тюремной жизни.

– Выйти в туалет в любом случае стоит, – объяснил тот. – Это твое человеческое право. На этом они тебя не подловят. Одни выходят чаще, другие реже, дело житейское. Но потом гляди в оба.

– Ладно. Потом видно будет. Как-никак развлечение.

Керн симулировал колики, и уборщик вывел его в туалет. У дверей он оглянулся.

– Хочешь сигарету? – спросил он.

Курить в тюрьме запрещалось. Керн рассмеялся.

– Вот оно что! Нет, милый мой, на этом ты меня не поймаешь!

– Ох, заткни пасть. Думаешь, хочу тебя заложить? Штайнера знаешь?

Керн уставился на уборщика.

– Нет, – сказал он, подумав. Он решил, что это ловушка, чтобы поймать Штайнера.

– Значит, Штайнера ты не знаешь?

– Нет.

– Ладно, тогда слушай. Штайнер просил передать, что Рут в безопасности. Можешь не беспокоиться. Когда выйдешь, просись в Чехию, а потом вернешься. Ну, теперь что скажешь?

Керн вдруг почувствовал, что дрожит.

– Теперь закуришь?

Керн кивнул. Уборщик вытащил из кармана пачку «Мемфиса» и коробок спичек.

– На, бери! От Штайнера. Если тебя засекут, я ни при чем. А теперь садись и покури. Дым выдыхай в парашу. Я посторожу за дверью.

Керн сел на парашу, вытащил из пачки сигарету, разломил пополам и закурил одну половинку. Он курил медленно, глубоко затягиваясь. Рут в безопасности. Штайнер начеку. Он глядел на грязную стену, испещренную похабными рисунками, и ему казалось, что на свете нет места прекраснее.

– Почему ты не сказал, что знаешь Штайнера? – спросил его уборщик, когда он вышел из туалета.

– Возьми сигарету, – сказал Керн.

Уборщик покачал головой:

– И не подумаю!

– А ты-то откуда его знаешь? – спросил Керн.

– Однажды он вытащил меня из одной поганой истории. Чертовски поганой истории. Ну, пошли!

Они вернулись в пошивочную. Профессор и вор вопросительно поглядели на Керна. Он кивнул и сел.

– Все в порядке? – беззвучно спросил профессор.

Керн снова кивнул.

– Итак, продолжим, – зашептал профессор в свою рыжую бороду. – Aller. Неправильный глагол. Je vais, tu vas, il…

– Нет, – возразил Керн. – Сегодня мы возьмем другой глагол. Как будет по-французски «любить»?

– Любить? Aimer. Но это глагол правильный.

– Именно поэтому, – сказал Керн.

Через месяц выпустили профессора, через шесть недель – вора; спустя еще несколько дней освободили растратчика. Напоследок он попытался обратить Керна в гомосексуализм, но Керн был достаточно силен, чтобы дать ему отпор. Он нокаутировал его прямым ударом в челюсть – уроки светловолосого студента не пропали даром; после этого растратчик оставил его в покое.

Несколько дней он прожил в камере один. Потом к нему посадили двух новеньких. Он сразу понял, что они эмигранты: один постарше, очень молчаливый; младшему было лет тридцать. Потрепанные костюмы наглядно свидетельствовали об усилиях, затраченных на то, чтобы содержать их в чистоте. Старший сразу же улегся на нары.

– Откуда вы? – спросил Керн младшего.

– Из Италии.

– Как там?

– Было хорошо. Я пробыл там два года. Теперь это кончилось. Они все взяли под контроль.

– Два года! – сказал Керн. – Это кое-что значит!

– Да, но здесь меня забрали через неделю. Здесь всегда так?

– За последние полгода стало хуже.

Новенький подпер руками голову.

– Везде становится хуже. Что же будет? Как в Чехословакии?

– Тоже хуже. Там слишком много народу. А вы были в Швейцарии?

– Швейцария слишком маленькая. Тебя сразу замечают. – Человек, не мигая, глядел перед собой. – Я все-таки хотел бы попасть во Францию.

– Вы говорите по-французски?

– Да, конечно. – Человек взъерошил волосы.

Керн посмотрел на него.

– Хотите, поговорим немного по-французски? Я как раз научился, и мне не хочется забывать.

Человек изумленно поднял на него взгляд.

– Говорить по-французски? – он сухо рассмеялся. – Нет, я не могу! Быть брошенным за решетку и при этом беседовать по-французски – это слишком абсурдно! Право, у вас какие-то странные идеи!

– Отнюдь. Просто у меня странная жизнь.

Керн подождал еще немного, не уступит ли новенький. Потом забрался на свои нары и повторял неправильные глаголы до тех пор, пока не заснул.

Он проснулся оттого, что кто-то его растолкал. Это был человек, не пожелавший говорить по-французски.

– Помогите! – прохрипел он. – Быстрей! Он повесился!

Спросонья Керн не сразу понял, в чем дело. Приподнявшись на нарах, он увидел в мутном свете раннего утра на фоне окна черную фигуру с опущенной головой. Керн соскочил с нар.

– Нож! Скорее!

– У меня нет ножа! У вас есть?

– Черт побери, нет! Отобрали! Я приподниму его. Развяжите ремень над его головой!

Керн влез на нары и попытался приподнять повешенного. Он был тяжелый, как целый мир. Он был много тяжелее, чем казалось. Его одежда была холодной и мертвой, как он. Керн выбивался из сил, с трудом ему удалось слегка приподнять труп.

– Скорей! – хрипел он. – Развяжите ремень! Я его долго не удержу.

– Да. – Сосед влез на верхние нары и стал возиться с узлом на шее повешенного. Внезапно он отпустил ремень, закачался, и его вырвало.

– Чертово свинство! – заорал Керн. – Вы больше ни на что не способны? Развяжите его! Скорей!

– Я не могу на него смотреть! – простонал тот. – Эти глаза! Этот язык!

– Тогда спускайтесь! Придержите его, а я сниму!

Он передал ему в руки тяжелое тело, а сам вспрыгнул на нары. Ему стало жутко. Вздувшееся, белесое лицо, выкатившиеся из орбит, как бы лопнувшие глаза, толстый черный язык… Керн схватился за тонкий ремень, глубоко врезавшийся в разбухшую шею.

– Выше! – закричал он. – Приподнимите его!

Он услышал внизу курлыканье. Человека снова вырвало. Одновременно человек выпустил повешенного, и у мертвого от рывка выкатились наружу глаза и еще больше высунулся язык, словно он каким-то жутким образом издевался над беспомощными живыми.

– Дьявольщина! – Керн отчаянно пытался придумать, как привести в чувство человека внизу. Внезапно в мозгу его всплыла сцена между светловолосым студентом и уборщиком.

– Если ты, тюфяк паршивый, сию секунду не придержишь его, – заорал он, – я из тебя вытряхну все кишки! Давай, держи его, трус несчастный! – При этом он пнул его ногой и почувствовал, что не промахнулся. Он пнул еще раз что было мочи. – Я тебе череп раскрою! – орал он. – Сейчас же подними его!

Человек внизу молча приподнял тело.

– Выше! – буйствовал Керн. – Выше, грязная ты тряпка!

Мужчина приподнял тело. Керну удалось расслабить петлю и снять ее с головы повесившегося.

– Так, теперь опускаем!

Они подхватили и уложили вялое тело на нары. Керн разорвал жилет и пояс на брюках.

– Колотите в дверь! Зовите охрану, – сказал он. – Я попробую сделать искусственное дыхание.

Он встал на колени позади черно-серой головы, взял холодные, мертвые руки в свои теплые, полные жизни, и начал двигать руками покойника. Он слышал, как при поднятии и опускании грудной клетки раздавались глухие, кряхтящие всхлипы, несколько раз внимательно прислушивался, но дыхания не было. Мужчина, не пожелавший говорить по-французски, возился у двери и кричал:

– Караул! Караул!

Его крик глухим эхом отдавался в камере.

Керн продолжал работать. Он знал, что нужно делать это много часов подряд, но через некоторое время сдался.

– Он дышит? – спросил второй.

– Нет. – Керн вдруг почувствовал чудовищную усталость. – Да ведь это бессмысленно. Человек хотел умереть. Почему бы и не позволить ему этого?

– Но бога ради…

– Успокойтесь вы, черт возьми! – сказал Керн тихо и угрожающе. Скажи тот еще хоть слово – и он за себя не поручился бы. Он знал все, что собирался сказать ему этот человек. Но он знал и то, что тот, другой, даже если бы и ожил, повесился бы снова.

– Попытайтесь сами, – сказал он, немного спокойнее. – Наверное, ему было лучше знать, почему он не захотел жить.

Тут появилась охрана.

– Что за скандал? Вы что, спятили?

– Здесь один повесился.

– Господи! Вот еще дурь! Он жив?

Охранник открыл дверь. От него пахло сервелатом и вином. Вспыхнул фонарик.

– Он мертв?

– Вероятно.

– Тогда подождем до утра. Пусть им займется начальство. Знать ничего не знаю.

Он собрался уходить.

– Стойте! – сказал Керн. – Вы немедленно позовете санитаров из наряда «скорой помощи».

Охранник изумленно воззрился на него.

– Если они не явятся через пять минут, будет скандал, и вы можете потерять службу.

– А вдруг его еще можно спасти! Кислородом! – крикнул из угла второй заключенный, продолжавший делать повесившемуся искусственное дыхание.

– Хорошо начался денек! – пробормотал охранник и удалился.

Через несколько минут пришли санитары и унесли мертвого. Спустя некоторое время снова явился охранник.

– Сдать ремни, шнурки и подтяжки!

– Я не повешусь, – сказал Керн.

– Все равно, обязаны сдать.

Они отдали все эти вещи и уселись на нары. Кисло пахло блевотиной.

– Через час рассветет, тогда вы сможете это убрать, – сказал Керн.

В горле у него пересохло. Очень хотелось пить. Все в нем было сухим и пыльным. Он чувствовал себя так, словно наглотался угля и ваты. Словно никогда не сможет очиститься.

– Ужасно, правда? – сказал, помолчав, второй.

– Нет, – ответил Керн.

На следующий день вечером их перевели в большую камеру, где уже сидели четыре человека. Они все показались Керну эмигрантами; но это его не заботило. Он очень устал и залез на нары. Но заснуть не смог. Он лежал с открытыми глазами, уставившись на маленький квадрат зарешеченного окна. Поздно ночью привели еще двоих. Керн их не видел, только слышал, как они возились внизу.

– Интересно, когда они нас отпустят? – раздался через некоторое время голос одного из новеньких.

Ответом ему было молчание.

Потом второй проворчал басом:

– Зависит от того, что вы натворили. Если убийство в целях грабежа, тогда пожизненное, если политическое убийство – то восемь дней.

– Меня второй раз забрали без паспорта.

– Это хуже, – прорычал бас. – Можете спокойно рассчитывать на месяц.

– Господи! А у меня в чемодане курица. Жареная курица! Она же испортится, пока я выйду!

– Несомненно! – подтвердил бас.

Керн прислушался.

– А раньше у вас не оставалась курица в чемодане? – спросил он.

– Да! Правильно! – изумленно сказал новенький после некоторого размышления. – Откуда это вам известно, сударь?

– Ведь и тогда вас арестовали?

– Разумеется! А кто меня спрашивает? Вы кто? Каким образом вы узнали об этом, сударь? – возбужденно вопрошал голос из темноты.

Керн смеялся. Он рассмеялся так внезапно, что чуть было не задохнулся. Это было как непроизвольный рефлекс, как болезненная судорога, и в ней растворилось все, что копилось в нем эти два месяца: ярость из-за ареста, заброшенность, страх за Рут, энергия, затраченная на то, чтобы не потерять себя, ужас при виде повесившегося; он смеялся и смеялся, неудержимо и раскатисто, и не мог остановиться.

– Пулярка! – захлебнулся он. – В самом деле, это Пулярка! И опять с курицей в чемодане! Вот так случай!

– Вы считаете, что это случай? – гневно возразил Пулярка. – Это проклятье, рок, судьба, вот что это!

– Похоже, вам не везет на жареных кур, – сказал бас.

– Тихо! – гаркнул кто-то из заключенных. – Черт бы побрал ваших кур! Тут люди, лишенные отечества, а вы по ночам разводите у них такой пар в брюхе!

– Может, между ним и курицей существует еще более глубинная взаимосвязь, – витийствовал бас.

– А с жареной лошадью-качалкой у него нет взаимосвязи? – проворчал человек, лишенный отечества.

– Или с раком желудка, – загоготал чей-то писклявый голос.

– Может, он в своем прошлом существовании был лисицей, – предположил бас. – А теперь куры ему мстят.

Пулярка еще раз взял слово.

– Подло и гнусно издеваться, когда у человека такое несчастье!

– А когда же еще? – елейно полюбопытствовал бас.

– Тихо! – заорал из-за двери охранник. – Здесь приличная тюрьма, а не ночной притон!

XI

Керн подписал свою вторичную высылку из Австрии. Она была пожизненной. На этот раз он больше ничего не чувствовал. Он просто подумал, что завтра утром, наверное, снова окажется в Пратере.

– У вас еще остались какие-то личные вещи в Вене? – спросил чиновник.

– Нет, никаких.

– Вам известно, что, если вы еще раз появитесь в Австрии, получите три месяца тюрьмы?

– Да.

Некоторое время чиновник смотрел на Керна. Потом вытащил из кармана и придвинул к нему пятишиллинговую купюру.

– Это вам. Выпейте по этому поводу. Я тоже не могу изменить законы. Рекомендую «Гумпольдскирхнер». Это самое лучшее вино в нынешнем году. А теперь марш!

– Спасибо! – сказал изумленный Керн. Он впервые получил что-то в подарок от полиции. – Большое спасибо! Деньги мне очень кстати!

– Ладно, ладно! Теперь постарайтесь выбраться. Ваш сопровождающий ждет за дверью.

Керн спрятал деньги. На них можно было не только выпить две четвертинки «Гумпольдскирхнера», но и проехать по железной дороге до Вены. Это было менее опасно.

Они поехали тем же путем, что и первый раз со Штайнером. Керну казалось, что с тех пор прошло десять лет.

От станции пришлось еще идти пешком. Через некоторое время им попалась по дороге корчма, где торговали молодым вином. Несколько столов и стульев были выставлены на улицу. Керн вспомнил совет чиновника.

– Хотите выпить по стаканчику? – спросил он сопровождающего.

– Что?

– По стаканчику «Гумпольдскирхнера». Это самое лучшее вино в нынешнем году.

– Почему бы и нет! Все равно сейчас еще слишком рано для таможни.

Они сидели в палисаднике и пили терпкий светлый «Гумпольдскирхнер». Кругом стояли покой и тишина. Небо было ясным, высоким и зеленым, как яблоко. Хозяин принес кувшин и поставил его на стол. Это был первый вечер, который Керн провел на воздухе. Два месяца он не видел открытого неба и открытого пространства. Ему казалось, что он впервые снова задышал. Он сидел тихо, наслаждаясь той каплей покоя, которая у него еще оставалась. Через пару часов снова начнутся заботы и травля.

– Нет, в самом деле, от этого можно осатанеть! – вдруг проворчал чиновник.

Керн взглянул на него.

– Я тоже так думаю!

– Я имею в виду нечто иное.

– Могу себе представить.

– Я имею в виду, вас, эмигрантов, – мрачно пояснил чиновник. – Из-за вас теряешь профессиональную честь. Только и делаешь, что конвоируешь эмигрантов. Каждый день одно и то же. Всегда из Вены на границу. Разве это жизнь! Не то что добрый старый способ конвоировать в наручниках!

– Возможно, через год-два вы и будете доставлять нас до границы в наручниках! – сухо ответил Керн.

– Это совсем другое дело! – Чиновник посмотрел на него довольно презрительно. – В полицейском отношении вы – сущее ничто! Вот раз мне пришлось конвоировать с револьвером на изготовку четырехкратного убийцу Мюллера Второго… А два года назад я сопровождал убийцу женщин Бергмана и Бруста-Потрошителя, не говоря уж об Осквернителе трупов Тедди Блюмеле! Вот было золотое время! А нынче с вами можно подохнуть от скуки! – Он вздохнул и допил свой стакан. – Хотя… Вы, по крайней мере, знаете толк в вине. Выпьемте еще по маленькой! На этот раз я ставлю.

– Хорошо.

Они в полном согласии распили вторую четвертинку. Потом поднялись. Тем временем стемнело. Над дорогой стремительно проносились летучие мыши и ночные бабочки. Таможня была ярко освещена. Все старые чиновники были еще на месте. Сопровождающий сдал им Керна.

– Посидите пока у нас, – сказал один из чиновников. – Еще рано.

– Я знаю, – ответил Керн.

– Вот как? Знаете?

– Конечно. Границы – это наша родина.

На рассвете Керн снова был в Пратере. Он не рискнул подойти к жилому вагончику Штайнера, чтобы разбудить его, так как не знал, что произошло за это время. Он бродил вокруг. Деревья яркими пятнами выступали из тумана. Пока он сидел в тюрьме, наступила осень. Он довольно долго стоял перед задернутой серой парусиной каруселью. Потом он приподнял парусину и залез внутрь. Он сел в одну из гондол и почувствовал себя в безопасности от рыскавших кругом полицейских.

Он проснулся, когда услышал чей-то смех. Было светло, и тенты были отдернуты. Он вскочил. Перед ним стоял Штайнер в голубом комбинезоне.

Керн одним прыжком выскочил из гондолы. Он вдруг оказался дома.

– Штайнер! – закричал он, сияя. – Слава богу, я снова здесь!

– Вижу. Блудный сын возвратился из полицейских застенков. Иди сюда, дай на тебя поглядеть! Почему ты не зашел ко мне?

– Я не знал, здесь ли ты еще.

– Пока здесь. А теперь давай завтракать. После еды мир выглядит иначе. Лило! – крикнул Штайнер, обернувшись к вагончику. – Наш малыш снова здесь. Его нужно накормить посытнее! – Он снова повернулся к Керну. – Вырос и немного возмужал! Чему-нибудь научился за это время, малыш?

– Да. Тому, что надо быть жестоким, если не хочешь сдохнуть. И тому, что им меня не сломать! А еще я умею шить мешки и говорить по-французски! И знаю, что от приказа больше толку, чем от просьбы.

– Это уже немало! – Штайнер ухмыльнулся. – Немало, детка!

– Где Рут? – спросил Керн.

– В Цюрихе. Ее выслали. Больше с ней ничего не случилось. У Лило есть для тебя письма. Она – наш почтамт. Ведь у нее одной есть настоящие документы. Рут писала тебе на ее адрес.

– В Цюрихе… – сказал Керн.

– Да, малыш. Это плохо?

Керн взглянул на него:

– Нет.

– Ведь она живет у знакомых. Ты тоже скоро будешь в Цюрихе, вот и все. К тому же здесь становится довольно горячо.

– Да…

Пришла Лило. Она поздоровалась с Керном так, словно он вернулся с прогулки. Для нее два месяца не значили ничего, что стоило бы обсуждать. Она почти двадцать лет жила вне России и видела, как из Китая и Сибири возвращаются люди, от которых десять, пятнадцать лет не было никаких известий. Спокойным жестом она поставила на стол поднос с чашками и кофейник.

– Отдай ему его письма, Лило, – сказал Штайнер. – Ведь он, пока не прочтет, не станет завтракать.

Лило указала на поднос. Письма были прислонены к одной из чашек. Керн вскрыл их. Он начал читать и вдруг забыл обо всем. Это были первые письма, которые он получил от Рут. Первые любовные письма в его жизни. Все, как по волшебству, вдруг спало с него – разочарование, что ее здесь не было, беспокойство, страх, неуверенность, одиночество… Он читал, и черные чернильные штрихи начали светиться и фосфоресцировать… Был на свете человек, который заботился о нем, который приходил в отчаяние от того, что с ним произошло, и который говорил ему, что любит его! Твоя Рут. Твоя Рут. «Боже мой, – подумал он, – твоя Рут! Твоя!» Это казалось почти невозможным. Чем он владел до сих пор? Что ему принадлежало? Несколько флаконов, немного мыла и носильные вещи. А теперь – человек? Целый человек? Эти тяжелые черные волосы, эти глаза! Это было почти невероятно!

Он очнулся. Лило ушла в вагончик. Штайнер курил сигарету.

– Все в порядке, малыш? – спросил он.

– Да. Она пишет, чтобы я не приезжал. Что я не должен опять рисковать из-за нее чем бы то ни было.

Штайнер улыбнулся.

– Чего они только не напишут, а? – Он налил ему чашку кофе. – Сначала позавтракай.

Он прислонился к вагончику и глядел на Керна, на то, как тот пил и ел. Сквозь редкий белый туман пробилось солнце. Керн почувствовал его на своем лице; он почувствовал его так, словно вдыхал аромат вина. Еще вчера утром он хлебал из мятой жестяной миски в вонючей камере остывшее пойло под аккомпанемент пальбы, которой портил воздух бродяга Лео, – это было его любимое занятие по утрам. Сейчас над ним веял легкий свежий ветер, он ел белый хлеб и запивал его хорошим кофе, в его кармане хрустело письмо от Рут, а Штайнер сидел рядом, прислонившись к стене вагончика.

– У тюряги есть одно преимущество, – сказал он. – После нее все кажется чудесным.

Штайнер кивнул.

– Ты, конечно, предпочел бы рвануть отсюда сегодня же вечером.

Керн взглянул на него.

– Я хотел бы рвануть и хотел бы остаться здесь. Я хотел бы, чтобы мы отправились все вместе.

Штайнер протянул ему сигарету.

– Останься здесь пока на два-три денька, – сказал он. – Ты выглядишь измотанным. Тюремная жратва довела тебя до ручки. Подкормись немного. Надо набраться сил, дорога неблизкая. Лучше пару дней подождать, а то ты свалишься в дороге, и тебя загребут. С Швейцарией шутки плохи. В чужой стране надо крепко держаться друг за друга.

– Найдется здесь какая-нибудь работа?

– Можешь помогать в тире. А по вечерам на сеансах ясновидения. Правда, мне пришлось уже нанять одного человека; но два всегда лучше.

– Хорошо, – сказал Керн. – Ты, наверное, прав. Мне надо сначала прийти в себя, а потом отправляться. Я испытываю какой-то ужасный голод. Он не только в животе – в глазах, в голове, везде. Лучше будет, если я немного разберусь, что к чему.

Штайнер рассмеялся.

– Верно! Вон идет Лило с пирогами. Ешь хорошенько, малыш. Я пока разбужу Поцлоха.

Лило поставила перед Керном тарелку. Он снова принялся за еду. Время от времени он ощупывал карман, где лежали письма.

– Вы останетесь здесь? – спросила Лило на своем протяжном, жестковатом немецком.

Керн кивнул.

– Не бойтесь, – сказала Лило. – Вы не должны бояться за Рут. Она выдержит. Я умею читать по лицам.

Керн хотел ей сказать, что он боится другого, боится, что в Цюрихе ее схватят до его приезда… Но он лишь взглянул в темное, затаенное невыразимой печалью лицо русской женщины и промолчал. По сравнению с этой печалью все казалось мелким и несущественным. Но она все-таки что-то почувствовала.

– Ничего страшного, – сказала она. – Пока другой человек жив, не страшно.

Это случилось через два дня, после обеда. К тиру подошли несколько развязных субъектов. Лило была занята с группой молодых парней, и вошедшие обратились к Керну.

– Пошевеливайся! Мы желаем пострелять!

Керн дал первому ружье. Клиенты сначала немного постреляли по фигуркам, которые с шумом попадали вниз, и по тонким стеклянным шарикам, танцующим в струе маленького фонтана. Затем они принялись изучать список призов и потребовали мишени для призовой стрельбы.

Двое первых выбили сорок три и сорок четыре очка. Они выиграли плюшевого медведя и посеребренный портсигар. Третий, приземистый мужчина с вздыбленными волосами и плотной коричневой щеткой усов, целился долго и тщательно и выбил сорок восемь очков. Его приятели одобрительно взревели. Лило предупреждающе посмотрела на Керна.

– Еще пять выстрелов! – потребовал человек и сдвинул на затылок шляпу. – Тем же ружьем.

Керн зарядил ружье. Человек тремя выстрелами выбил тридцать шесть очков. Каждым выстрелом он выбивал дюжину. Керн понял, что серебряная корзина для фруктов со столовыми приборами, эта семейная драгоценность, которая не подлежала выигрышу, находится в опасности. Он взял одну из «счастливых» пуль директора Поцлоха. Следующий выстрел принес клиенту шесть очков.

– Вот это да! – Мужчина отложил ружье. – Здесь что-то не чисто. Я прицелился точно.

– Может, у вас немного дрогнула рука, – сказал Керн. – Ведь ружье то же самое.

– У меня рука не дрожит, – раздраженно ответил мужчина. – Я полицейский фельдфебель со стажем. Я не промахиваюсь. Я знаю, как я стреляю.

На этот раз дрогнул Керн. Полицейский, даже в штатском, действовал ему на нервы. Мужчина пристально посмотрел на него.

– Здесь что-то не чисто! – сказал он с угрозой.

Керн ничего не ответил. Он снова протянул ему заряженное ружье. На этот раз он зарядил его обычной пулей. Прежде чем прицелиться, полицейский еще раз посмотрел на него. Он выбил двенадцать очков и отложил ружье.

– Ну?

– Бывает, – сказал Керн.

– Бывает? Такого не бывает! Четыре дюжины и одна шестерка! Вы небось и сами в это не верите, а?

Керн молчал. Мужчина приблизил к нему свою красную физиономию:

– Что-то ваше лицо мне знакомо.

Его приятели не дали ему договорить. Они с шумом потребовали бесплатного выстрела. Вместо недействительной, по их мнению, шестерки.

– Вы что-то химичите с пулями, любезный! – кричали они.

Подошла Лило.

– Что случилось? – спросила она. – Не могу ли я помочь вам? Молодой человек у нас недавно.

Компания набросилась на нее с упреками. Полицейский молчал. Он глядел на Керна, и в его голове крутилась какая-то мысль. Керн выдержал этот взгляд. Он вспомнил все уроки, которые дала ему его беспокойная жизнь.

– Я поговорю с директором, – сказал он небрежно. – Я здесь ничего не решаю.

Он прикидывал, можно ли дать полицейскому дополнительный бесплатный выстрел. Но он тут же представил себе бешенство Поцлоха, если семейная реликвия его супруги пойдет ко всем чертям. Он оказался между Сциллой и Харибдой. Он медленно вынул сигарету и закурил. Он собрал в кулак всю волю, чтобы у него не задрожали руки. Потом он повернулся и как бы нехотя перешел на место Лило.

Лило осталась вместо него. Она предложила полицейскому сделать еще раз пять выстрелов, чтобы сверить результат. Разумеется, бесплатно. Компания не соглашалась. Лило взглянула на Керна. Она увидела, что он побледнел, и поняла, что дело было не только в споре о волшебных пулях Поцлоха. Она вдруг улыбнулась и села на стол напротив полицейского.

– Такой роскошный мужчина и второй раз попадет без промаха, – сказала она. – Очень советую попробовать! Пять бесплатных даровых выстрелов для короля стрелков!

Польщенный полицейский гордо вытянул шею.

– У кого такая твердая рука, тому нечего бояться, – сказала Лило и положила свою узкую руку на сильную, покрытую рыжим волосом руку фельдфебеля.

– Бояться! Нам бояться нечего! – Полицейский выпятил грудь и демонстративно захохотал. – Этого только не хватало.

– Так я и думала! – Лило посмотрела на него с восхищением и протянула ему ружье. Полицейский взял его, тщательно прицелился и выстрелил. Двенадцать очков. Он самодовольно взглянул на Лило. Она улыбнулась и снова зарядила ружье. Полицейский выбил пятьдесят восемь очков.

Лило одарила его ослепительной улыбкой.

– Вы лучший стрелок здесь за много лет, – заявила она. – Вашей жене в самом деле нечего бояться.

– Я еще не женат.

Она заглянула ему в глаза:

– Наверное, потому только, что вы не хотите жениться.

Он ухмыльнулся. Его приятели одобрительно зашумели. Лило отошла, чтобы принести ему коробку для пикников, которую он выиграл. Он погладил себя по усам и, глядя маленькими холодными глазами на Керна, вдруг сказал:

– А с вами я разберусь! Я вернусь сюда в мундире!

Потом он, ухмыляясь, взял свою коробку, и вся компания удалилась.

– Он вас узнал? – быстро спросила Лило.

– Не знаю. Не думаю. Я никогда его не видел. Но, может быть, он где-нибудь видел меня.

– Вам лучше пока уйти. Не надо больше попадаться ему на глаза. Скажите об этом Штайнеру.

В этот день полицейский больше не появлялся. Но Керн решил уехать в тот же вечер.

– Мне нужно убираться отсюда, – сказал он Штайнеру. – У меня такое чувство, что иначе что-то случится. Я пробыл здесь два дня. Мне кажется, я снова в порядке, ты не считаешь?

Штайнер кивнул.

– Уезжай, малыш. Я тоже двинусь через пару недель. С моим паспортом везде лучше, чем здесь. В Австрии становится опасно. Я кое-что слышал в последние дни. Пойдем к Поцлоху.

Директор Поцлох был в ярости из-за коробки для пикников.

– Она стоит тридцать шиллингов, молодой человек, чистыми, у оптовика, – бушевал он. – Вы меня разорите!

– Он уезжает, – сказал Штайнер и объяснил ему положение дел. – Это была чистая необходимость, – заключил он. – Иначе вы потеряли бы свою фамильную реликвию.

Поцлох задним числом пришел в ужас, а потом успокоился.

– Ну ладно, тогда другое дело. – Он уплатил Керну его гонорар, а потом повел его в тир. – Молодой человек, – сказал он, – вы должны знать, кто такой Леопольд Поцлох, последний из альтруистов! Выберите себе что-нибудь из этих вещей! На память. Разумеется, для продажи. Порядочный человек не хранит никаких сувениров. Они только отравляют жизнь. Вы же будете немного торговать, а? Выбирайте! Не буду мешать…

Он исчез в направлении панорамы сенсаций.

– Не стесняйся, – сказал Штайнер. – Это барахло хорошо идет. Бери маленькие, легкие вещи. Поторапливайся, пока Поцлох не раздумал.

Но Поцлох не раздумал. Напротив: к пепельницам, расческам и игральным костям, которые выбрал Керн, он добавил еще трех маленьких голых богинь из настоящего заменителя бронзы.

– В маленьких городках они пользуются наибольшим успехом, – пояснил он и с издевательским смехом подхватил свое пенсне. – Человек в маленьком городе страдает под гнетом подавленных страстей. Конечно, в маленьком городе нет борделя! Ну а теперь с богом, Керн. Я тороплюсь на конференцию против высоких налогов на развлечения. Налог на развлечения! Типичная глупость нашего века! Вместо того, чтобы назначить за это премию!

Керн собрал свой чемодан. Он выстирал свое белье и рубашки и повесил сушиться. Потом он поужинал с Лило и Штайнером.

– Ты погрусти, малыш, – сказал Штайнер. – Это твое право. Древнегреческие герои плакали больше, чем какая-нибудь сентиментальная дура в наши дни. Они знали, что от этого их не убудет. Наш идеал – это несгибаемая стойкость статуи. Тебе она ни к чему. Ты погрусти, и тебе станет легче.

– Иногда печаль – это последнее счастье, – сказала спокойно Лило и поставила перед Керном тарелку борща со сметаной. Штайнер улыбнулся и погладил ее по волосам.

– Последнее счастье для тебя, мой маленький космополит, – это пока что хороший ужин. Такова старая солдатская мудрость. А ты – солдат, не забывай этого. Форпост. Патруль. Пионер всемирного гражданства. В наше время можно в один день пересечь на самолете десять государственных границ; каждая очередная обусловлена предыдущей, и все они ощетинились друг на друга железом и порохом. Но так не будет. Ты один из первых европейцев, не забывай об этом. Гордись этим.

Керн усмехнулся:

– Все прекрасно. Я этим горжусь. Но что мне делать сегодня вечером, когда я останусь один?

Он уехал ночным поездом. Он купил самый дешевый билет на самый дешевый поезд и кружным путем доехал до Инсбрука. Оттуда он пошел пешком дальше, пытаясь сесть на попутную машину. Но попутной машины не нашлось. Вечером он зашел в маленькую гостиницу и съел порцию жареной картошки; это было сытно и недорого. Ночью он спал в стоге сена. При этом он воспользовался способом, которому обучил его в тюрьме карманный вор. Способ оказался первоклассным. На следующее утро он нашел машину до Ландека. Владелец купил у него за пять шиллингов одну из богинь, подаренных директором Поцлохом. Вечером пошел дождь. Керн остался в маленькой придорожной гостинице, где играл в тарок с дровосеками. Причем проиграл три шиллинга. Он так из-за этого злился, что не мог уснуть до полуночи. Но потом он подумал, что заплатил за ночлег два шиллинга, и если не заснет, то и они пропадут даром; и с этой мыслью уснул. Утром он отправился дальше. Он остановил попутную машину, но водитель запросил пять шиллингов. Машина была «австро-даймлер» стоимостью пятнадцать тысяч шиллингов. Керн не поехал. Потом его немного подвез на своей телеге какой-то крестьянин и еще угостил большим куском хлеба с маслом. Вечером он снова спал в стоге. Шел дождь, и он долго прислушивался к его монотонному шуму и вдыхал терпкий и возбуждающий запах мокрого перегнивающего сена. На следующий день он одолел перевал Арльберг. Он был очень усталым, когда его задержал жандарм. Тем не менее ему пришлось проделать обратный путь до Сант-Антона, идя рядом с велосипедом жандарма. Там его заперли на ночь. Он не спал ни единой минуты, так как боялся, что выяснится, что он был в Вене, и его вернут обратно, и там опять посадят. Но ему поверили, что он хочет перейти границу, и на следующее утро отпустили. На этот раз он отправил свой чемодан багажом до Фельдкирха, потому что жандарм узнал бы его по чемодану. На следующий день он пришел в Фельдкирх, забрал свой чемодан, подождал до ночи, разделся и перешел вброд Рейн, держа чемодан и одежду в высоко поднятых руках. Теперь он был в Швейцарии. Он шагал две ночи, пока не вышел из опасной зоны. Тогда от отправил чемодан багажом и скоро поймал попутную машину до Цюриха.

На главный вокзал он пришел в полдень. Чемодан он оставил в камере хранения. Он знал адрес Рут, но не хотел являться на квартиру, где она жила, средь бела дня. Некоторое время он торчал на вокзале. Потом справился в еврейских магазинах, где находится комитет помощи беженцам. В одной лавочке, где торговали носками и чулками, ему дали адрес общины верующих, и он отправился туда.

Его принял некий молодой человек. Керн объяснил ему, что вчера перешел границу.

– Легально? – спросил молодой человек.

– Нет.

– У вас есть документы?

Керн изумленно воззрился на него.

– Будь у меня документы, я бы не пришел сюда.

– Еврей?

– Нет. Наполовину.

– Вероисповедание?

– Евангелическое.

– Ах, евангелическое. Ну тогда мы вряд ли вам поможем. Наши средства весьма ограниченны, и как религиозная община, мы главным образом заботимся, разумеется, о… вы понимаете… о евреях нашей веры.

– Я понимаю, – сказал Керн. – Меня вышвырнули из Германии из-за того, что мой отец – еврей. А вы не можете мне помочь, потому что моя мать – христианка. Забавный мир!

– Весьма сожалею. Но мы располагаем только частными пожертвованиями.

– Может, вы, по крайней мере, подскажете, где можно прожить без прописки хотя бы пару дней?

– Весьма сожалею. Я не могу и не имею на это права. Здесь очень строгие инструкции, и мы обязаны точно их соблюдать. Вам следует обратиться в полицию за разрешением на жительство.

– Ну, – сказал Керн, – на этот счет у меня есть некоторый опыт.

Молодой человек внимательно посмотрел на него.

– Подождите минуточку. – Он вышел в другую комнату и быстро вернулся. – В порядке исключения мы можем предложить вам двадцать франков. К сожалению, больше ничем мы вам помочь не можем.

– Большое спасибо! Я и не надеялся получить так много!

Керн тщательно сложил купюру и сунул ее в свой бумажник. Других швейцарских денег у него не было.

На улице он остановился. Он не знал, куда податься.

– Ну-с, господин Керн, – произнес кто-то насмешливо у него за спиной.

Керн вздрогнул и обернулся. За ним стоял молодой, довольно элегантно одетый человек примерно его возраста. Он улыбался.

– Не пугайтесь! Я тоже только что оттуда! – Он указал на дверь религиозной общины. – Вы впервые в Цюрихе, а?

Секунду Керн недоверчиво глядел на него.

– Да, – сказал он потом. – Я даже впервые в Швейцарии.

– Так я и думал. Судя по вашей истории. Довольно неуклюжей, кстати сказать. Не было никакой надобности сообщать, что вы евангелического вероисповедания. Хотя пособие вы все-таки получили. Моя фамилия Биндер. Если хотите, я немного введу вас в курс здешних дел. Хотите, выпьем по чашке кофе?

– Да, с удовольствием. Есть здесь эмигрантское кафе или что-то в этом роде?

– И даже не одно. Мы пойдем в кафе «Грайф». Это недалеко отсюда, и полиция еще не взяла его на мушку. По крайней мере, до сих пор облавы не было.

Они пошли в кафе «Грайф». Оно было как две капли воды похоже на кафе «Шперлер» в Вене.

– Откуда вы? – спросил Биндер.

– Из Вены.

– Тогда вы должны кое-чему переучиться. Слушайте! Вы, конечно, можете получить в полиции разрешение на проживание. Но, разумеется, всего на несколько дней, потом надо убраться. Вероятность обойтись без документов в настоящий момент составляет менее двух процентов; вероятность быть немедленно высланным – примерно девяносто восемь. Желаете рискнуть?

– Ни в коем случае.

– Правильно. Вы, кроме того, рискуете тем, что вам немедленно запретят въезд – на год, на три года, на пять и больше, смотря по обстоятельствам. Если после этого вас зацапают – посадят в тюрьму.

– Это я знаю, – сказал Керн. – Так везде.

– Хорошо. Помалкивайте об этом, если останетесь здесь на нелегальном положении. Разумеется, до тех пор, пока вас не зацапают. Но это вопрос ловкости и везения.

Керн кивнул.

– Как здесь с работой?

Биндер рассмеялся.

– Исключено. Швейцария – маленькая страна, у нее достаточно своих безработных.

– Значит, как везде: либо подыхать с голоду легально или нелегально, либо нарушать законы.

– Вот именно! – подхватил Биндер. – Теперь к вопросу о зонах. Цюрих очень опасен. Весьма старательная полиция. В штатском, что самое неприятное. Здесь выдерживают только знатоки. Дилетантам здесь делать нечего. Французская Швейцария сейчас лучше. Прежде всего Женева. Социалистическое правительство. В Тессине тоже неплохо, но эти города слишком маленькие. Как вы работаете? По чистой или в обертке?

– Что это значит?

– Это значит, что вы либо просто пытаетесь получить пособие, либо вы пытаетесь получить пособие, но при этом имеете при себе что-то на продажу.

– Я хотел бы что-то продавать.

– Опасно. Это считается работой. Вдвойне наказуемо. Нелегальное пребывание в стране и нелегальная работа. Особенно если на вас донесут.

– Донесут?

– Милый мой, – поучительным тоном эксперта терпеливо начал объяснять Биндер, – на меня однажды уже донес еврей, у которого было больше миллионов, чем у вас франков. Он был весьма обижен тем, что я попросил у него денег на билет до Базеля. Итак, если торговать, то только мелочами: продавайте карандаши, шнурки, ластики, зубные щетки и тому подобное. Никогда не берите с собой ни чемодана, ни ящика, ни даже папки. Люди попадались даже с папками. Лучше всего носить все при себе, в карманах. Теперь осень, так что станет полегче: можно надеть пальто. Вы что продаете?

– Мыло, духи, туалетную воду, расчески, английские булавки и прочее.

– Хорошо. Чем бесполезнее предмет, тем лучше заработок. Я сам принципиально не торгую ничем. Я специализируюсь на добыче пособий. Таким образом я обхожу статьи уголовного кодекса о нелегальной работе и подпадаю только под статьи о нищенстве и бродяжничестве. Как у вас с адресами? Есть адреса?

– Какие адреса?

Биндер откинулся на спинку стула и с изумлением уставился на Керна.

– Да ведь это же самое главное! Адреса людей, к которым вы можете обратиться. Не можете же вы бегать наобум из одного дома в другой! Так вы сгорите в три дня.

Он предложил Керну сигарету.

– Я могу дать вам несколько надежных адресов, – продолжал он. – Имеются три разновидности: правоверные еврейские, смешанные и христианские. Вы получите их бесплатно. Мне же пришлось заплатить за них мои первые двадцать франков. Конечно, этих людей одолевают со всех сторон; но они, по крайней мере, не причинят вам неприятностей.

Он придирчиво осмотрел костюм Керна.

– Ваша одежда в порядке. В Швейцарии надо за этим следить. Из-за сыщиков. Хотя бы пальто должно быть приличным: в случае необходимости под ним можно спрятать обтрепанный костюм, чтобы не вызывать раздражения. Впрочем, некоторые люди никогда не окажут помощи человеку, если у него еще есть костюм, который он бережет. А есть ли у вас хорошая история, которую вы сможете рассказать?

Он поднял глаза и встретил взгляд Керна.

– Мой милый, – сказал он, – я знаю, о чем вы теперь думаете. Я тоже раньше так думал. Но поверьте: содержать себя даже в нищете – это уже искусство. А благотворительность – корова, которую трудно доить, да и молока у нее мало. Я знаю людей, у которых в запасе минимум по три истории: сентиментальная, брутальная и деловая – в зависимости от того, что желает услышать человек, согласный выложить свои несколько франков вспомоществования. Конечно, они лгут. Но только потому, что вынуждены лгать. Основная история всегда одна и та же: нужда, побег и голод.

– Я знаю, – ответил Керн. – Я не об этом. Я просто поражен, что вы знаете так много и в таких подробностях.

– Сконцентрированный опыт трехлетней упорной борьбы за существование. Я в этом поднаторел, это верно. Не многим это удается. Мой брат не выдержал. Он застрелился год тому назад.

Лицо Биндера на мгновение исказилось. Потом снова разгладилось. Он встал.

– Если вам некуда идти, можете одну ночь провести у меня. Случайно у меня есть надежная хата на неделю. Комната моего цюрихского знакомого, который уехал в отпуск. Я буду здесь с одиннадцати. В двенадцать – полицейский час. После двенадцати будьте осторожны: на улицах кишмя кишат сыщики.

– Похоже, в Швейцарии чертовски горячо, – сказал Керн. – Слава богу, что я встретил вас. Без вас меня бы, наверное, взяли в первый же день. Большое спасибо! Вы очень мне помогли!

Биндер отмахнулся.

– Это само собой разумеется между людьми, которые оказались на самом дне. Чувство локтя развито у нелегальных почти как у преступников. Каждый из нас может завтра влипнуть, и ему тоже понадобится помощь. Значит, если захотите, в одиннадцать здесь.

Он заплатил за кофе, пожал Керну руку и удалился, уверенный в себе и элегантный.

Керн просидел до темноты в кафе «Грайф». Он попросил принести ему план города и нарисовал себе путь до дома, где жила Рут. Потом он вышел и быстро пошел по улицам в каком-то беспокойном напряжении всех сил. Примерно через полчаса он отыскал этот дом. Расположенный в уютном, тихом квартале, большой белый дом мерцал в лунном свете. Керн остановился у подъезда. Он взглянул на широкую медную ручку входной двери, и его волнение вдруг погасло. Ему показалось невероятным, что вот сейчас он поднимется по лестнице и увидит Рут. Это было слишком просто после всех месяцев разлуки. Он не привык, чтобы было просто. Он стал глядеть вверх на окна. Может, ее вообще нет дома. Может, ее уже вообще нет в Цюрихе.

Он прошел мимо дома. За углом была табачная лавка. Он вошел.

– Пачку «Паризьенн», – обратился он к высокой угрюмой женщине за прилавком.

Женщина придвинула ему пачку. Потом вытащила из ящика под прилавком коробок спичек и положила на сигареты. Коробков оказалось два, они приклеились друг к другу. Женщина отлепила один и бросила обратно, в ящик.

– Пятьдесят раппенов, – сказала она.

Керн уплатил.

– Можно позвонить по телефону? – спросил он.

Женщина кивнула.

– Налево в углу аппарат.

Керн взял телефонную книгу. Нойман… В этом городе были сотни Нойманов. Наконец он нашел нужный номер. Он поднял трубку и назвал номер. Женщина за прилавком внимательно наблюдала за ним. Керн раздраженно повернулся к ней спиной. Прошла вечность, пока с той стороны отозвался голос.

– Можно позвать фройляйн Голланд? – спросил он в черную трубку телефона.

– Кто ее спрашивает?

– Людвиг Керн.

Голос в трубке на мгновение замолк.

– Людвиг, – сказала она потом, как будто задохнувшись. – Людвиг, ты?

– Да. – Керн вдруг услышал стук своего сердца, тяжелый, как удары молота. – Да… это ты, Рут? Я не узнал твоего голоса. Мы ведь еще никогда не говорили с тобой по телефону.

– Где же ты? Откуда ты звонишь?

– Я здесь. В Цюрихе. В табачной лавке.

– Здесь?

– Да, на твоей улице.

– Почему же ты не заходишь? Что-нибудь случилось?

– Нет, ничего. Я приехал сегодня. Я уж думал, что не застану тебя. Где мы можем встретиться?

– Здесь! Приходи! Скорей! Ты знаешь дом? Квартира на третьем этаже.

– Да. Я знаю. А разве можно? Я хочу сказать, что там же твои хозяева.

– Никого нет. Я одна. Все уехали на субботу и воскресенье. Приходи!

– Да.

Керн положил трубку. Он оглянулся вокруг, плохо соображая, где он и что с ним. Потом он вернулся к прилавку.

– Сколько стоит разговор? – спросил он.

– Десять раппенов.

– Всего десять раппенов?

– Не так уж и дешево. – Женщина подкинула вверх никелевую монетку. – Не забудьте ваши сигареты.

– Ах да… конечно…

Керн вышел на улицу. «Только не бежать, – подумал он. – Бегущий человек вызывает подозрение. Надо взять себя в руки. Штайнер не побежал бы. Я пойду шагом. Чтобы никто ничего не заметил. Но я могу идти быстро. Я могу идти очень быстро. Быстрым шагом – это все равно что бегом».

Рут ждала его на лестнице. В подъезде было темно, и Керн не сразу ее разглядел.

– Осторожно, – торопливо и хрипло сказал он, – я грязный! Мои вещи на вокзале. Я не мог ни умыться, ни переодеться.

Она не ответила. Она стояла, перегнувшись через перила над пролетом лестницы, и ждала его. Он взбежал наверх по ступеням, и вдруг она оказалась рядом, теплая и настоящая, как жизнь, и больше, чем жизнь.

Она замерла в его объятиях. Он слышал ее дыхание и чувствовал касание ее волос. Он стоял неподвижно, и ему казалось, что смутная темнота вокруг него качается и грозит рухнуть. Потом он заметил, что она плачет. Он пошевелился. Она покачала головой у его плеча, не отпуская его от себя.

– Это ничего. Я сейчас перестану.

Внизу открылась дверь. Керн осторожно и почти незаметно повернулся в сторону, чтобы удержать в поле зрения лестницу. Он услышал шаги. Потом щелкнул выключатель, и в подъезде стало светло. Рут вздрогнула.

– Заходи! Скорее заходи!

Она потащила его к двери.

Они сидели в гостиной семейства Нойман. Впервые за долгое время Керн снова очутился в частной квартире. Комната была обставлена по-мещански, без особого вкуса – солидная мебель красного дерева, персидский ковер современного производства, несколько кресел с репсовой обивкой и торшеры с абажурами из цветного шелка. Но Керну она показалась миражом покоя и островом безопасности.

– Когда истек срок твоей прописки? – спросил он.

– Семь недель тому назад, Людвиг.

Рут вынула из буфета два бокала и бутылку.

– Ты подавала просьбу о продлении?

– Да. Я была в консульстве здесь, в Цюрихе. Они ее отклонили. Ничего другого я и не ожидала.

– Собственно, я тоже не ожидал. Хотя все еще надеялся на чудо. Мы ведь государственные преступники. Собственно, мы могли бы считать себя важными персонами, а?

– Мне все равно, – сказала Рут, ставя на стол бутылку. – Теперь у меня нет перед тобой преимущества, это тоже кое-что значит.

Керн рассмеялся. Он взял ее за плечи и указал на бутылку.

– Что это? Коньяк?

– Да. Лучший коньяк семейства Нойман. Хочу выпить с тобой за то, что ты снова есть. Без тебя было ужасно. И ужасно было сознавать, что ты в тюрьме. Они избили тебя, эти подонки! И все из-за меня!

Она глядела на него и улыбалась. Но Керн заметил, что она волнуется. Ее голос был почти сердитым, и рука ее дрожала, когда она наполняла бокалы.

– Это было ужасно, – повторила она, подавая ему бокал. – Но теперь ты снова есть!

Они выпили.

– Все было не так уж скверно, – сказал Керн. – Правда!

Рут отставила свой бокал. Она обняла Керна за шею и поцеловала.

– Теперь я не отпущу тебя, – прошептала она. – Никогда!

Керн смотрел на нее. Он еще никогда не видел ее такой. Она совершенно изменилась. Что-то чужое, непонятное, что раньше как тень стояло между ними, исчезло. Теперь она была откровенна до конца, и он впервые почувствовал, что она принадлежит ему. Раньше он никогда не был в этом уверен.

– Рут, – сказал он, – я бы хотел, чтобы потолок разверзся, и прилетел самолет, и мы улетели бы с тобой на какой-нибудь остров, где пальмы и кораллы и где никто не знает, что такое паспорт и разрешение на прописку!

Она снова поцеловала его.

– Я боюсь, Людвиг, что и там знают, что это такое. И там у них под пальмами и кораллами тоже крепости, и пушки, и военные корабли, и они следят за всеми еще больше, чем в Цюрихе.

– Да, конечно! Давай еще выпьем! – Он взял бутылку и наполнил бокалы. – Но и в Цюрихе тоже уже опасно. Здесь надолго не спрячешься.

– Тогда давай уедем!

Керн окинул взглядом комнату, штофные гардины, кресла и торшеры с желтыми шелковыми абажурами.

– Рут, – сказал он, взмахнув рукой как бы надо всем этим, – уехать с тобой было бы чудесно, и я себе никогда ничего другого не мог и представить. Но того, что здесь, тогда не будет, ты должна это знать. Будет только необходимость прятаться, и дорога, и сеновалы, и маленькие убогие пансионы, и страх перед полицией, если повезет. И тюрьма.

– Я знаю. Мне все равно. И ты не задумывайся об этом. Мне и так надо уезжать отсюда. Я больше не могу здесь оставаться. Эти люди боятся полиции, потому что я живу у них без прописки. Они будут рады, если я уеду. У меня тоже есть немного денег, Людвиг. И я стану помогать тебе торговать. Я непритязательна и, кажется, довольно практична.

– Так, – сказал Керн. – У тебя, значит, есть немного денег и ты поможешь мне торговать?! Еще одно слово, и я разрыдаюсь, как старая баба. У тебя с собой много вещей?

– Не очень. Все, что мне не нужно, я оставлю здесь.

– Хорошо. А твои книги? Особенно эта толстая по химии? Оставим ее пока здесь?

– Книги я продала. Последовала твоему совету. Помнишь, в Праге, ты тогда сказал, что нельзя брать с собой ничего из прошлого. Ничего. И что нельзя оглядываться назад, что это только разлагает и лишает сил. Эти книги принесли нам несчастье. Я продала их. К тому же они слишком тяжелые, чтобы таскать их с собой.

Керн улыбнулся.

– Ты права, ты практичная, Рут. Я думаю, сначала мы отправимся в Люцерн. Мне посоветовал это Георг Биндер, специалист по Швейцарии. Там много иностранцев, поэтому мы не слишком будем бросаться в глаза, и полиция там не такая вредная, как в Цюрихе. Когда мы отправимся?

– Послезавтра утром. А до тех пор мы можем оставаться здесь.

– Хорошо. У меня есть хата для ночлега. Я только должен до двенадцати быть в кафе «Грайф».

– Ты не будешь до двенадцати в кафе «Грайф»! Ты останешься здесь, Людвиг! До послезавтрашнего утра мы не выйдем на улицу. Иначе я умру от страха.

Керн уставился на нее.

– А разве можно? Разве тут нет горничной или еще кого-нибудь, кто может нас выдать?

– Горничная получила выходной до понедельника. Она приедет утренним поездом в одиннадцать сорок. Остальные – дневным трехчасовым. До понедельника, до трех часов, у нас есть время.

– Господи всемогущий, – сказал Керн. – И до тех пор вся эта квартира – в нашем распоряжении?

– Да.

– И мы сможем жить в ней так, как будто все это принадлежит нам? И гостиная, и спальни, и столовая, и белоснежная скатерть, и сплошь серебряные вилки и ножи, и ножички для яблок, и кофе, и кофейные чашечки, и радиоприемник?

– Все! А я буду варить и печь и надену для тебя вечернее платье Сильвии Нойман!

– А я сегодня вечером – смокинг господина Ноймана! Даже если он мне непомерно велик! В тюрьме я изучал «Элегантный мир» и знаю, как следует одеваться к ужину!

– Он будет тебе в самый раз!

– Великолепно! Это надо отпраздновать! – Керн даже подскочил от восторга. – Тогда я приму горячую ванну и не пожалею мыла, а? Я так давно не мылся хорошим мылом. В тюрьме выдавали только какую-то мерзость, сваренную на лизоле.

– Конечно! Ты примешь горячую ванну и даже распустишь в воде дезодорант «Фарр» всемирно известной фирмы Керн.

– Вот его я как раз распродал.

– Но у меня еще есть один флакон! Тот, который ты подарил мне в кино, в Праге. В наш первый вечер. Я его сохранила.

– Господи всемогущий, – сказал Керн. – Благословенный Цюрих! Рут, ты положила меня на обе лопатки! Нам начинает везти!

XII

В Люцерне Керн два дня осаждал виллу коммерции советника Арнольда Оппенгейма. Белый дом подобно крепости возвышался на холме над Фирвальдштеттерским озером. В списке адресов, который подарил Керну эксперт по Швейцарии Биндер, фамилия Оппенгейм была снабжена примечанием: немец, еврей, дает, но только под нажимом; националист; о сионизме не упоминать.

На третий день Керна впустили. Оппенгейм принял его в большом саду, полном астр, декоративных подсолнечников и хризантем. Это был жизнерадостный, крепкий мужчина с толстыми короткими пальцами и маленькими густыми усами.

– Вы сейчас из Германии? – спросил он.

– Нет. Я уехал оттуда два года назад.

– И откуда же вы?

– Из Дрездена.

– Ах, Дрезден! – Оппенгейм погладил себя по блестящей лысине и мечтательно вздохнул. – Дрезден великолепный город! Жемчужина! Чего стоит одна терраса Брюля! Это нечто неповторимое, верно?

– Да, – сказал Керн. Ему было жарко, и он с удовольствием бы выпил виноградного сока, который стоял перед Оппенгеймом на каменном столике. Но Оппенгейму не приходило в голову предложить ему стакан. Он задумчиво глядел в ясное небо.

– А Цвингер… этот дворец… эти галереи… вы, конечно, все там знаете наизусть, верно?

– Не то чтобы наизусть. Скорее – поверхностно.

– Но помилуйте, мой юный друг! – Оппенгейм поглядел на него с глубоким укором. – Не знать таких вещей! Ведь это благороднейшее немецкое барокко! Вы хоть слышали что-нибудь о Даниэле Пеппельмане?

– Конечно, разумеется! – Керн понятия не имел об этом архитекторе, но ему хотелось ублажить Оппенгейма.

– Вот видите! – Оппенгейм откинулся на спинку садового кресла. – Да, вот что значит наша Германия! Никто в мире не может с ней тягаться!

– Конечно, не может. И это очень хорошо.

– Хорошо? Что вы имеете в виду?

– Очень просто. Это хорошо для евреев. Иначе мы бы пропали.

– Ах вот вы о чем! Вы имеете в виду политику! Послушайте… «пропали»… «пропали»… все это словеса! Поверьте мне, в наши дни люди многое преувеличивают. Мне известно из достоверных источников: все совсем не так плохо.

– Правда?

– Разумеется. – Оппенгейм наклонился к нему и доверительно понизил голос: – Говоря между нами, евреи сами во многом виноваты. Во многом, говорю я вам, и я знаю, что говорю. Они многое сделали без крайней необходимости, уж в этом-то я кое-что понимаю!

«Интересно, сколько он мне даст, – думал Керн. – И хватит ли этого, чтобы нам добраться до Берна?»

– Возьмите хотя бы проблему восточных евреев, галицийских и польских эмигрантов, – разглагольствовал Оппенгейм, прихлебывая виноградный сок. – Неужели всех их надо было пускать в Германию? Что им здесь делать, этим людям? Я, так же как и правительство, против того, чтобы позволить им въезд. Евреи есть евреи, это известно испокон веков. Но скажите мне, что общего между грязным уличным торговцем с пейсами в засаленном сюртуке и старинной еврейской буржуазной семьей, укоренившейся здесь несколько столетий тому назад?

– Одни переселились раньше, другие позже, – не подумав, сказал Керн и только потом испугался. Он ни в коем случае не хотел раздражать Оппенгейма.

Но тот ничего не заметил: слишком уж он был занят своей проблемой.

– Одни – ассимилированные, достойные, ценные, национально первоклассные граждане, а другие – чуждые пришельцы! Вот в чем дело, дорогой мой! Что у нас общего с этими людьми? Ровно ничего, совершенно ничего! Надо было оставить их в Польше!

– Но ведь их не хотели там оставлять!

Оппенгейм сделал широкий пренебрежительный жест и сердито поглядел на Керна.

– Но Германия здесь ни при чем! Это совершенно другое дело! Надо быть объективным. Я терпеть не могу огульных обвинений. Можно обвинять Германию в чем угодно, но люди там кое-чего стоят! И кое-чего достигли! С этим-то вы, надеюсь, согласны!

– Конечно.

«Двадцать марок, – думал Керн, – на это можно прожить четыре дня. Может быть, он даст и больше».

– Возможно, кто-то от этого и пострадает, пусть даже отдельные группы, – Оппенгейм хмыкнул. – Что ж, такова жесткая политическая необходимость! В большой политике неуместна сентиментальность. Приходится с этим мириться…

– Разумеется…

– Видите ли, – сказал Оппенгейм, – народ избавлен от безработицы. Национальное достоинство поднято на новую высоту. Конечно, случаются и перегибы, но поначалу всегда так бывает. Вы только посмотрите, каким стал наш вермахт! Это же феноменально! В один момент мы снова обрели полноценность. Народ без великой, боеспособной армии – это ничто, совершенно ничто!

– Я в этом ничего не понимаю, – ответил Керн.

Оппенгейм искоса взглянул на него.

– А следовало бы понимать, – заявил он и встал. – Как раз за границей! – Он поймал комара и старательно раздавил его. – Нас уже начали бояться, можете мне поверить! Только внушив страх, вы можете добиться своего.

– Это я понимаю, – сказал Керн.

Оппенгейм допил свой виноградный сок и сделал несколько шагов по своему саду. Внизу, как синий, упавший с неба щит, сверкало озеро.

– А что, собственно, произошло с вами? – спросил он, изменив интонацию. – Куда вы направляетесь?

– В Париж.

– Почему именно в Париж?

– Не знаю. Чтобы иметь цель. Наверное, лучше погибнуть там.

– Почему бы вам не остаться в Швейцарии?

– Господин коммерции советник! – Керн вдруг задохнулся. – Если б я только мог! Если бы вы только смогли мне в этом помочь! Может быть, дать рекомендацию, или работу… если б только вы… с вашим именем…

– Я абсолютно ничего не могу сделать, – торопливо перебил его Оппенгейм. – Абсолютно. Я вообще ничего не могу. Я совершенно не то имел в виду. Я просто так спросил. Я должен соблюдать политический нейтралитет во всех отношениях. Я ни во что не могу вмешиваться!

– Но в этом нет никакой политики…

– В наше время политика во всем! В Швейцарии я – гость. Нет, нет, не обременяйте меня подобными просьбами. – Оппенгейм все более раздражался. – Что вам еще угодно?

– Я хотел спросить, не пригодятся ли вам эти мелочи? – Керн вытащил из кармана кое-какие вещи.

– Что там у вас? Духи? Туалетная вода? Не может быть и речи. – Оппенгейм отодвинул флаконы в сторону. – Мыло? Ну что ж. Мыло всегда пригодится. Покажите-ка! Так и быть. Оставьте здесь один кусок. Подождите! – Он полез в карман, немного поколебался, положил обратно несколько купюр и выложил на стол два франка. – Кажется, очень неплохая цена, а?

– Это даже слишком. Мыло стоит только один франк.

– Оставьте, – великодушно объявил Оппенгейм. – Но только никому не говорите. Меня и так одолевают просители.

– Господин коммерции советник, – спокойно сказал Керн, – именно поэтому я хотел бы получить ровно столько, сколько стоит это мыло.

Оппенгейм поглядел на него с изумлением.

– Ну, как угодно. Впрочем, это хороший принцип. Ничего не получать даром. Это всегда было моим девизом.

После обеда Керн продал еще два куска мыла, расческу и три пакета английских булавок. На этом он заработал три франка. Скорее от безразличия он зашел потом в маленькую прачечную, принадлежавшую некой Саре Грюнберг.

Фрау Грюнберг, женщина с взлохмаченными волосами и в пенсне, терпеливо выслушала его.

– Похоже, торговля – это не ваша профессия? – спросила она.

– Нет, – сказал Керн. – Я, наверное, и не слишком гожусь для нее.

– Хотите заработать? У меня как раз сейчас учет. Работы на два-три дня. Семь франков в день и хорошая еда. Можете прийти завтра в восемь.

– С удовольствием, – сказал Керн, – но…

– Понимаю, я никому не скажу. А теперь продайте мне кусок мыла. Три франка достаточно?

– Это слишком много.

– Это не слишком много. Это слишком мало. Не теряйте мужества.

– На одном мужестве далеко не уедешь, – сказал Керн и взял деньги. – Но бывает и везение. Это лучше.

– Сейчас вы могли бы помочь мне сделать уборку. Один франк в час. Вы и это называете везением?

– Да, – сказал Керн. – Везением никогда нельзя пренебрегать. Тем чаще оно приходит.

– Вы обучаетесь таким вещам в дороге? – спросила фрау Грюнберг.

– Нет, не в дороге, а в перерывах, когда дороги нет. Тогда я размышляю об этом и пытаюсь кое-чему научиться. Каждый день учиться чему-то. Иногда даже у коммерции советников.

– Вы что-нибудь понимаете в белье? – спросила фрау Грюнберг.

– Только в очень грубом. Недавно я в одном институте два месяца учился шить. Хотя только очень простые вещи.

– Это вам всегда пригодится, – заявила фрау Грюнберг. – Я умею даже дергать зубы. Выучилась этому у одной дантистки двадцать лет назад. Кто знает, может, это когда-нибудь принесет мне счастье.

Керн работал до десяти часов и кроме хорошего ужина получил еще пять франков наличными. Всего, что у него было, хватало на два дня, а действовало это на самочувствие лучше, чем подействовали бы сто франков коммерции советника Оппенгейма.

Рут ждала его в маленьком пансионе, который они нашли по списку адресов, подаренному Биндером. Там можно было жить несколько дней без прописки. Она была не одна. Рядом с ней за столом на маленькой террасе сидел стройный пожилой человек.

– Наконец-то! Слава богу! – сказала Рут и встала. – Я уже начала бояться.

– Ты не должна бояться. Когда боишься, обычно ничего не случается. Случается только тогда, если совсем на это не рассчитываешь.

– Это не философия, а софистика, – сказал человек, сидевший с Рут за столом.

Керн обернулся к нему. Человек улыбнулся.

– Присаживайтесь. Выпейте со мной стакан вина. Фрейлейн Голланд скажет вам, что я совершенно безобиден. Моя фамилия Фогт, и когда-то давным-давно я был приват-доцентом в Германии. Составьте мне компанию за моей последней бутылкой.

– Почему последней?

– Потому что завтра я на некоторое время перехожу на полное довольствие. Мне нужно немного отдохнуть.

– Полное довольствие? – спросил недоуменно Керн.

– Я это так называю. А можно назвать тюрьмой. Завтра я пойду в полицию и заявлю, что два месяца нелегально нахожусь в Швейцарии. За это я получу несколько недель тюрьмы, потому что меня уже два раза высылали. И значит, государство возьмет меня на полное довольствие. Важно сказать, что ты уже не в первый раз нелегально находишься в стране некоторое время; иначе они применят статью о незаконном въезде и доставят тебя на границу.

Керн поглядел на Рут.

– Если вам нужно немного денег… я сегодня неплохо заработал.

Фогт сделал отрицательный жест.

– Спасибо, нет, у меня еще есть десять франков. Этого хватит на вино и на ночлег. Я только устал; я хочу еще раз немного отдохнуть. А это для нас возможно только в тюрьме. Мне пятьдесят два года, и я не очень здоров. Я в самом деле очень устал убегать и прятаться. Присаживайтесь ко мне оба. Когда так много бываешь один, радуешься человеческому обществу.

Он разлил вино по бокалам.

– Это «Невшательское», терпкое и чистое, как вода с горного ледника.

– Но тюрьма… – сказал Керн.

– Тюрьма в Люцерне хорошая. Я ее знаю: это та роскошь, которую я себе позволяю, – выбирать подходящую тюрьму. Я только боюсь, что мне не удастся туда попасть. Что я наткнусь на слишком гуманного судью и он просто прикажет доставить меня на границу. Тогда все начнется сначала. А для нас, так называемых арийцев, это еще тяжелее, чем для евреев. Нас не поддерживают никакие религиозные общины и никакие единоверцы. Но не будем говорить об этих вещах…

Он поднял свой бокал.

– Давайте выпьем за красоту мира… она несокрушима.

Они чокнулись. Бокалы издали чистый звон. Керн выпил прохладное вино. «Виноградный сок», – подумал он. Он сел за стол к Фогту и Рут.

– А я уж думал, что придется пить одному, – сказал Фогт. – А тут подвернулись вы. Какой прекрасный вечер! Как хорош этот ясный осенний свет!

Они долго молча сидели на полуосвещенной террасе. Несколько поздних ночных бабочек тяжело и настойчиво бились о горячее стекло электрической лампочки. Фогт как-то отрешенно и очень спокойно откинулся на спинку стула, и, глядя на его узкое лицо и ясные глаза, они оба вдруг подумали, что перед ними человек минувшего века, который, сохраняя полное самообладание, навсегда прощается со своей жизнью и с миром.

– Веселость, – сказал Фогт задумчиво, словно обращаясь к самому себе, – веселость, эта беззаботная дочь терпимости, утеряна нашим временем. Для нее нужно слишком многое: знание, рассудительность, скромность и спокойный отказ от невозможного. Все это бежало от дикого казарменного идеализма, который ныне нетерпеливо стремится улучшить мир. Те, кто занимается улучшением мира, всегда его ухудшали… а диктаторы никогда не бывают веселыми.

– Те, кому они диктуют, тоже не бывают, – сказал Керн.

Фогт кивнул и медленно отпил глоток светлого вина. Потом он указал на озеро, серебрившееся в сиянии полумесяца и окаймленное горами, словно краями драгоценной чаши.

– Вот им нельзя диктовать, – сказал он. – И бабочкам нельзя, и листве деревьев. И вот этим нельзя. – Он указал на несколько зачитанных книг. – Гёльдерлин и Ницше. Один писал чистейшие гимны во славу жизни… другой грезил о божественных плясках, исполненных дионисийского веселья… и оба кончили безумием… как будто природа где-то провела свои границы.

– Диктаторы никогда не сходят с ума, – сказал Керн.

– Конечно, нет. – Фогт встал и улыбнулся. – Но и разумными тоже не становятся.

– Вы правда завтра пойдете в полицию? – спросил Керн.

– Да, пойду. Прощайте, и спасибо вам за то, что хотели мне помочь. Я еще часик прогуляюсь у озера.

Он медленно шел вдоль по улице. Улица была пуста, и звук его шагов все еще раздавался, когда он уже скрылся из виду.

Керн поглядел на Рут. Она ему улыбнулась.

– Тебе страшно? – спросил он.

Она покачала головой.

– С нами это по-другому, – сказал он. – Мы молоды. Мы пробьемся.

Через два дня появился Биндер из Цюриха; холодный, элегантный и самоуверенный.

– Как дела? – спросил он. – Все получилось как надо?

Керн поведал ему о своем приключении с коммерции советником Оппенгеймом.

Биндер внимательно слушал. Он расхохотался, когда Керн рассказал, как просил Оппенгейма оказать ему протекцию.

– Это было вашей ошибкой, – сказал он. – Этот человек – самая трусливая жаба, какую я только знаю. Но я предприму против него карательную экспедицию.

Он исчез и вернулся вечером с двадцатифранковым билетом в руке.

– Здорово! – сказал Керн.

Биндера передернуло.

– Это было некрасиво, можете мне поверить. Господин Оппенгейм, наш патриот, готовый все понять благодаря своим миллионам. Деньги делают человека чертовски бесхарактерным, верно?

– Безденежье тоже.

– Но реже. Я его основательно застращал бредовыми новостями из Германии. Он дает только от страха. Чтобы откупиться от судьбы. Разве я не пометил в списке?

– Нет. Тут написано: дает, но только под нажимом.

– Это одно и то же. Ну, может быть, мы еще встретим коммерции советника как товарища по несчастью на большой дороге. Это вознаградило бы меня за многое.

Керн рассмеялся.

– Он уж как-нибудь выкарабкается. Но почему вы оказались в Люцерне?

– В Цюрихе стало слишком горячо. Ко мне привязался какой-то сыщик. И потом, – его лицо помрачнело, – я иногда приезжаю сюда забрать письма из Германии.

– От ваших родителей?

– От матери.

Керн промолчал. Он подумал о своей матери. Он писал ей иногда. Но ответа получить не мог, так как постоянно менял адрес.

– Вы любите пирожные? – спросил после паузы Биндер.

– Да, конечно. А у вас есть?

– Да. Погодите минутку.

Он вернулся с пакетом. Это была картонка, в которой, тщательно упакованный в шелковистую бумагу, лежал маленький песочный торт.

– Сегодня получил, – сказал Биндер. – Здешние знакомые забрали его для меня с таможни.

– Но почему вы-то его не попробуете? – сказал Керн. – Ваша мама сама его пекла, это сразу видно.

– Да, она сама его пекла. Потому-то я и не хочу его есть. Я не могу. Ни куска!

– Не понимаю. Господи, если б я получил торт от матери! Я бы ел его целый месяц! Каждый вечер по кусочку.

– Но поймите же! – сказал Биндер сдавленным нервным голосом. – Она прислала его не для меня! Это для моего брата!

Керн удивленно посмотрел на него.

– Но вы же сказали, что ваш брат умер.

– Да, конечно. Но она об этом не знает.

– Не знает?

– Нет. Я не могу ей об этом написать. Просто не могу. Она умрет, если узнает. Он был ее любимчиком. Меня она не слишком жаловала. Да он и был лучше меня. Потому-то он и не выдержал. Я-то пробьюсь! Конечно! Вы же видите! – И он швырнул на пол деньги Оппенгейма.

Керн поднял кредитку и снова положил ее на стол, Биндер сел на стул и закурил сигарету. Потом вытащил из кармана письмо.

– Вот – ее последнее письмо. Оно было вложено в посылку. Прочитайте – и поймете, что от этого можно рехнуться.

Письмо было написано на бледно-голубой бумаге мягким косым почерком, как будто его писала молодая девушка.

«Мой дорогой и любимый Леопольд. Вчера я получила твое письмо и так ему обрадовалась, что мне сначала пришлось сесть, чтобы немного успокоиться. Потом я его вскрыла и стала читать. С сердцем у меня не очень-то хорошо из-за всех волнений, это ты, конечно, себе представляешь. Как я обрадовалась, что ты наконец-то нашел работу! Если даже заработок небольшой, ты не расстраивайся; если будешь стараться, все наладится. Потом, может быть, снова начнешь учиться. Дорогой Леопольд, пригляди за Георгом. Он такой невыдержанный и легкомысленный. Но пока ты там, я спокойна. Сегодня утром я испекла для тебя твой любимый песочный торт, ты всегда его обожал. Посылаю его тебе, надеюсь, что он не засохнет. Хотя песочный торт, даже если и засохнет, не испортится, поэтому я его и испекла, а то бы я послала тебе «Франкфуртский венок», его ты любишь больше всего. Но он, наверное, испортится, пока дойдет. Дорогой Леопольд, если у тебя найдется время, напиши мне поскорее ответ, я очень беспокоюсь. Нет ли у тебя твоей фотографии? Надеюсь, что скоро мы все снова будем вместе. Не забывай меня. Твоя любящая мама. Передай привет Георгу».

Керн положил письмо на стол. Он не отдал его в руки Биндеру; он положил его на стол рядом с ним.

– Фотография, – сказал Биндер. – Где я достану фотографию?

– Она только теперь получила последнее письмо вашего брата?

Биндер покачал головой.

– Он застрелился год назад. С тех пор ей пишу я. Примерно раз в месяц. Почерком моего брата. Я научился его подделывать. Она не должна ничего знать. Это невозможно. Вы ведь тоже считаете, что ей не следует ничего знать?

Он умоляюще поглядел на Керна.

– Скажите же, как по-вашему?

– Да. Я думаю, так лучше.

– Ей шестьдесят. Шестьдесят, и совершенно никудышное сердце. Она долго не проживет. Может, мне все-таки удастся сделать так, чтобы она ничего не узнала. То, что он сделал это сам, – вы понимаете, – это она никогда не смогла бы понять.

– Да.

Биндер встал.

– Теперь я должен снова написать письмо. От него. Только бы быстрее покончить с этим. Фотография… где же мне достать фотографию?

Он взял письмо со стола.

– Берите этот торт, прошу вас! Если вам не хочется, угостите Рут. Вам не обязательно объяснять ей его происхождение.

Керн не решался прикоснуться к торту.

– Это очень хороший торт. Я только отрежу себе маленький кусочек… просто так…

Биндер вытащил из кармана перочинный нож, отрезал узкую полоску с края песочного торта и положил в конверт от письма своей матери.

– Видите ли, – сказал он, и лицо его как-то странно исказилось. – Мой брат… он не очень любил маму. А я… я… Смешно, правда?

Он ушел в свою комнату.

Было около одиннадцати часов вечера. Рут и Керн сидели на террасе. По лестнице спустился Биндер. Снова такой же бесстрастный и элегантный, как всегда.

– Пройдемтесь куда-нибудь, – сказал он. – Я еще не могу спать. И сегодня мне не хочется быть одному. Подарите мне всего час. Я знаю одно надежное кафе. Доставьте мне это удовольствие.

Керн взглянул на Рут.

– Ты не устала? – спросил он.

Рут покачала головой.

– Доставьте мне это удовольствие, – сказал Биндер. – Всего один час. Чтобы переменить обстановку.

– Хорошо.

Он повел их в кафе-дансинг. Рут заглянула внутрь.

– Там слишком шикарно, – сказала она. – Это не для нас!

– А для кого же еще, как не для нас, космополитов, – мрачно пошутил в ответ Биндер. – Да здесь и не так уж шикарно, если приглядеться. Не шикарнее, чем надо, чтобы не опасаться сыщиков. И коньяк здесь не дороже, чем везде. Но музыка много лучше. Иной раз это бывает необходимо. Давайте зайдем, прошу вас. Вон освободился столик.

Они сели и заказали выпивку.

– Зачем все это нужно, – сказал Биндер и поднял свой бокал. – Давайте веселиться! Жизнь быстро кончится, и тогда никому не будет дела до того, веселились мы или грустили.

– Правильно, – Керн тоже взял свой бокал. – Мы просто представим, что мы – местные, не правда ли, Рут? Представим, что у нас квартира в Цюрихе и мы приехали в Люцерн развлечься.

Рут кивнула и улыбнулась ему.

– Или что мы туристы, – сказал Биндер. – Богатые туристы.

Он выпил свой бокал и заказал еще.

– А вы выпьете еще бокал? – спросил он Керна.

– Попозже.

– Выпейте еще. Надо же немного расслабиться. Прошу вас.

– Так и быть.

Они сидели за своим столиком и наблюдали за танцующими. В кафе было много молодых людей, не старше их по возрасту, но они странным образом казались тремя заблудившимися детьми, которые смотрят, широко открыв глаза, на совершенно чуждый им мир. Вокруг них словно замкнулось серое кольцо бездомности и неприкаянности, безрадостной юности без надежды и будущего. «Да что это с нами, – думал Керн, – ведь мы же хотели веселиться! Ведь у меня есть все, что только можно иметь, и почти еще больше, да что же это со мной?»

– Тебе нравится здесь? – спросил он Рут.

– Да, очень, – ответила она.

В кафе стало темно, пестрый луч прожектора метнулся по паркету, и в этом луче закружилась прелестная стройная фигурка танцовщицы.

– Чудесно, правда? – спросила Рут и захлопала в ладоши.

– Великолепно! – Керн тоже зааплодировал.

– Отличная музыка, ты согласен?

– Первоклассная!

Они сидели за своим столиком и страстно желали восхищаться и быть легкими и радостными, но во всем был какой-то прах и пепел, и они не знали, откуда в них это ощущение.

– Почему бы вам не потанцевать? – спросил Биндер.

– Давай попробуем? – Керн встал.

– Не думаю, что у меня получится, – сказала Рут.

– Я тоже не умею. Это упрощает дело.

Рут помедлила одно мгновение; потом вместе с Керном прошла к танцевальной площадке. Пестрые лучи прожекторов скользили над танцующими.

– Сейчас будет фиолетовый, – сказал Керн. – Самый подходящий цвет, чтобы затеряться в этой толпе!

Они танцевали осторожно, немного робея. Постепенно они почувствовали себя уверенней, особенно когда заметили, что никто не обращает на них внимания.

– Как с тобой хорошо танцевать, – сказал Керн. – Все время обнаруживаются вещи, которые хорошо делать с тобой. Не говоря уже о том, что ты – есть, все вокруг тоже становится другим и красивым.

Она передвинула руку ближе к его плечу и теснее прижалась к нему. Они медленно скользили в ритме музыки. Прожекторы сомкнули над ними лучи, словно накрыли потоками цветной воды, и на миг они забыли обо всем – в них заструилась живая юная жизнь, свободная от тени страха, скрытности и недоверия.

Музыка оборвалась. Они вернулись к столику. Керн поглядел на Рут. Ее глаза сияли, а лицо оживилось. В нем появилось вдруг что-то сверкающее, самозабвенное и почти дерзкое. «Черт возьми, – подумал он, – если бы жить как хочешь…» И на какую-то секунду ему стало невыносимо горько.

– Смотрите, кто пришел! – сказал Биндер.

Керн поднял глаза. Коммерции советник Арнольд Оппенгейм пересекал зал, направляясь к выходу. Около их столика он остановился как вкопанный. Некоторое время он пристально разглядывал всех троих.

– Весьма интересно! – проворчал он. – В высшей степени поучительно!

Никто не ответил.

– Вот, значит, какова благодарность за доброту и поддержку! – возмущенно продолжал Оппенгейм. – Денежки тут же транжирим в дансингах!

– Немного забыться иногда бывает нужнее, чем поужинать, господин коммерции советник! – спокойно возразил Биндер.

– Отговорки! Таким молодым людям нечего делать в ресторанах!

– На большой дороге им тоже нечего делать, – ответил Биндер.

– Разреши тебе представить, – сказал Керн, обращаясь к Рут. – Этот господин, которого мы так рассердили, – коммерции советник Оппенгейм. Он купил у меня кусок мыла. Я заработал на этом сорок сантимов.

Оппенгейм ошалело воззрился на него. Потом он пробормотал что-то похожее на «Какая наглость!» и с достоинством удалился.

– Что это с ним? – спросила Рут.

– Самая обычная на свете вещь, – ответил Биндер голосом, полным сарказма. – Сознательная благотворительность. Тверже стали.

Рут поднялась.

– Он, наверное, вызовет полицию! Нам нужно уходить!

– Для этого он слишком труслив. Это доставит ему неприятности.

– Давайте лучше уйдем!

– Уйдем.

Биндер уплатил, и они встали и пошли в свой пансион. Недалеко от вокзала им навстречу попались двое мужчин.

– Осторожно! – прошептал Биндер. – Сыщик! Держитесь непринужденно.

Керн тихо засвистел, взял Рут под руку и пошел медленнее. Он чувствовал, что Рут заторопилась. Он прижал ее локоть, рассмеялся и медленно, развязной походкой побрел дальше.

Мужчины прошли мимо. Один из них был в котелке и равнодушно курил сигарету. Другой был Фогт. Он узнал их и подал им почти незаметный знак взглядом, выражавшим сожаление.

Через некоторое время Керн оглянулся. Оба мужчины пропали из виду.

– Базельское направление, поезд отходит в двенадцать пятнадцать, идет до границы, – пояснил Биндер тоном эксперта.

Керн кивнул.

– Ему попался слишком гуманный судья.

Они пошли дальше. Рут замерзла, ее знобило.

– Здесь вдруг стало как-то жутко, – сказала она.

– Франция, – ответил Биндер. – Париж. Большой город – это самое лучшее.

– Почему же вы не едете туда?

– Я не знаю ни слова по-французски. И потом, я – специалист по Швейцарии. А кроме того… – он не докончил фразы.

Они молча пошли дальше. С озера дул холодный ветер. Небо над ними было огромным, серым, как сталь, и чужим.

Перед Штайнером сидел бывший адвокат доктор Гольдбах Второй из Судебной палаты в Берлине. Это был новый телепатический медиум. Штайнер нашел его в кафе «Шперлер».

Гольдбаху было лет пятьдесят. Его выслали из Германии как еврея. Он торговал галстуками и подпольными юридическими советами. Этим он зарабатывал ровно столько, чтобы не умереть с голоду. У него была красивая тридцатилетняя жена, которую он любил. Она жила пока что на то, что выручала от продажи своих драгоценностей; но он знал, что, вероятно, не удержит ее. Штайнер выслушал его исповедь и пристроил его на место – подрабатывать во время вечерних представлений. Поэтому днем Гольдбах мог заниматься своими прочими делами.

Через некоторое время выяснилось, что Гольдбах не годится в качестве медиума. Он все путал и проваливал сеансы. По ночам он в отчаянии умолял Штайнера не выгонять его на улицу.

– Гольдбах, – говорил Штайнер, – сегодня было особенно скверно. Так дальше не пойдет! Вы же вынуждаете меня на самом деле заниматься ясновидением!

Гольдбах глядел на него печальными глазами умирающей овчарки.

– Это же так просто, – продолжал Штайнер. – Число ваших шагов до первой опоры тента означает, в каком ряду искать. Закрываете правый глаз – дама, левый – господин. Число пальцев, которые вы незаметно показываете мне, – номер стула слева. Выставляете вперед правую ногу – я ищу спрятанный предмет выше пояса, выставляете левую – я ищу ниже. Чем дальше выставили, тем выше или ниже. Мы уж и так из-за вас изменили систему, слишком вы дергаетесь.

Адвокат нервно перебирал пальцами у ворота.

– Господин Штайнер, – сказал он виновато, – я вызубрил это наизусть, репетирую каждый день, Бог мне свидетель… но эта чертовщина не дается…

– Помилуйте, Гольдбах! – терпеливо втолковывал Штайнер. – В вашей практике вам приходилось удерживать в памяти куда больше!

Гольдбах заломил руки.

– Я знаю наизусть весь гражданский кодекс, я помню сотни поправок, прецедентов, поверьте, господин Штайнер, моя память наводила страх на присяжных и судей… но эта чертовщина никак не дается…

Штайнер покачал головой.

– Это может запомнить и ребенок. Восемь различных знаков, всего-то! Плюс четыре – для особых, редких случаев.

– Да ведь я их знаю, я же репетирую каждый день. Просто я волнуюсь…

Гольдбах, маленький и согбенный, сидел на своем ящике и беспомощно смотрел в пространство.

Штайнер рассмеялся.

– Но вы же никогда не волновались в зале суда! Вы выигрывали крупные процессы, совершенно и хладнокровно владея тяжелейшим материалом!

– Да, да, это было легко. Но здесь! Пока сеанс не начнется, я точно помню каждую деталь, но стоит мне войти в павильон, как я начинаю волноваться и все путать…

– Господи, да почему вы так волнуетесь?

Гольдбах немного помолчал.

– Не знаю, – тихо сказал он. – Наверное, тут очень многое сходится.

Он поднялся.

– Вы порепетируете завтра еще раз со мной, господин Штайнер?

– Конечно. Но завтра у вас должно получиться. Иначе Поцлох не даст нам жизни.

Гольдбах выудил из кармана своего пиджака завернутый в шелковую бумагу галстук. Он протянул его Штайнеру.

– Я тут принес вам маленький сувенир. Вы столько со мной возитесь…

Штайнер отмахнулся.

– Исключено! У нас это не принято.

– Он мне ничего не стоил.

Штайнер похлопал Гольдбаха по плечу.

– Попытка подкупа со стороны юриста. Какой за это положен максимальный срок?

Гольдбах слабо улыбнулся.

– О максимальном сроке спрашивайте прокурора. Хорошего адвоката спрашивают только о минимальном. Впрочем, мера наказания будет та же; только в подобном случае исключаются смягчающие обстоятельства. Последним крупным процессом такого рода была афера Хауэра и сообщников.

Он немного оживился.

– Защиту вел тогда Фрейганг. Способный человек, но слишком любит парадоксы. Парадокс как частность – неоценим, потому что ставит оппонента в тупик; но не как основание для защиты. На этом Фрейганг проиграл: он пытался на суде сослаться на смягчающие обстоятельства… – Гольдбах нервно засмеялся, – на незнание законов.

– Неплохо, – сказал Штайнер.

– Для анекдота, но не для процесса.

Гольдбах стоял, слегка склонив голову, взгляд его стал вдруг острым, глаза прищурились… Жалкий эмигрант и торговец галстуками внезапно исчез, а вместо него снова возник доктор Гольдбах Второй из Судебной палаты, внушающий ужас тигр в джунглях юриспруденции.

Быстро, уверенно, выпрямившись, как когда-то, шагал Гольдбах по главной аллее Пратера. Он не замечал тяжелой тоски ясной осенней ночи, он снова стоял в переполненном зале суда, перед ним лежали его заметки, он был на месте адвоката Фрейганга, он видел, как сел прокурор, закончив обвинительную речь, он поправил свою мантию, легко облокотился костяшками пальцев о кафедру, немного наклонился вперед, подобно фехтовальщику, и начал с металлом в голосе: «Высокий Суд! Обвиняемый Хауэр…»

Тезисы следовали один за другим, краткие и резкие, несокрушимые в своей логике. Он повторил все мотивы прокурора, один за другим, казалось, он следует его аргументации, казалось, он не защищает, а обвиняет, в зале стало тихо, присяжные подняли головы – но вдруг, одним виртуозным выпадом, он все перевернул, процитировал статью о подкупе и четырьмя жесткими вопросительными фразами высветил ее двузначность, чтобы затем, стремительно и неопровержимо, представить оправдательный материал, который теперь оказал совершенно новое воздействие.

Он постоял перед домом, где жил. Потом стал подниматься по лестнице – все нерешительнее, все медленнее.

– Моя жена уже пришла? – спросил он у заспанной девушки, открывшей ему дверь.

– Четверть часа назад.

– Спасибо. – Гольдбах прошел по коридору в свою комнату – узкую, с маленьким окном во двор. Он причесался, потом постучал в дверь смежной комнаты.

– Да…

Жена сидела перед зеркалом и внимательно рассматривала свое лицо. Она не обернулась.

– Ну что? – спросила она.

– Как идут дела, Лена?

– Как могут идти дела при такой жизни? Плохо! Зачем ты, собственно, об этом спрашиваешь? – Женщина разглядывала свои веки.

– Ты уходила? Где ты была?

– В одном месте. Я же не могу по целым дням сидеть здесь и пялиться на эти стены.

– Ты и не должна этого делать. Я бываю только рад, когда у тебя находится развлечение.

– Ну вот и хорошо.

Женщина начала медленно и старательно втирать в кожу крем. Она разговаривала с Гольдбахом как с бревном – без всякого возмущения, с чудовищным безразличием. Он стоял в дверях и смотрел на нее – погибая от голода по доброму слову. У нее была чистая, без единого пятнышка, розовая кожа, мерцавшая в свете лампы. Ее тело было пышным и мягким.

– Нашел что-нибудь? – спросила она.

Гольдбах поник.

– Ты же знаешь, Лена… у меня еще нет разрешения на работу. Я заходил к коллеге Хепфнеру; он тоже ничего не может сделать. Все это длится так ужасно долго…

– Да, это длится уже слишком долго.

– Я делаю что могу, Лена.

– Да, я знаю. Я устала.

– Я сейчас уйду. Покойной ночи.

Гольдбах закрыл дверь. Он не знал, что ему делать. Ворваться силой и умолять, молить ее, чтоб она поняла, чтобы спала с ним, хотя бы одну ночь… или не стоит? Он бессильно сжал кулаки. Избить, подумал он, вколотить в это розовое мясо все унижение и стыд, хоть раз дать себе волю, разъяриться, расколошматить вдребезги всю комнату и бить, бить, чтобы этот равнодушный высокомерный рот заорал и завизжал и мягкое тело стало извиваться на полу от боли.

Он дрожал и прислушивался. Карбатке, или нет, Карбутке была фамилия того человека; приземистый такой парень с заросшим лбом и лицом, какое профаны в уголовных делах называют физиономией убийцы. Трудно было как раз для него добиваться оправдания, доказывать, что он действовал в состоянии аффекта. Парень выбил своей девушке зубы, сломал руку, глубоко разорвал губу; под глазами у нее еще во время судебного разбирательства держались синяки, так она была избита; и, несмотря на это, она с собачьей преданностью цеплялась за это грубое животное, за этого парня, – может быть, даже именно поэтому. Оправдательный приговор был большим успехом психологически тонкой, мастерской защиты. Гольдбаха тогда поздравлял коллега Кон Третий.

Гольдбах опустил руки. Он смотрел на груду дешевых галстуков из искусственного шелка, лежащих на столе. Да, тогда, в комнате адвокатов, он весьма остроумно доказывал коллегам, что любовь женщины стремится обрести хозяина и повелителя; тогда он зарабатывал шестьдесят тысяч марок в год и дарил Лене украшения, выручку от продажи которых она тратит теперь на себя.

Он прислушался, как она ложится в постель. Он делал это каждый вечер и презирал себя за это, но не мог удержаться. Его щеки покрылись пятнами, когда он услышал скрип пружин. Он стиснул зубы, подошел к зеркалу и долго смотрел на себя. Потом взял стул и поставил его на середину комнаты.

– Допустим, в девятом ряду третья женщина спрятала в туфлю ключ, – пробормотал он. Потом тщательно отмерил девять коротких шагов до стула, моргнул правым глазом, провел тремя пальцами по лбу и выставил вперед левую ногу… еще дальше… теперь он был абсолютно сосредоточен, он видел, как ищет ключ Штайнер, и все дальше вперед выставлял ногу.

В красноватом свете лампочки жалко колебалась на стене его скрюченная тень.

– Что-то поделывает наш малыш, Лило? – спрашивал в это время Штайнер. – Богу известно, не только из-за этого придурка Гольдбаха… я в самом деле часто скучаю без него!

XIII

Керн и Рут были в Берне. Они жили в пансионе «Иммергрюн». Пансион упоминался в списке Биндера. Там можно было оставаться два дня, не обращаясь за пропиской в полицию.

На второй день поздно вечером в номер Керна постучали. Он уже разделся и собрался ложиться в постель. Какой-то момент он подождал, не двигаясь с места. Стук повторился. Бесшумно, босиком он пробежал к окну. Окно было слишком высоким, чтобы из него выпрыгнуть, но не было и дождевого желоба, чтобы по нему залезть на крышу. Он медленно вернулся и открыл дверь.

За дверью стоял мужчина лет тридцати. Он был на голову выше Керна, с круглым лицом, водянисто-голубыми глазами и светло-русыми, кудрявыми волосами, в руках он держал велюровую шляпу и нервно мял ее поля.

– Простите, – сказал он, – я такой же эмигрант, как вы…

Керну показалось, что за спиной у него вдруг выросли крылья. «Спасен! – думал он. – Это не полиция!»

– Я оказался в большом затруднении, – продолжал мужчина. – Меня зовут Биндинг. Рихард Биндинг. Я здесь по пути в Цюрих, и у меня нет ни сантима, чтобы где-нибудь переночевать. Я не хочу просить у вас денег. Я только хотел спросить, нельзя ли мне поспать здесь у вас на полу.

Керн посмотрел на него.

– Здесь? – спросил он. – В этом номере? На полу?

– Да. Я привык, и я вам ничуть не помешаю. Я уже три ночи в дороге. Вы знаете, каково это – спать на скамейках в вечном страхе перед полицией. Тут бываешь рад даже нескольким часам безопасности.

– Я знаю. Но вы поглядите на эту комнату! Здесь же нигде нет места, чтобы вы могли вытянуться во весь рост. Где же вы тут хотите спать?

– Это ничего! – живо отозвался Биндинг. – Я помещусь! Хотя бы в углу! Я могу спать сидя, опираясь о шкаф. Очень хорошо получается! Когда есть немного покоя, наш брат уснет в любом месте!

– Нет, так не пойдет. – Керн немного подумал. – Номер стоит два франка. Я могу дать вам эти деньги. Так будет проще всего. Тогда вы сможете основательно выспаться.

Биндинг протестующе поднял руки. Они были большие, красные и толстые.

– Я не хочу брать у вас деньги! Я не для того пришел! Тем, кто живет здесь, самим нужен каждый грош! И потом… Я уже спрашивал внизу, нельзя ли где-нибудь переночевать. Ни одной свободной комнаты нет.

– Может быть, одна найдется, если у вас будут два франка наличными.

– Не думаю. Хозяин сказал мне, что человека, проведшего два года в концентрационном лагере, он всегда пустил бы ночевать бесплатно. Но у него в самом деле нет ни одной свободной комнаты.

– Что? – сказал Керн. – Вы два года были в концентрационном лагере?

– Да. – Биндинг зажал между коленями свою велюровую шляпу и вытащил из нагрудного кармана обтрепанную бумагу. Он развернул ее и отдал Керну. – Вот… смотрите! Справка о моем освобождении из Ораниенбурга.

Керн осторожно взял бумагу, стараясь не порвать хрупкие сгибы. Он еще никогда не видел справки об освобождении из концлагеря. Он прочел типографский заголовок и стандартный текст, впечатанное на машинке имя «Рихард Биндинг»… потом посмотрел на печать со свастикой и чистую, разборчивую подпись чиновника… все было правильно. Все было правильно даже в смысле педантичного и бюрократического порядка, и как раз поэтому все вместе производило впечатление жуткой нереальности, словно кто-то возвратился из ада и демонстрирует разрешение на прописку и визу на въезд туда.

Он вернул справку Биндингу.

– Послушайте, – сказал он. – Я знаю, что мы сделаем! Вы останетесь на моей кровати, в моем номере. Я тут в пансионе знаю кое-кого, у него комната побольше. Я прекрасно высплюсь там. И нам обоим будет легче.

Биндинг глядел на него округлившимися глазами.

– Но это абсолютно невозможно!

– Напротив! Нет ничего легче! – Керн взял свое пальто и накинул его на пижаму. Потом повесил на руку костюм и захватил туфли. – Вот видите! Я забираю это с собой. Так что даже не потревожу вас утром. Я там и оденусь. Я рад, что могу хоть что-то сделать для человека, который столько вынес.

– Но как же… – Биндинг вдруг схватил Керна за руки. Казалось, он хотел их поцеловать. – Господи, да вы ангел! – простонал он. – Избавитель!

– Ну что вы! – смущенно возразил Керн. – Люди помогают один другому. А иначе что с нами станет? Спокойной ночи!

Керн немного подумал, стоит ли ему забирать с собой чемодан. Там у него в боковом кармашке было припрятано сорок франков. Но деньги были спрятаны надежно, чемодан закрыт на ключ, и ему было стыдно открыто показывать недоверие человеку, вернувшемуся из концлагеря. Эмигранты друг у друга не воруют.

– Спокойной ночи! Приятного сна! – повторил он и вышел.

Рут жила на том же этаже. Керн постучал в ее дверь двумя короткими ударами. Это был их условный знак. Она сразу же открыла.

– Что-нибудь случилось? – спросила она испуганно, увидев, что он с вещами в руках.

– Нет. Просто я уступил свой номер одному бедняге из концлагеря, который не спал несколько ночей подряд. Можно я посплю у тебя на шезлонге?

Рут улыбнулась.

– Шезлонг старый, того гляди развалится; а тебе не кажется, что эта кровать достаточно велика для нас обоих?

Керн быстро вошел и поцеловал ее.

– Иногда я действительно задаю самые глупые вопросы на свете, – сказал он. – Но, поверь, это только от смущения. Это все еще слишком ново для меня.

Комната Рут была просторнее, чем номер Керна. За исключением шезлонга, обставлена она была точно так же, но Керн считал, что она выглядит совершенно иначе. Странно, думал он, наверное, это из-за ее вещей… вон ее узкие туфли, блузка, коричневая юбка… сколько в них нежности! А мои вещи в номере только вносят беспорядок.

– Рут, – сказал он, – если бы мы захотели пожениться… ты знаешь, мы бы не смогли. Потому что у нас нет документов.

– Я знаю. Но меня это нисколько не волнует. Вообще, зачем нам, собственно, две комнаты?

Керн рассмеялся.

– Из-за высокого уровня морали в Швейцарии. Проживать в гостинице без прописки – это еще туда-сюда, но не состоять в законном браке – это невозможно!

На следующее утро он подождал до десяти часов. Потом пошел к себе в номер за чемоданом. Он хотел «отработать» с утра несколько адресов, а Биндинга оставить отсыпаться.

Но в номере уже никого не было. Вероятно, Биндинг отправился дальше. Керн открыл свой чемодан. Чемодан не был заперт, это его удивило. Он точно помнил, что вечером запирал его. Еще ему показалось, что флаконы лежат иначе, чем он привык их класть. Он быстро проверил содержимое. Маленький конверт в тайном боковом кармашке был на месте. Он открыл его и увидел, что швейцарские деньги исчезли. Только две одинокие австрийские пятишиллинговые бумажки выпорхнули ему навстречу.

Он еще раз обыскал все; даже свой костюм, хотя был твердо уверен, что денег в нем нет. Он никогда ничего не носил при себе на случай, если его схватят на улице. Тогда, по крайней мере, у Рут останутся деньги и чемодан. Но эти сорок франков исчезли.

Некоторое время он сидел не двигаясь. Потом стал прикидывать, следует ли рассказать обо всем Рут; но он решил сделать это лишь в крайнем случае, когда ничего другого ему не останется. Он не хотел беспокоить ее раньше времени.

В конце концов он вытащил список Биндера и пометил несколько бернских адресов. Потом битком набил карманы мылом, шнурками, английскими булавками, флаконами с туалетной водой и спустился вниз по лестнице. Внизу он встретил хозяина.

– Вы знаете человека по имени Рихард Биндинг? – спросил он.

Хозяин немного подумал. Потом покачал головой.

– Я имею в виду того человека, который приходил вчера вечером. Он просил комнату.

– Вчера вечером никто комнату не просил. Меня вообще вчера не было. Я до двенадцати играл в кегли.

– Ах так! А свободные комнаты у вас были?

– Да, три. Они и сегодня еще свободны. Вы кого-нибудь ожидаете? Можете взять седьмой номер по вашему коридору.

– Нет. Я не думаю, что тот, кого я жду, вернется. Он, наверное, давно уже едет в Цюрих.

К середине дня Керн заработал три франка. Он зашел в дешевый ресторан, чтобы съесть бутерброд и потом сразу же снова отправиться торговать.

Он стоял у стойки и торопливо жевал. Вдруг бутерброд чуть не выпал у него из рук. За одним из дальних столиков он заметил Биндинга.

Он запихнул остаток бутерброда в рот, проглотил его и медленно подошел к столику. Биндинг сидел один, поставив локти на скатерть, перед большой тарелкой, и самозабвенно поглощал свиную отбивную с красной капустой и картофелем.

Он поднял глаза только тогда, когда Керн приблизился к нему вплотную.

– А, это вы! – сказал он небрежно. – Как дела?

– У меня пропало сорок франков, – сказал Керн.

– Досадно, – ответил Биндинг и проглотил большой кусок отбивной. – В самом деле, очень досадно!

– Верните мне то, что у вас осталось, и покончим с этим делом.

Биндинг глотнул пива и вытер губы.

– С ним и так покончено, – заявил он благодушно. – Или вы что-то собираетесь предпринять?

Керн смотрел на него в упор. В своей ярости он еще не успел сообразить, что в самом деле ничего не может поделать. Если он пойдет в полицию, у него потребуют документы и самого его посадят и вышлют.

Прищурив глаза, он продолжал разглядывать Биндинга в упор.

– Никаких шансов, – сказал тот. – Я очень хороший боксер. На сорок фунтов тяжелее вас. Кроме того, за скандал в публичном месте – полиция и высылка.

В тот момент Керну было наплевать на то, что произойдет с ним самим, но он подумал о Рут, Биндинг был прав: у него не было никаких шансов сделать что-нибудь.

– Вы часто это проделываете? – спросил он.

– Я этим живу. И, как видите, неплохо.

Керн чуть не задохнулся от горькой обиды.

– Верните мне хотя бы двадцать франков, – сказал он хрипло. – Мне нужны эти деньги. Не для себя. Для другого человека, которому они принадлежат.

Биндинг покачал головой.

– Мне они самому нужны. Вы дешево отделались. За сорок франков вы получили самый большой урок, который только бывает в жизни: не быть легковерным.

– Это верно. – Керн поглядел на него. Он хотел уйти, но не мог. – Все ваши бумаги – это, конечно, липа!

– Представьте себе, нет! – возразил Биндинг. – Я был в концлагере. – Он засмеялся. – Правда, за то, что обокрал одного гауляйтера. Редкий случай!

Он потянулся к последней отбивной, которая еще оставалась на тарелке. В следующий миг котлета оказалась в руке у Керна.

– Можете устроить скандал, – сказал он.

Биндинг ухмыльнулся.

– И не подумаю! Я почти наелся. Попросите, чтоб вам принесли тарелку, и отведайте красной капусты. Я даже готов угостить вас кружкой пива!

Керн ничего не ответил. Он был на пределе, он чуть не отхлестал Биндинга зажатым в руке куском. Быстро повернувшись, он пошел к выходу, сжимая в руке трофейную отбивную. У стойки он попросил немного бумаги, чтобы ее завернуть. Девушка-подавальщица посмотрела на него с любопытством. Потом выловила из банки пару огурцов.

– Вот, – сказала она. – Это гарнир.

Керн взял огурцы.

– Спасибо, – сказал он. – Большое спасибо.

«Ужин для Рут, – подумал он. – Дьявольщина и проклятье, за сорок франков!»

У дверей он еще раз оглянулся. Биндинг провожал его взглядом. Керн плюнул. Биндинг с улыбкой отдал ему честь двумя сложенными пальцами правой руки.

За Берном пошел дождь. У Рут и Керна не хватило денег, чтобы доехать по железной дороге до ближайшего городка. Хотя у них оставался маленький неприкосновенный запас, но его они не хотели трогать до Франции. Километров пятьдесят их подвезла попутная машина. Потом пришлось идти пешком. Керн редко рисковал продавать что-нибудь в деревнях. Это слишком бросалось в глаза. Больше одной ночи они нигде не ночевали. Они приходили в селение поздно вечером, когда полицейские участки уже были закрыты, и уходили утром, прежде чем они открывались. Таким образом, они успевали уйти прежде, чем в жандармерию поступали сведения о новоприбывших. В этой части Швейцарии список Биндера не срабатывал; в нем перечислялись только крупные города.

Неподалеку от Муртена они заночевали в пустом сарае. Ночью разразился ливень. Крыша была дырявая, они промокли до нитки и проснулись. Они попытались высушить свои вещи, но не смогли развести огонь. Все было влажным, и они с трудом нашли сухое место, куда не проникал дождь. Они спали, тесно прижавшись друг к другу, чтобы согреться, но их пальто, которыми они накрылись, были слишком мокры, – от холода они проснулись снова. Так они дождались рассвета и снова двинулись в путь.

– Согреемся на ходу, – сказал Керн. – Где-нибудь через час мы раздобудем по чашке кофе.

Рут кивнула.

– Может быть, выглянет солнце. Тогда мы быстро высохнем.

Но целый день было холодно и дул порывистый ветер. То и дело принимался накрапывать дождь. Это был первый очень холодный день месяца, над полями нависли набухшие низкие тучи, а после обеда снова разразился ливень. Рут и Керн пережидали его в маленькой придорожной часовне. В ней было очень темно, а через некоторое время загрохотал гром и за пестрыми витражами, на которых святые в синих и красных одеяниях держали светильники с надписями о мире небес и души, засверкали молнии.

Керн чувствовал, что Рут дрожит.

– Тебе очень холодно? – спросил он.

– Нет, не очень.

– Давай немного походим, так будет лучше. Я боюсь, что ты простудишься.

– Не простужусь. Только ты дай мне немного посидеть.

– Ты устала?

– Нет. Просто мне хочется минутку посидеть.

– Может, тебе лучше походить? Хоть несколько минут? Нельзя сидеть во всем мокром. Каменный пол такой холодный.

– Хорошо.

Они медленно обошли часовню. Их шаги гулко отдавались в пустом помещении. Они прошли мимо исповедален с зелеными занавесами, которые вздувались на сквозняке, вокруг алтаря, к ризнице и обратно.

– До Муртена еще девять километров, – сказал Керн. – Надо бы устроиться где-нибудь поближе.

– Девять километров мы еще сможем пройти.

Керн что-то пробормотал про себя.

– Что ты сказал? – спросила Рут.

– Ничего. Я только проклинаю некоего Биндинга.

Она взяла его под руку.

– Забудь об этом! Самое простое – забыть. Кажется, дождь перестает.

Они вышли. С неба еще капало, но над горами уже стояла огромная радуга. Она как гигантский пестрый мост перекинулась через всю долину. За лесами сквозь разорванные облака на землю низвергалась лавина желто-белого света. Солнца не было видно – лишь свет, клубящийся, как сияющий туман.

– Пошли, – сказала Рут. – Теперь будет лучше.

Вечером они проходили мимо овчарни. Пастух, пожилой молчаливый крестьянин, сидел перед дверью. Рядом с ним лежали две овчарки. Они с лаем бросились на проходящих.

Крестьянин вынул изо рта трубку и свистом отозвал собак.

Керн подошел к нему.

– Нельзя ли здесь переночевать? Мы промокли и устали и не можем идти дальше.

Крестьянин пристально посмотрел на него.

– Наверху есть сеновал, – сказал он наконец.

– Это все, что нам нужно.

Крестьянин опять долго глядел на него.

– Отдайте мне ваши спички и сигареты, – сказал он. – Там много сена.

Керн отдал ему курево.

– Вам придется залезть туда по лестнице, – объяснил крестьянин. – Я запру за вами. Я живу в деревне. Завтра утром я вас выпушу.

– Спасибо. Большое спасибо.

Они залезли на сеновал. Наверху было сумрачно и тепло. Через некоторое время пришел крестьянин. Он принес им винограду, немного овечьего сыра и темного хлеба.

– Теперь я вас запру, – сказал он. – Спокойной ночи.

– Спокойной ночи.

Они прислушивались, пока он не спустился вниз. Потом сняли свои мокрые вещи и разложили их на сене, вытащили из чемоданов ночное белье и принялись есть. Они были очень голодны.

– Вкусно? – спросил Керн.

– Чудесно. – Рут прислонилась к нему.

– Нам везет, а?

Она кивнула.

Спустившись, крестьянин запер овчарню. Они сидели у круглого окошка и глядели, как он уходил. Небо прояснилось. Оно отражалось в озере. Крестьянин медленно шел по сжатым полям степенным шагом человека, живущего на природе. Кроме него, никого не было видно. Он шел через поля один, и казалось, что на своих темных плечах он несет целое небо.

Они сидели у окна, пока блеклые сумерки не окрасили в серое весь свет. Сено за их спинами в игре теней разрослось в какую-то фантастическую гору. Его запах смешивался с запахом торфа и виски, исходившим от овец.

Овец можно было рассматривать сквозь щель в полу: смутное колыхание пушистых спин, издававшее нестройные звуки, становилось все спокойнее и постепенно затихло.

На следующее утро пришел крестьянин и открыл овчарню. Керн спустился вниз. Рут еще спала. Ее лицо пылало, и дышала она неровно. Керн помог крестьянину выгнать овец.

– Можно нам остаться здесь еще на один день? – спросил он. – Мы бы охотно помогли вам, если вы согласитесь.

– Помогать особенно нечего. А остаться можно.

– Спасибо.

Керн разузнал адреса немцев, живущих в городке. В списке Биндера городок не значился. Крестьянин назвал ему несколько человек и объяснил, как их найти.

Вечером, когда стемнело, Керн отправился в город. Первый дом он нашел очень легко. Это была белая вилла, окруженная маленьким садом. Дверь открыла опрятная горничная. Она сразу же провела его в маленькую прихожую, не заставив ждать за порогом. «Добрый знак», – подумал Керн.

– Можно видеть господина Аммерса? Или госпожу Аммерс? – спросил он.

– Минутку.

Девушка исчезла и тут же появилась снова. Она провела его в гостиную, обставленную новой мебелью красного дерева. Керн чуть не упал, таким гладким был натертый пол. Повсюду на мебели лежали кружевные салфетки.

Через минуту появился господин Аммерс. Это был маленького роста мужчина с белой бородой, с виду очень доброжелательный. Керн решился из двух историй, имевшихся у него в запасе, выбрать правдивую.

Аммерс выслушал его сочувственно.

– Значит, вы эмигрант без паспорта и без прописки? – сказал он потом. – И у вас есть на продажу мыло и хозяйственные мелочи?

– Да.

– Отлично. – Аммерс встал. – Моя жена может посмотреть ваши вещи.

Он вышел. Через некоторое время вошла его жена, выцветшее бесполое существо с лицом цвета вываренного мяса и бледными рыбьими глазами.

– Какие у вас вещи? – спросила она жеманно.

Керн разложил свои сокровища. Их осталось не так уж много. Женщина долго перебирала все подряд, разглядывала английские булавки с таким видом, словно в жизни не видела ничего подобного, принюхивалась к мылу и ощупывала зубные щетки; потом спросила, что почем, и наконец решила позвать сестру.

Сестра была ее точной копией. По-видимому, коротышка Аммерс, с его бородкой клинышком, завел у себя в доме железные порядки, потому что и сестра эта была тоже словно погашенная и голос у нее был приглушенный и боязливый. Взгляды обеих женщин то и дело устремлялись к двери. Они медлили и привередничали, так что Керн наконец начал терять терпение. Он заметил, что женщины ни на что не могут решиться, и собрал свои вещи.

– Может быть, вы подумаете до завтра, – сказал он. – Я же могу зайти еще раз.

Жена хозяина поглядела на него, как будто чего-то испугавшись.

– Не хотите ли выпить чашку кофе? – спросила она.

Керн давно уже не пил кофе.

– Если у вас найдется.

– Да, конечно! Сейчас! Одну минутку!

Она выкатилась из комнаты, неловко, как кривая бочка, но быстро. Сестра хозяйки осталась.

– Как это здорово, выпить сейчас чашку кофе! – сказал Керн, чтобы что-то сказать.

Сестра булькнула, как глухарь, коротким смешком, и вдруг замолкла, словно подавилась. Керн посмотрел на нее с изумлением. Она сжалась и издала носом высокий свистящий звук.

Вошла хозяйка и поставила на стол перед Керном дымящуюся чашку кофе.

– Только вы пейте спокойно, не торопясь, – сказала она озабоченно. – Время у вас есть, а кофе очень горячий.

Сестра визгливо хохотнула и тут же снова испуганно сжалась.

Керн не успел пригубить кофе. Дверь отворилась, и вошел Аммерс – быстрыми мягкими шагами, в сопровождении жандарма; вид у жандарма был недовольный.

Аммерс ритуальным жестом указал на Керна.

– Господин жандарм, исполняйте ваш долг! Перед вами безродный индивидуум без паспорта, выдворенный из Германской империи!

Керн замер. Жандарм оглядел его с головы до пят.

– Пройдемте! – проворчал он.

На какой-то момент Керну почудилось, что его мозг отказал. Он ожидал всего, только не этого. Медленно и автоматически, как в замедленной съемке, он собрал свои вещи. Потом выпрямился.

– Вот, значит, зачем были кофе и вся эта любезность! – сказал он с трудом и запинаясь, словно должен был прежде всего уяснить это сам. – Все для того, чтобы задержать меня! Вот для чего! – Он сжал кулаки и сделал шаг в сторону Аммерса, который резко отпрянул в сторону. – Не бойтесь! – сказал Керн очень тихо. – Я вас не трону! Я вас только прокляну. Проклинаю вас и ваших детей и вашу жену всеми силами моей души! Да падет на вас все горе мира! Пусть ваши дети возненавидят вас и бросят одного в бедности, убожестве и нищете!

Аммерс побледнел. Его острая бороденка задергалась.

– Защитите меня! – приказал он жандарму.

– Он вас не оскорбил, – флегматично возразил тот. – Пока он только проклял вас. Вот если бы он, к примеру, обозвал вас грязным доносчиком, это было бы оскорблением, и то из-за слова «грязный».

Аммерс смотрел на него вне себя от ярости.

– Исполняйте ваш долг! – рявкнул он.

– Господин Аммерс, – спокойно разъяснил жандарм. – Вы не должны давать мне инструкций. Я их получаю от моего начальства. Вы донесли на человека; я явился по вызову, остальное предоставьте мне. Следуйте за мной! – сказал он Керну.

Оба вышли. Дверь за ними захлопнулась. Керн молча шел рядом с жандармом. Он все еще не мог собраться с мыслями. Он словно отупел. Рут… он просто не решался думать о ней.

– Приятель, – сказал жандарм немного погодя, – и впрямь случается, что овцы забредают в гости к гиенам. Вы что, не знали, кто он такой? Тайный шпион немецкой нацистской партии в наших местах. Он уже не первый раз доносит на людей.

– Господи! – сказал Керн.

– Да, – ответил жандарм. – Это называется – повезло как утопленнику, а?

Керн молчал.

– Я не знаю, – тупо отозвался он. – Я только знаю, что меня ждет больной человек.

Жандарм взглянул на улицу и пожал плечами.

– Чем тут поможешь! Да и не мое это дело. Я обязан отвести вас в полицию. – Он оглянулся. Улица была пуста. – Я бы не советовал вам убегать! – продолжал он. – Это не имеет смысла! Правда, я растянул ногу и мне вас не догнать, но я тут же закричу «Стой!» и выну револьвер, если вы не остановитесь. – Несколько секунд он пристально глядел на Керна. – Конечно, для этого понадобится некоторое время, – резюмировал он. – Может, вам и удалось бы удрать, особенно в таком месте, куда мы сейчас пройдем, там сплошь переулки да закоулки и не больно-то удобно стрелять. Вот если бы вы удрали там, мне вас нипочем не поймать. Разве что заранее надеть на вас наручники.

Керн вдруг очнулся, и бессмысленная надежда завладела всем его существом. Он уставился на своего конвоира.

Жандарм невозмутимо шел дальше.

– Видите ли, – сказал он задумчиво через некоторое время, – иной раз мы и вправду бываем излишне порядочны.

Керн почувствовал, что его руки взмокли от волнения.

– Послушайте, – торопливо сказал он, – меня ждет один человек, который без меня погибнет! Отпустите меня! Мы идем во Францию, мы все равно хотели уйти из Швейцарии, какая вам разница!

– Не имею права! – флегматично возразил конвоир. – Это будет нарушением инструкции. Я обязан доставить вас в полицию, это мой долг. Вы в крайнем случае можете от меня убежать, против этого я, конечно, ничего не могу поделать. – Он остановился. – Если вы, допустим, побежите по этой улице, потом за угол и налево… тогда вы, конечно, исчезнете, прежде чем я успею выстрелить. – Он нетерпеливо поглядел на Керна. – Или мне придется надеть вам сейчас наручники! Черт возьми, куда я их задевал?

Повернувшись к Керну вполоборота, он стал неторопливо рыться в своей сумке.

– Спасибо! – сказал Керн и ринулся прочь.

Добежав до угла, он оглянулся. Жандарм стоял, подбоченясь, и ухмылялся вслед ему.

Ночью Керн проснулся. Он услышал неровное поверхностное дыхание Рут. Он потрогал ее лоб – он был горячий и влажный. Разбудить ее он не рискнул: она спала глубоким, но неспокойным сном. Сено сильно пахло, хотя на нем были расстелены одеяла и грубые простыни. Через некоторое время она проснулась сама. Заспанным детским голосом попросила воды. Керн принес ей кувшин и кружку, и она с жадностью выпила.

– Тебе жарко? – спросил он.

– Да, очень. Но, может быть, это из-за сена. У меня в горле все пересохло.

– Только бы не было температуры.

– Я не имею права температурить. И болеть нельзя. Я и не больна. Не больна.

Она повернулась, спрятала голову под локоть и снова заснула.

Керн лежал тихо. Ему хотелось зажечь свет, чтобы посмотреть, как выглядит Рут. По влажному жару ее лица он почувствовал, что у нее температура. Но у него не было карманного фонарика. Поэтому он лежал тихо, прислушиваясь к ее прерывистому дыханию и следя за бесконечно медленным кружением стрелки на светящемся циферблате своих часов, который мерцал в темноте, как далекая призрачная адская машина времени. Овцы внизу толкались и иногда постанывали, и, казалось, прошли годы, прежде чем за овалом окна начало светать.

Рут проснулась.

– Дай мне воды, Людвиг.

Керн протянул ей кружку.

– У тебя жар, Рут. Ты можешь побыть часок одна?

– Да.

– Я только сбегаю в город за лекарством.

Пришел крестьянин и отпер сарай. Керн рассказал ему, что случилось. Крестьянин явно скис.

– Ее, наверно, нужно отправить в больницу. Здесь ей нельзя оставаться.

– Мы подождем до обеда, может, ей станет лучше.

Несмотря на страх встретить жандарма или кого-нибудь из семейства Аммерс, Керн отправился в городишко, нашел аптеку и попросил аптекаря одолжить ему термометр.

Помощник аптекаря дал ему градусник, взяв деньги под залог. Керн купил еще упаковку арканоля и побежал обратно.

Градусник показал 38,5. Рут проглотила две таблетки, и Керн укутал ее в свою куртку, завернул в пальто и обложил сеном. Днем, несмотря на эти меры, температура поднялась до 39 градусов.

Крестьянин почесал в затылке.

– Ей нужно лечение. На вашем месте я бы положил ее в больницу.

– Я не хочу в больницу, – тихо прохрипела Рут. – Я завтра буду здорова.

– Непохоже, – сказал крестьянин. – Вам нужно лежать в комнате, на кровати, а не здесь, на сеновале.

– Нет, здесь тепло и хорошо. Пожалуйста, позвольте мне лежать здесь.

Крестьянин спустился вниз, Керн последовал за ним.

– Почему она не хочет отсюда уходить? – спросил крестьянин.

– Потому что тогда мы разлучимся.

– Ну и что с того? Вы же можете ее подождать.

– Не могу. Если ее положить в больницу, там увидят, что она без паспорта. Может, ее там и оставят, хотя денег у нас мало; но потом полиция доставит ее на границу, а я не узнаю, куда и когда.

Крестьянин покачал головой.

– И вы ничего не натворили? Никаких безобразий?

– У нас нет паспортов, и мы не можем их получить, вот и все.

– Я не об этом. Вы ничего нигде не украли, никого не обманули или вроде того?

– Нет.

– И, несмотря на это, вас отовсюду гонят, словно вы преступники?

– Да.

Крестьянин сплюнул.

– Вот и пойми тут, что к чему. Простому человеку этого не понять.

– Я понимаю, – сказал Керн.

– Может, у нее воспаление легких, вы это знаете?

– Воспаление легких? – Керн испуганно посмотрел на него. – Это невозможно! Ведь это же опасно для жизни!

– Конечно, – сказал крестьянин. – Потому-то я и говорю с вами.

– Это, наверное, грипп.

– У нее жар, сильный жар, и только врач может сказать, что с ней.

– Значит, я должен позвать врача.

– Сюда?

– Может, кто-нибудь согласится. Я поищу в телефонной книге адрес еврейского врача.

Керн снова отправился в город. Он купил в табачной лавке две сигареты и попросил телефонную книгу. Он нашел в ней адрес врача по имени Рудольф Беер.

Когда он пришел, прием уже окончился, и ему пришлось ждать целый час. Он пытался отвлечься от своих мыслей, рассматривая журналы и рекламные каталоги; он тупо смотрел на фотографии и не мог постичь, что существуют теннисные матчи, и торжественные приемы, и полуобнаженные женщины во Флориде, и веселые люди, и что он сидит здесь, совершенно беспомощный, и что Рут больна.

Наконец пришел врач. Это был еще молодой человек. Он молча выслушал Керна. Потом уложил свою сумку и взял шляпу.

– Прошу! Моя машина стоит внизу, мы поедем туда.

Керн сглотнул вставший в горле комок.

– Нельзя ли нам пойти туда пешком? Ведь на машине обойдется дороже. А у нас совсем мало денег.

– Пусть это вас не беспокоит, – возразил Беер.

Они доехали до овчарни на машине. Врач выслушал Рут.

Она боязливо поглядела на Керна и тихо покачала головой. Она не хотела, чтоб ее забирали.

Беер встал.

– Вас надо положить в больницу. Шум в правом легком. Грипп и опасность пневмонии. Я заберу вас с собой.

– Нет! Я не хочу в больницу. Нам и платить нечем!

– О деньгах не беспокойтесь. Вам надо выбраться отсюда. Вы серьезно больны.

Рут посмотрела на Керна.

– Мы еще обсудим это, – сказал он. – Я сейчас же вернусь.

– Я заберу вас через полчаса, – решительно объявил врач. – У вас есть теплые вещи и одеяла?

– Только вот это.

– Я захвачу. Значит, так: через полчаса я заезжаю за вами.

Керн спустился с ним вниз.

– Неужели это обязательно? – спросил он.

– Да. Нельзя ей оставаться на сеновале. И нет смысла прятать ее в какой-то комнате. Ее надо положить в больницу, причем как можно скорее.

– Понятно, – сказал Керн. – Тогда я должен объяснить вам, что это значит для нас.

Беер выслушал его.

– Вы считаете, что не сможете к ней приходить?

– Нет. Через пару дней пойдут разговоры, и полиция не заставит себя ждать. А так у меня есть шанс оставаться с ней рядом и узнавать от вас, что ей надо, и выполнять все ваши инструкции.

– Понимаю. Можете приходить ко мне в любое время и спрашивать.

– Спасибо. Ее состояние опасно?

– Оно может стать опасным. Надо непременно забрать ее отсюда.

Врач уехал. Керн медленно по лестнице снова залез на чердак. Он как будто окаменел и оглох. Из сумрачной тьмы низкого помещения к нему повернулось белое лицо с темными пятнами глазных впадин.

– Я знаю, что ты хочешь сказать, – прошептала Рут.

Керн кивнул.

– Другого выхода нет. Счастье еще, что мы нашли этого врача. Я уверен, он бесплатно положит тебя в больницу.

– Да. – Взгляд ее был неподвижен. Потом вдруг она испуганно выпрямилась. – Господи, а где же будешь ты, когда я попаду в больницу? Как мы увидимся? Ты не сможешь туда приходить, тебя же там, наверное, арестуют!

Он сел рядом с ней и крепко сжал в своих руках ее горячие руки.

– Рут, – сказал он, – посмотрим на вещи трезво. Я уже все продумал. Я остаюсь здесь и прячусь. Крестьянин мне разрешил. Я просто жду тебя. Лучше, если я не буду приходить к тебе в больницу. Начнутся пересуды, и меня могут сцапать. Мы сделаем по-другому. Я буду каждый вечер подходить к больнице и смотреть на твое окно. Врач скажет мне, куда тебя положат. Тогда это будет вроде посещения.

– В какое время?

– В девять часов.

– В девять часов будет темно, и я тебя не увижу.

– Я могу приходить, только когда стемнеет, в другое время это опасно. Днем я не должен показываться на людях.

– Ты вообще не должен приходить. Я как-нибудь справлюсь одна.

– Нет, я буду приходить. Иначе я не выдержу. А теперь одевайся.

Он намочил носовой платок водой из кувшина и протер ей лицо, а потом вытер его. Губы у нее были потрескавшиеся и горячие. Она припала лицом к его руке.

– Рут, – сказал он, – мы должны все продумать. Если ты выздоровеешь, а меня здесь уже не окажется или если тебя засекут – проси, чтоб тебя выслали в Женеву, на границу. Давай условимся, что будем писать друг другу в Женеву, до востребования. Так мы всегда сможем встретиться. Женева, Главпочтамт, до востребования. Мы еще пошлем наши адреса этому врачу, если меня возьмут. Тогда он в любой момент сможет связать нас, он мне обещал. Он все мне будет рассказывать, что услышит, а я через него буду все сообщать тебе. И мы не потеряемся. Никогда.

– Да, Людвиг, – прошептала она.

– Не бойся, Рут. Я говорю тебе это только на самый крайний случай. Только на случай, если меня зацапают. Или если тебя так просто не выпустят из больницы. Я совершенно уверен, что они тебя выпустят, и полиция ничего не узнает, и мы с тобой просто отправимся дальше.

– А если она узнает?

– Они только и могут, что отправить тебя на границу. А там я буду тебя ждать. В Женеве, на Главпочтамте.

Он подбодрил ее взглядом.

– Вот тебе деньги. Спрячь их, они могут тебе понадобиться на проезд до Женевы.

Он отдал ей всю небольшую сумму, которая у него еще оставалась.

– Не говори в больнице, что у тебя есть деньги, они понадобятся тебе потом.

Снизу их окликнул врач.

– Рут! – сказал Керн, обнимая ее. – Ты будешь молодцом, Рут?

Она с трудом заставила себя высвободиться.

– Я буду молодцом. И я хочу видеть тебя.

– Женева, Главпочтамт, если не повезет. Если повезет, я дождусь тебя здесь. Каждый вечер в девять буду стоять у тебя под окном и желать тебе всего, что только есть на свете.

– Я подойду к окну.

– Ты останешься в постели, а то я не приду! Улыбнись еще раз!

– Готовы? – закричал снизу врач.

Она улыбнулась сквозь слезы.

– Не забывай меня!

– Как я могу тебя забыть? Ведь ты все, что у меня есть!

Он поцеловал ее в сухие губы. В люке сеновала показалась голова врача.

– Ничего, не стесняйтесь, – сказал он, – но поторапливайтесь!

Они посадили Рут в машину и укрыли одеялами.

– А сегодня вечером можно к вам прийти? – спросил Керн.

– Разумеется. Вы сейчас остаетесь здесь? Да, так будет лучше. Можете приходить в любое время.

Машина тронулась. Керн стоял и смотрел ей вслед, пока она не скрылась из виду. Он стоял, но ему казалось, что штормовой ветер сбивает его с ног и тащит назад.

В восемь вечера он пошел к доктору Бееру. Врач был дома. Он успокоил Керна: сказал, что температура высокая, но большой опасности нет. Похоже, что разовьется обычное воспаление легких.

– Это надолго?

– Если все пойдет хорошо, две недели. И потом одна неделя на выздоровление.

– А как быть с деньгами? – спросил Керн. – У нас их нет.

Беер рассмеялся.

– Пока что она лежит в больнице. Потом расходы возьмет на себя одно благотворительное учреждение.

Керн посмотрел на него.

– А ваш гонорар?

Беер рассмеялся снова.

– Оставьте себе эти несколько франков. Я без них проживу. Можете и завтра приходить. – Он встал.

– Где она лежит? – спросил Керн. – На каком этаже?

Беер задумался, приложив к носу костлявый палец.

– Погодите-ка… тридцать пятая палата, третий этаж.

– Это какое окно?

Беер поморгал глазами.

– Кажется, второе справа. Но это не поможет; она, наверное, спит.

– Я не в том смысле.

– Разумеется, – ответил Беер.

Керн разузнал дорогу к больнице. Он быстро нашел ее и поглядел на часы. Было без четверти девять. Второе окно справа было темным. Он ждал. Он никогда бы не поверил, что четверть часа могут тянуться так долго. Вдруг он увидел, что окно осветилось. Он стоял, напрягшись, как струна, и смотрел на красноватый четырехугольник. Он когда-то что-то слышал о передаче мыслей на расстоянии и теперь пытался сосредоточиться, чтобы переслать всю свою энергию туда, наверх, где за окнами была Рут. Он сжимал кулаки и напрягал мускулы, он поднимался на цыпочки, словно хотел подпрыгнуть и снова и снова шептал светящемуся в ночи квадратику:

– Выздоравливай! Выздоравливай! Я люблю тебя!

В окне появилась тень. «Ей же надо лежать в постели!» – думал он, но его захлестывал водопад счастья. Она помахала ему рукой; он бешено замахал в ответ. Потом он вспомнил, что ей его не видно. В отчаянии он стал озираться, ища фонарь, ища хоть какой-то источник света, чтобы встать перед ним. Ничего. Тут его осенило. Он выхватил из кармана коробок спичек, полученный в качестве бесплатного приложения к двум вчерашним сигаретам, зажег одну и поднял высоко вверх.

Тень замахала рукой. Он осторожно помахал в ответ горящей спичкой. Потом он чиркнул еще несколькими сразу и держал их так, что они освещали его лицо. Рут замахала что было сил. Он показал ей знаками, чтобы она ложилась в постель. Она не послушалась. Он стал объяснять ей жестами, что, если она не ляжет, он будет вынужден уйти. Он сделал несколько шагов, показывая, что уходит. Потом подбросил вверх все горящие спички. Они крохотными искрами упали на землю и погасли. Свет в окне горел еще мгновение. Потом он погас, и ему показалось, что это окно стало темнее, чем все остальные.

– Поздравляю, Гольдбах! – сказал Штайнер. – Сегодня вы впервые работали хорошо. Без единой ошибки, спокойно и продуманно. Вы превосходно подали мне знак насчет спички в бюстгальтере! Это в самом деле было трудно!

Гольдбах смотрел на него с благодарностью.

– Сам не знаю, как это у меня получилось. Ни с того ни с сего, словно внезапно на меня снизошло озарение. Вот увидите, я еще стану хорошим медиумом. Завтра же начну придумывать новые трюки.

Штайнер рассмеялся.

– Пойдемте выпьем по одной в честь приятного события.

Он принес бутылку «Марилленгейста» и налил.

– Ваше здоровье, Гольдбах!

– Ваше здоровье!

Гольдбах поперхнулся и опустил стакан.

– Простите, – сказал он, – я уже отвык пить. Если вы не против, я теперь пойду.

– Ну, разумеется! Мы кончили на сегодня. Не хотите ли по крайней мере выпить еще стакан?

– Да, с удовольствием. – Гольдбах покорно выпил, Штайнер протянул ему руку.

– И не изобретайте слишком много трюков. А то я не найду вас среди сплошных изысков.

– Нет. Нет.

Гольдбах быстро шел вниз по аллее, в город. Он чувствовал себя легким, словно сбросил тяжкий груз. Но эта легкость не приносила радости – как будто его кости стали полыми, а воля – газообразной, неуправляемой и послушной всем ветрам.

– Моя жена у себя? – спросил он консьержку, входя в пансион.

– Нет. – Девушка засмеялась.

– Чему же вы смеетесь? – спросил неприятно удивленный Гольдбах.

– А почему бы мне не посмеяться? Разве смеяться запрещено?

Гольдбах посмотрел на нее отсутствующим взглядом.

– Я не это имел в виду, – пробормотал он. – Смейтесь сколько угодно.

Он прошел по длинному коридору в свою комнату и прислушался у двери в смежный номер. Он ничего не услышал. Он тщательно причесал волосы и почистил щеткой костюм; потом постучал в дверь смежной комнаты, хотя девушка внизу сказала, что жены нет дома. Может быть, она тем временем пришла, подумал он. Может быть, эта девушка ее не заметила. Он постучал еще раз. Никто не ответил. Он осторожно нажал на ручку и вошел. У зеркала горел свет. Он смотрел на этот свет, как мореход смотрит на башню маяка. «Она вернется, – думал он. – Иначе свет не горел бы».

Он уже знал – воздушной пустотой в костях, серой сумятицей пепла в жилах, – что она не вернется. Он знал это подкоркой, а мозг, как утопающий за соломинку, с упрямством страха цеплялся за логику бессмысленных слов: «Иначе свет не горел бы…»

Потом он обнаружил пустоту комнаты. С подзеркальника исчезли щетки и баночки с кремами; одна створка шкафа приоткрылась, и в проеме не видно было розовато-пастельного пятна платьев; он зиял черной пустотой. Только запах, этот неуловимый след жизни, еще задержался, но становился все слабее, превращаясь в воспоминание и подстерегающую боль. Потом он нашел письмо и тупо удивился, что так долго не замечал его, – оно лежало посреди стола.

Он долго не решался его вскрыть. Он и так все знал – к чему вскрывать? Наконец он разорвал его забытой шпилькой, лежавшей рядом с ним на кресле. Он читал, но слова не проникали сквозь ледниковый слой его мозга; они оставались мертвыми словами, не имевшими к нему отношения. Шпилька в его руке была более живой.

Он спокойно сидел и ждал боли и удивлялся, что она не приходила. Было только чувство глухоты, невероятного отупения, как в тот страшный момент перед засыпанием, когда примешь слишком большую дозу брома.

Он долго сидел так, глядя на свои руки; они лежали у него на коленях как белые мертвые животные: бледные, бесчувственные клещи с пятью вялыми щупальцами. Они ему не принадлежали. Он вообще не принадлежал сам себе; он был телом другого, чьи глаза были устремлены внутрь и неотрывно следили за прогрессирующим параличом.

Наконец он встал и вернулся в свою комнату. Он увидел разложенные на столе галстуки. Он автоматически разыскал ножницы и начал разрезать их, тщательно, кусок за куском. Он не бросал отрезанные клочки на пол, но педантично собирал в подставленную ладонь и укладывал на столе в пеструю кучку. Он механически продолжал заниматься этим делом, пока вдруг не удивился тому, что делает; он отложил ножницы и прислушался. И сразу же забыл, что он сделал. Деревянными шагами он пересек комнату и сел в угол. И остался сидеть там, потирая руки, снова и снова странно усталыми, старческими движениями, словно он мерз и у него не хватало сил по-настоящему согреться.

XIV

Керн подбросил вверх последние спички. И тогда на его плечо легла чья-то рука.

– Вы что тут делаете?

Он вздрогнул, обернулся и увидел мундир.

– Ничего, – прошептал он. – Простите! Это игра и больше ничего.

Полицейский внимательно посмотрел ему в лицо. Это был не тот, который арестовал его у Аммерса. Керн быстро взглянул вверх, на окно. Рут больше не было видно. Она, кажется, тоже ничего не заметила: было слишком темно.

Керн попытался скроить доверчивую улыбку.

– Простите, бога ради, – сказал он небрежным тоном. – Это всего лишь шутка. Вы же сами видите, ничего особенного не произошло. Сгорело несколько спичек, вот и все. Я хотел закурить сигарету, а она не зажигалась, тогда я зажег полдюжины спичек сразу и чуть не обжег пальцы.

Он засмеялся, сбросил с плеча чужую руку и хотел уйти. Но полицейский удержал его.

– Минутку! Вы ведь не швейцарец?

– Почему бы и нет?

– Это слышно. Зачем вы это отрицаете?

– Я вовсе не отрицаю, – возразил Керн. – Просто интересно, что вы так сразу это поняли.

Полицейский недоверчиво приглядывался к нему.

– Может быть, мы тогда… – пробормотал он и зажег карманный фонарик. – Послушайте! – его голос вдруг приобрел другое звучание. – Вы знаете господина Аммерса?

– Впервые слышу, – как можно спокойнее ответил Керн.

– Где вы живете?

– Я приехал сюда только сегодня утром и как раз собирался подыскать гостиницу. Вы не посоветуете какую-нибудь? Не слишком дорогую.

– Сначала пройдемте со мной. У нас лежит заявление господина Аммерса. Описание в точности соответствует вам. Давайте сперва внесем в это ясность!

Керн пошел с полицейским. Он проклинал себя за потерю бдительности. Наверное, полицейский незаметно подкрался на резиновых подошвах. Целую неделю ему везло, вероятно, в этом дело. Он стал слишком самоуверен.

Он исподтишка оглянулся, ища возможности удрать. Но дорога была слишком короткая: через несколько минут они оказались в полицейском участке.

Жандарм, который отпустил его в первый раз, сидел за столом и писал. Керн собрал все свое мужество.

– Это он? – спросил полицейский, который его привел.

– Возможно. Не могу сказать точно. Было слишком темно.

– Тогда я позвоню Аммерсу, уж он-то знает.

Он вышел.

– Приятель! – сказал жандарм Керну. – Я думал, вас и след простыл. Теперь дело плохо. Аммерс тогда донес на вас.

– А нельзя убежать еще раз? – быстро спросил Керн. – Вы же знаете…

– Исключено. Единственный выход – через проходную. А там стоит ваш друг и звонит по телефону. Нет, теперь вы попались. И надо же было вам нарваться на нашего самого старательного служаку, который спит и видит повышение.

– Чертово невезение!

– Да. Тем более что один раз вы уже сбегали. Мне пришлось тогда писать рапорт, потому что я знал, что Аммерс этого так не оставит.

– Господи милосердный! – Керн отступил на шаг назад.

– Можете даже прямо обратиться: «Иисусе Христе!» – пояснил жандарм. – На этот раз не поможет, пару недель вы получите.

Через несколько минут пришел Аммерс. Он так спешил, что едва мог перевести дух. Его острая бородка сияла.

– Конечно! – сказал он. – Это он! В натуральную величину! Тот самый наглец.

Керн посмотрел на него.

– На этот раз он, надеюсь, не улизнет? – спросил Аммерс.

– На этот раз не улизнет, – подтвердил жандарм.

– Мельницы Господа мелют медленно, – елейно и торжествующе продекламировал Аммерс. – Медленно, нo верно. Повадился кувшин по воду ходить, тут ему и голову сложить.

– Вы знаете, что такое рак печени? – перебил его Керн. Он едва сознавал, что говорит. И не знал, почему ему пришла в голову эта идея. Но только его вдруг охватила бешеная ярость. Еще не совсем понимая, насколько ему не повезло, он сфокусировал все свои мысли на одном: причинить боль Аммерсу. Ударить его он не мог, это увеличило бы срок наказания.

– Что? – Аммерс от неожиданности забыл закрыть рот.

– Рак печени! Типичный рак печени! – Керн видел, что попал в цель. И тут же бросился в атаку: – Я медик, я знаю! Через год начнутся невыносимые боли! Вы умрете чудовищной смертью! Ничего нельзя поделать! Ничего!

– Да как вы смеете…

– Мельницы Господа! – прошипел Керн. – Как вы сказали? Медленно, медленно! Годами!

– Господин жандарм! – возопил Аммерс. – Я требую оградить меня от этого индивидуума!

– Пишите завещание, – свистящим шопотом продолжал Керн. – Это единственное, что вам остается! Вас разъест изнутри, и вы сгниете заживо!

– Господин жандарм! – Аммерс дико озирался в поисках помощи. – Вы обязаны оградить меня от этого оскорбления!

Жандарм с интересом разглядывал его.

– Пока еще он вас не оскорбил. Он делал медицинские заключения.

– Я требую, чтобы все это занесли в протокол! – заорал Аммерс.

– Вы только поглядите! – Керн ткнул пальцем в направлении Аммерса, и тот отпрянул, словно увидел змею. – В возбужденном состоянии наблюдается свинцово-серый цвет лица, желтизна глазных яблок – несомненные симптомы! Летальный исход неизбежен! Остается только молиться за этого кандидата в покойники!

– Кандидат в покойники! – бесновался Аммерс. – Занесите в протокол кандидата в покойники!

– «Кандидат в покойники» также не оскорбление, – пояснил жандарм с явным злорадством. – Вы не сможете подать жалобу на этом основании. Мы все кандидаты в покойники!

– Печень разлагается заживо! – Керн увидел, что Аммерс внезапно побледнел. Он шагнул вперед. Аммерс отпрянул от него, как от сатаны.

– Сначала ничего не заметно! – возгласил Керн с яростным триумфом. – Почти ничего нельзя диагностировать. А когда диагноз поставлен, бывает поздно. Рак печени! Самая медленная и мучительная смерть, какая только бывает на свете!

Аммерс не мог отвести взгляда от Керна. Он больше ничего не отвечал. Непроизвольно он схватился рукой за живот в том месте, где расположена печень.

– Тихо! – вдруг рявкнул второй полицейский. – Хватит! Сядьте вон туда и отвечайте на вопросы. Сколько времени вы находитесь в Швейцарии?

На следующий день утром Керн предстал перед окружным судом. Судья – пожилой толстяк с круглой красной физиономией – проявил человечность, но ничем не смог помочь Керну. Параграфы закона были однозначны.

– Почему вы не сообщили в полиции, что нелегально перешли границу? – спросил он.

– Потому что меня немедленно выслали бы, – устало ответил Керн.

– Да, разумеется, вас выслали бы.

– А по ту сторону границы я должен был бы сообщить о нелегальном переходе первому встречному полицейскому – если бы не захотел нарушать закон. Тогда меня в ту же ночь переправили бы в Швейцарию. А оттуда назад. И я бы медленно подыхал с голоду, мотаясь между двумя границами, от одного полицейского поста к другому. Что же нам остается делать, как не нарушать закон?

Судья пожал плечами.

– Ничем не могу вам помочь. Я должен приговорить вас самое малое к двум неделям тюремного заключения. Таков закон. Мы должны оградить страну, которую захлестывают волны беженцев.

– Я понимаю.

Судья заглянул в свои бумаги.

– Все, что я могу для вас сделать, – это подать прошение в суд высшей инстанции, чтобы вам заменили тюремное заключение предварительным.

– Большое спасибо, – сказал Керн. – Мне все равно. Я больше не стыжусь тюрьмы.

– Вам не все равно, – пояснил судья даже с некоторым жаром. – Напротив, это весьма важно с точки зрения ваших почетных гражданских прав. Если вы получите предварительное, вы не считаетесь судимым, вы, наверное, еще не знаете об этом?

Керн некоторое время глядел на этого наивного добродушного человека.

– Почетные гражданские права, – сказал он. – На что они мне? У меня же нет самых элементарных гражданских прав! Я – тень, привидение, гражданский труп. На что мне странные вещи, которые вы называете почетными гражданскими правами?

Судья долго молчал.

– Должны же вы иметь право на получение хоть каких-то документов, – сказал он наконец. – Может быть, через немецкое консульство послать запрос на паспорт?

– Это уже сделал год назад один чешский суд. Запрос был отклонен. Мы больше не существуем для Германии. Для прочего мира мы существуем только как подозрительные субъекты для полиции.

Судья покачал головой.

– Неужели Лига Наций ничего не сделала для вас? Вас же многие тысячи; и вы должны же иметь хоть какое-то право на существование!

– Лига Наций вот уже несколько лет совещается относительно того, давать ли нам удостоверение личности, – терпеливо возразил Керн. – Там тоже каждая страна старается спихнуть нас какой-то другой. Так что это, наверное, будет тянуться еще много лет.

– А пока…

– А пока… вы же видите…

– Но боже мой! – воскликнул судья вдруг довольно беспомощно на своем раскатистом мягком швейцарском диалекте. – Ведь это же проблема! Что же тогда с вами будет?

– Не знаю. Важнее, что со мной произойдет теперь.

Судья провел рукой по своему блестящему от пота лицу и взглянул на Керна.

– У меня есть сын, – сказал он, – примерно вашего возраста. Не могу себе представить, что его гонят отовсюду без всякой причины, кроме той, что он родился на свет…

– У меня есть отец, – ответил Керн. – Видели бы вы его…

Он посмотрел в окно. Осеннее солнце мирно освещало яблоню, увешанную плодами. Там, за окном, была свобода. Там была Рут.

– Я хотел бы спросить вас кое о чем, – сказал немного погодя судья. – Это больше не относится к делу. Но я все-таки хотел бы спросить. Вы еще верите во что-нибудь?

– О да. Я верю в святой эгоизм! В беспощадность! В ложь! В бессердечие!

– Этого я и опасался. Да и как же вы можете иначе…

– Но это еще не все, – спокойно продолжал Керн. – Я верю в доброту, в товарищество, в любовь и в готовность прийти на помощь! Я знаком с ними. Может быть, лучше, чем кто-то, у кого все хорошо.

Судья встал и, тяжело обойдя вокруг стула, направился к Керну.

– Приятно это слышать, – пробормотал он. – Если б я только знал, что я могу для вас сделать!

– Ничего, – сказал Керн. – Я тоже уже знаю законы, и у меня есть знакомый, который разбирается в них как эксперт. Пошлите меня в тюрьму.

– Я пошлю вас в камеру предварительного заключения и передам дело в вышестоящий суд.

– Я не против – если это облегчит вам вынесение приговора. Но если это затянет дело, отправьте меня лучше в тюрьму.

– Не затянет, я позабочусь об этом.

Судья вынул из кармана огромный бумажник.

– К сожалению, остается только эта примитивная форма помощи, – сказал он и вынул из бумажника сложенную купюру. – Мне очень досадно, что я не могу ничего больше сделать для вас.

Керн взял деньги.

– Это единственное, что действительно нам помогает, – сказал он и подумал: «Двадцать франков! Какое счастье! На них Рут доедет до границы!»

Он не решился написать ей. Тогда обнаружилось бы, что она уже давно находится в Швейцарии, и ее могли бы посадить. А так сохранялся шанс, что ее просто вышлют или, если повезет, без лишних проволочек выпишут из больницы.

В первый вечер он мучился и тревожился и не мог заснуть. Он представлял себе, как Рут в жару мечется на постели, и он очнулся в ужасе, потому что ему приснилось, что ее хоронят. Он долго сидел на нарах, обхватив руками колени. Он не хотел поддаваться панике, но чувствовал, что может не выдержать. «Это ночь, – думал он, – ночь и страх ночи. Страх днем имеет разумные границы; страх ночью – безграничен».

Он встал и стал расхаживать по тесной камере. Делал глубокие вдохи и медленные выдохи. Потом снял куртку и занялся гимнастическими упражнениями. «Мне нельзя терять самообладания, – думал он. – Иначе я пропал. Я не имею права болеть». Он делал наклоны, приседания, повороты корпуса, и постепенно ему удалось сконцентрировать внимание на своем теле. Потом пришло воспоминание о вечере в полицейском участке в Вене и о студенте, обучавшем его боксу. Лицо его разгладилось. «Не будь этого студента, я не сумел бы сегодня вечером так уверенно противостоять Аммерсу, – думал он. – Не будь этого студента и Штайнера. Вся эта тяжесть жизни закаляет. Пусть закаляет, но я не позволю доконать себя. Я буду защищаться». Он расслабился, мягко пружиня в коленях, а потом стал всем телом посылать в темноту длинные прямые удары, справа и слева, перемежая их короткими апперкотами, все быстрее и быстрее… и тут перед ним, подобно призраку, замаячила в темноте острая бороденка страдающего от приступов печени Аммерса, и удары обрели сочность и силу. Он выдал ему короткий прямой и мощный свинг в подбородок и по ушам, он вмазал ему два бешеных хука в сердце и еще один жуткий удар в солнечное сплетение, и ему показалось, что он услышал, как Аммерс со стоном валится наземь. Но ему было этого мало. Он снова и снова заставлял его подниматься и систематически избивал тень своего врага, кряхтя от возбуждения, а под конец он в качестве особого деликатеса нанес ему серию тяжелых хуков по печени. И тут наступило утро, а он так устал и выдохся, что повалился на нары и сразу заснул, и страх ночи отступил.

Через два дня в камеру вошел доктор Беер. Керн вскочил.

– Как она?

– Хорошо; то есть нормально.

Керн облегченно вздохнул.

– Откуда вы узнали, что я здесь?

– Это было просто. Вы перестали приходить. Значит, вы здесь.

– Верно. Она знает?

– Да. Когда вчера вечером вы не появились в роли Прометея, она все поставила вверх дном, чтобы пробиться ко мне. Через час мы были в курсе дела. Кстати, эта идея со спичками – сумасшедшая!

– Да, так и было! Иногда кажешься себе таким ловким, тут-то и делаешь обычно глупости. Пока что меня приговорили к двум неделям. Вероятно, через двенадцать дней выпустят. Она выздоровеет к тому времени?

– Нет. Во всяком случае, не настолько, чтобы путешествовать. Я думаю, мы продержим ее в больнице, пока сможем.

– Конечно! – Керн осмыслил сказанное. – Тогда мне придется ждать ее в Женеве. Я все равно не могу взять ее с собой. Меня же вышлют.

Беер вынул из кармана письмо.

– Прошу! Это я захватил для вас.

Керн торопливо схватил письмо… но затем спрятал его в карман.

– Можете прочесть сейчас, – сказал Беер. – У меня есть время.

– Нет, я прочту его потом.

– Тогда я теперь вернусь в больницу. Хочу доложить ей, что видел вас. Хотите передать ей что-нибудь? – Беер извлек из кармана своего плаща авторучку и лист писчей бумаги. – Я все для вас захватил.

– Спасибо. Огромное спасибо. – Керн быстро написал письмо: у него все хорошо, пусть Рут спокойно выздоравливает. Если его вышлют раньше, он будет ждать ее в Женеве. Каждый день в полдень у Главного почтамта. Беер объяснит ей все в точности.

Он вложил в письмо двадцать франков, полученные от судьи, и заклеил конверт.

– Вот!

– Вы не хотите сначала прочесть ее письмо? – спросил Беер.

– Нет! Еще нет. Не так быстро. У меня же впереди целый пустой день.

Беер с некоторым удивлением поглядел на него; потом спрятал в карман письмо к Рут.

– Отлично. Через несколько дней я опять зайду.

– Правда?

Беер рассмеялся.

– Да, правда! Ведь теперь все в порядке. По крайней мере, в этом отношении. В ближайшие двенадцать дней не случится ничего непредвиденного. Никаких неожиданностей. Собственно говоря, это весьма успокоительно.

Когда Беер ушел, Керн вынул письмо от Рут. «Такое легкое, – подумал он, – немного бумаги и несколько строчек, выведенных чернилами… и столько счастья».

Он положил письмо на нары. Потом проделал свои гимнастические упражнения. Он еще раз нокаутировал Аммерса и на этот раз вмазал ему пару запрещенных ударов ниже пояса. «Мы им не поддадимся», – сказал он письму и роскошным свингом в челюсть еще раз послал Аммерса в нокаут. Потом он дал себе передышку, продолжая беседовать с письмом. Только когда наступили сумерки, он вскрыл его и прочел первые строчки. Каждый час он читал по кусочку. Поздно вечером он дочитал его до подписи. Он увидел тревогу Рут, ее страх, ее любовь и ее мужество, он вскочил и начал снова дубасить Аммерса. Эта схватка была, впрочем, не слишком спортивной – Аммерсу достались пощечины, пинки ногами, и под конец у него была выдрана белая бородка клинышком.

Штайнер уложил свои вещи. Он решил уехать во Францию. В Австрии было опасно – присоединение ее к Германии стало только вопросом времени. Кроме того, Пратер и аттракционы директора Поцлоха готовились к погружению в зимнюю спячку.

Поцлох пожал Штайнеру руку.

– Ведь мы, странствующие и путешествующие, привыкли к разлукам. Бог даст, еще где-нибудь встретимся.

– Наверняка.

– Ну что ж! – Поцлох подхватил свое пенсне. – Желаю успешно перезимовать. Долгие проводы – лишние слезы.

– Ваша правда, – сказал Штайнер.

– Видите ли, – Поцлох подмигнул, – это вопрос привычки. Столько людей приходит и уходит… в конце концов к этому привыкаешь. Как будто прямо из тира переходишь в лотерею.

– Красивая картинка! Из тира в лотерею, а из лотереи снова в тир… влюбиться можно в такую картинку!

Поцлох ухмыльнулся, польщенный.

– Говоря между нами, Штайнер… вы знаете, что на свете всего ужаснее? Признаюсь вам по секрету: то, что в конце концов ко всему привыкаешь. – Он снова нацепил на нос свое пенсне. – Даже к так называемым встречам!

– Даже к войне, – сказал Штайнер. – Даже к боли! Даже к смерти! У одного моего знакомого за десять лет умерли четыре жены. Теперь у него пятая. Она уже недомогает. Ну, что вам сказать, он спокойно приглядывает себе шестую. Ко всему привыкаешь! Кроме собственной смерти.

Поцлох небрежно отмахнулся.

– В нее же никто серьезно не верит, Штайнер! И в войну тоже; иначе бы войны прекратились. Каждый всегда думает, что именно его пронесет. Верно?

Склонив голову набок, он вопросительно глядел на Штайнера. Выглядел он очень забавно. Штайнер кивнул. Поцлох еще раз протянул ему руку.

– Ну, желаю удачи! Мне нужно в тир, приглядеть, хорошо ли они сложили инвентарь.

– Желаю удачи! А я еще раз попытаю счастья в лотерее.

Поцлох ухмыльнулся и усвистал прочь.

Штайнер пошел в вагончик. Сухая листва шуршала у него под ногами. Над лесом стояла ночь, молчаливая и безжалостная. Из тира доносился стук молотков. На разобранной наполовину карусели качались фонари.

Штайнер шел попрощаться с Лило. Она оставалась в Вене. Ее удостоверения и разрешение на работу были действительны только в Австрии. Она и не поехала бы с ним, даже если бы могла. Они со Штайнером были товарищами по несчастью, которых загнал в один угол ветер времени, – и они оба понимали это.

Она стояла в вагончике и накрывала на стол. Когда он вошел, она обернулась.

– Тебе пришло письмо, – сказала она.

Штайнер взял письмо и посмотрел на марку.

– Из Швейцарии. Наверно, от нашего малыша. – Он разорвал конверт и прочитал письмо. – Рут в больнице, – сказал он.

– Что с ней? – спросила Лило.

– Воспаление легких. Но, похоже, не тяжелое. Они в Муртене. Малыш по вечерам сигналит ей огнем под окнами больницы. Может быть, я их еще застану, если поеду через Швейцарию.

Штайнер сунул письмо в нагрудный карман.

– Надеюсь, малыш знает, что делать, чтобы они снова встретились.

– Наверное, знает, – сказала Лило. – Он многому научился.

– Да, но несмотря на это…

Штайнер хотел объяснить Лило, что Керну будет тяжело, если из больницы Рут доставят на границу. Но потом он подумал о том, что сегодня вечером они видятся в последний раз… и что лучше не говорить о двоих, которые хотят снова встретиться и остаться друг с другом.

Он подошел к окну и выглянул наружу. На площади, освещенной карбидными фонарями, рабочие упаковывали в серые мешки лебедей, лошадей и жирафов карусели. Звери в беспорядке стояли и валялись на земле, как будто бомба вдруг разрушила их райскую мирную жизнь. В одной из размонтированных гондол сидели двое рабочих и пили пиво из бутылок. Свои куртки и шапки они нахлобучили на рога белого оленя, прислоненного к какому-то ящику; казалось, олень застыл, неожиданно прервав стремительный бег, и обречен быть вечно готовым снова сорваться с места.

– Садись, – сказала Лило у него за спиной, – ужин готов. Я испекла пироги.

Штайнер обернулся, обнял ее за плечи.

– Ужин, – сказал он. – Пироги. Для таких бездомных бродяг, как мы, ужин вдвоем – уже почти родина, верно?

– Бывает и еще кое-что. Но ты этого не знаешь. – Она помолчала. – Ты не знаешь, потому что не умеешь плакать и не понимаешь, что это такое – общая печаль.

– Да, этого я не знаю, – сказал Штайнер. – Мы не часто печалились, Лило.

– Нет. Ты – не знаешь. Ты или бешеный, или равнодушный, или смеешься, или бываешь таким… отважным, как вы это называете. Но это не отвага.

– Что же это, Лило?

– Боязнь отдаться чувству. Боязнь слез. Боязнь проявить слабость. В России мужчины могут плакать и все-таки оставаться отважными мужчинами. Ты никогда не давал волю сердцу.

– Нет, – сказал Штайнер.

– Чего ты ждешь?

– Не знаю. И не хочу знать.

Лило пристально и долго смотрела на него.

– Пойдем ужинать, – сказала она. – Я провожу тебя хлебом-солью и благословлю на дорогу… А ты, перекати-поле, может быть, и над этим будешь смеяться.

– Нет.

Она поставила на стол миску с пирогами.

– Садись со мной, Лило.

Она покачала головой.

– Сегодня ты будешь есть один. А я тебе прислуживать. Это твой прощальный ужин.

Она осталась стоять и подавала ему пироги, и хлеб, и мясо, и огурцы. Она смотрела, как он ест, и молча наливала чай. Своими большими шагами она плавно кружила по маленькому вагончику, как пантера, уже привыкшая к своей слишком тесной клетке. Ее узкие бронзовые руки резали для него мясо, ее лицо сохраняло сосредоточенное, загадочное выражение, и Штайнер вдруг увидел в ней какую-то библейскую фигуру.

Он поднялся и принес свои пожитки. Он обменял свой рюкзак на чемодан – ведь у него же был паспорт. Он открыл дверь вагончика, медленно сошел по ступенькам вниз и поставил чемодан на землю. Потом он вернулся.

Лило стояла у стола. Она опиралась на него одной рукой, и глаза ее отражали такую слепую пустоту, словно не видели ничего и она уже была одна. Штайнер подошел к ней.

– Лило…

Она очнулась и посмотрела на него. Выражение ее глаз изменилось.

– Тяжело уходить, – сказал Штайнер.

Она кивнула и обняла его за шею.

– Мне будет без тебя одиноко.

– Куда ты отправишься?

– Еще не знаю.

– В Австрии для тебя безопасно. Даже если она станет немецкой.

– Да.

Она серьезно взглянула на него. Ее глаза были бездонными и блестящими.

– Жаль, Лило, – тихо произнес Штайнер.

– Да.

– Ты знаешь почему?

– Я это знаю, и ты это знаешь обо мне.

Они все еще смотрели друг на друга.

– Странно, – сказал Штайнер, – между нами стоит только немного времени и немного жизни. Все остальное есть.

– Все время, Штайнер, – мягко возразила Лило, – все время и вся наша жизнь…

Он кивнул. Лило обвила руками его голову и сказала что-то по-русски. Потом она дала ему хлеб и немного соли.

– Съешь в дороге. Это тебе на счастье, чтоб ты не голодал на чужбине. А теперь уходи.

Штайнер хотел поцеловать ее, но взглянул на нее – и не решился.

– Теперь уходи, – сказала она тихо. – Уходи!

Он пошел через лес. Через некоторое время он оглянулся. Городок павильонов потонул в ночи, и ничего больше не было, кроме неимоверной проносящейся мимо темноты со светлым прямоугольником далекой, открытой двери и маленькой фигурки, которая не махала ему вслед.

XV

Через две недели Керн снова предстал перед окружным судом. Толстяк с румяным, как яблоко, лицом озабоченно поглядел на него.

– Я должен сообщить вам нечто неприятное, господин Керн…

Керн весь напрягся. «Четыре недели, – думал он, – хоть бы не больше четырех недель! Дольше Беер не сможет держать Рут в больнице».

– Наше прошение смягчить вам наказание было отклонено судом высшей инстанции. Вы слишком долго пробыли в Швейцарии. Статус вынужденного пребывания больше не имеет юридической силы. Кроме того, за вами числится эта история с жандармом. Вы были приговорены к четырнадцати дням тюремного заключения.

– Еще к четырнадцати?

– Нет. Всего к четырнадцати. Предварительное зачтется вам полностью.

Керн облегченно перевел дух.

– Следовательно, я сегодня выхожу?

– Да. Имейте в виду, что вы отбывали не предварительное, а тюремное заключение. Жаль только, что теперь за вами числится судимость.

– Я это переживу.

Судья поглядел на него.

– Лучше бы ее не иметь. Но ничего нельзя было поделать.

– Меня выдворят сегодня?

– Да. Через Базель.

– Через Базель? В Германию? – Керн молниеносно обернулся. Он был готов тут же выпрыгнуть из окна и бежать. Он несколько раз слышал о том, что эмигрантов возвращают в Германию, но это были в основном беженцы, только что попавшие сюда из Германии.

Окно было открыто, и зал суда находился на уровне земли. За окном светило солнце. За окном раскачивала свои ветви яблоня, а за ней была изгородь, через которую можно было перепрыгнуть, а за ней была свобода.

Судья покачал головой.

– Вас доставят во Францию. Не в Германию. Базель – это наша немецкая и наша французская граница.

– А нельзя ли сплавить меня через границу в Женеве?

– Нет, к сожалению, это не получится. Базель – ближайшее место. У нас есть указание на этот счет. Женева много дальше.

Керн помолчал.

– Это точно, что меня сплавят во Францию? – спросил он потом.

– Совершенно точно.

– И никого из тех, кого здесь забирают за отсутствием документов, не сплавляют в Германию?

– Никого, сколько мне известно. Случайно это может произойти в приграничных городах. Но я почти ничего об этом не слышал.

– А женщину ведь не станут отправлять обратно в Германию?

– Конечно, нет. Я, во всяком случае, никогда бы этого не сделал. Почему вы об этом спрашиваете?

– Так, без особой причины. Просто я иногда встречал по пути женщин без документов. Для них все было намного труднее. Вот я и спросил.

Судья вынул из дела исписанный листок бумаги и показал Керну.

– Вот приказ о вашей высылке. Теперь вы мне верите, что вас доставят во Францию?

– Да.

Судья положил листок обратно, в папку с делом.

– Ваш поезд отходит через два часа.

– И совершенно невозможно попасть в Женеву?

– Совершенно. Мы тратим пропасть денег на железнодорожные билеты для беженцев. Есть строжайшая инструкция доставлять их на ближайшую границу. Я действительно ничем не могу вам помочь.

– А если бы я сам оплатил проезд, вы смогли бы доставить меня в Женеву?

– Да, это было бы возможно. Вы просите об этом?

– Нет, у меня не хватит денег. Я просто так спросил.

– Не задавайте лишних вопросов. Собственно говоря, вы должны были оплатить проезд и до Базеля, если бы у вас были при себе деньги. Я не стал вам задавать соответствующего вопроса. – Он встал. – Прощайте! Всего хорошего! Надеюсь, во Франции вы не пропадете! Надеюсь, скоро все будет по-другому!

– Да, может быть! А то ведь хоть сразу вешайся.

У Керна не было больше возможности связаться с Рут. Беер был у него два дня назад и объявил ему, что она должна оставаться в больнице еще примерно неделю. Керн решил написать ему сразу же с французской границы. Он знал теперь самое важное – что Рут ни в коем случае не сплавят в Германию и что она, если у нее есть деньги на проезд, может быть доставлена в Женеву.

Ровно через два часа за ним зашел детектив в штатском. Они пошли на вокзал. Керн нес свой чемодан. За день до этого Беер забрал его из овчарни и принес ему.

Они проходили мимо какой-то харчевни. Окна на нижнем этаже были открыты настежь. Небольшой оркестр цитр наигрывал лендлер, а мужской хор пел. У окна стояли двое певцов в альпийских народных костюмах и выводили трели. При этом они раскачивались из стороны в сторону, обняв друг друга за плечи.

Детектив остановился. Один из певцов замолк. Это был тенор.

– Где тебя носит, Макс? – спросил он. – Все уже ждут.

– Служба! – ответил детектив.

Певец окинул Керна взглядом.

– Кой дьявол! – проворчал он неожиданно низким голосом. – Тогда сегодня вечером весь наш квартет – коту под хвост.

– Исключено. Я через двадцать минут вернусь.

– Точно?

– Точно.

– Отлично! Ты нам нужен сегодня до зарезу. Не простудись!

– Нет, нет!

Они двинулись дальше.

– Разве вы не поедете со мной до границы? – спросил Керн немного погодя.

– Нет, у нас новая инструкция.

Они пришли на вокзал. Детектив разыскал машиниста поезда.

– Вот этот, – сказал он, указывая на Керна. Потом передал машинисту приказ о высылке. – Счастливого пути, сударь, – сказал он вдруг очень вежливо и удалился прочь.

– Пройдемте!

Машинист привел Керна к тормозной будке товарного вагона.

– Садитесь!

В маленькой кабине было только одно деревянное сиденье. Керн сунул под него свой чемодан. Машинист запер дверь снаружи.

– Вот так! В Базеле вас выпустят.

Он пошел дальше, вдоль слабо освещенной платформы. Керн выглянул из окна кабины. Потом осторожно попытался вылезти из него. Не вышло: окно было слишком узким.

Через несколько минут поезд тронулся. Заскользили мимо залы ожидания с пустыми столами и пустым бессмысленным светом. Дежурный по вокзалу в своей красной фуражке остался позади. Промелькнули несколько горбатых улиц, шлагбаум с ожидающими перед ним автомобилями, маленькое кафе, где несколько человек играли в карты, – потом город исчез из виду.

Керн сел на деревянную скамейку, поставил ноги на чемодан, уперся в него покрепче и стал глядеть в окно. Ночь была темная, ветреная и незнакомая, и он вдруг почувствовал себя очень скверно.

В Базеле его встретил полицейский и отвел на таможенный пункт. Его накормили. Потом они с дежурным поехали на трамвае в Бургфельден. Во тьме ночи прошли мимо какого-то еврейского кладбища, миновали кирпичный завод и свернули с шоссе. Через некоторое время его конвоир остановился.

– Пойдете все время прямо.

Керн пошел дальше. Он примерно знал, где находится, и держался направления на Сен-Луи. Он не прятался: ему было все равно, схватят его немедленно или нет.

Он сбился с дороги. Только под утро он пришел в Сен-Луи.

Он немедленно явился во французскую полицию и заявил, что переправлен через границу из Базеля. Он всячески старался избежать посадки в тюрьму. А это можно было сделать, только если в тот же день явиться в полицию или на таможенный пункт. Тогда он подлежал не наказанию, а лишь обратной высылке.

Полицейский продержал его под арестом целый день. Вечером его отправили на пограничный таможенный пункт.

Там было двое таможенников. Один сидел за столом и писал. Другой примостился на скамье у печки. Он курил сигареты из крепкого алжирского табака и время от времени пристально разглядывал Керна.

– Что у вас в чемодане? – спросил он немного погодя.

– Кое-какие вещи, они принадлежат мне.

– Откройте-ка.

Керн поднял крышку. Таможенник встал и лениво подошел ближе. Потом с интересом склонился над чемоданом.

– Туалетная вода, мыло, духи! Надо же… вы это все привезли из Швейцарии? Уж не хотите ли вы сказать, что воспользуетесь всем этим сами? Для вашего личного употребления?

– Нет. Я этим торгую.

– Тогда платите пошлину! – заявил чиновник. – Распаковывайте! А это барахло, – он указал на булавки, шнурки и прочие мелочи, – я оставляю вам!

Керн подумал, что ему это снится.

– Платить пошлину? – спросил он. – Это я должен платить пошлину?

– Разумеется! Вы же не дипломатический курьер, верно? А может, вы думали, что я собираюсь покупать эти пузырьки? Вы привезли во Францию товар, он облагается пошлиной. Ну и не тяните волынку!

Чиновник взял прейскурант и придвинул к себе весы.

– У меня нет денег, – сказал Керн.

– Нет денег? – Чиновник засунул руки в карманы брюк и покачался на каблуках. – Отлично, тогда эти вещи подлежат конфискации. Давайте-ка их сюда!

Керн остался сидеть на полу, крепко держась за чемодан.

– Я явился сюда, чтобы меня отправили назад в Швейцарию. Не обязан я платить никакой пошлины.

– Каков гусь! Он еще вздумал меня учить!

– Оставь парня в покое, Франсуа! – сказал таможенник, который сидел за столом и писал.

– И не подумаю! Всякий бош будет мне указывать, они там – одна шайка! Давай выкладывай свои банки!

– Я не бош! – сказал Керн.

В этот момент вошел третий чиновник. Керн увидел, что он по рангу выше этих двоих.

– В чем дело? – коротко спросил третий.

Таможенник доложил обстановку. Инспектор поглядел на Керна.

– Вы сразу же явились в полицию? – спросил он.

– Да.

– И вы хотите вернуться в Швейцарию?

– Да. Потому-то я здесь.

Инспектор подумал немного.

– Тогда он ни при чем. Он не контрабандист. Его самого доставили сюда контрабандой. Отправьте его назад, и на этом точка.

Он вышел.

– Вот видишь, Франсуа, – сказал таможенник, сидевший за столом. – Зачем ты каждый раз заводишься? Только печенку себе портишь.

Франсуа ничего не ответил. Он испуганно пялился на Керна. Керн тоже воззрился на него. Он вдруг сообразил, что говорил по-французски и понимал французов, и в глубине души благословил русского профессора из тюрьмы в Вене.

На следующее утро он снова был в Базеле. Теперь он изменил тактику. Он не явился немедленно в то же утро в полицию. Ничего ему не сделают, если он пробудет день в Базеле и появится там только вечером. Базель значился в списке адресов Биндера. Правда, здесь было полно эмигрантов, больше, чем где-либо еще в Швейцарии, но, несмотря на это, он решил попытать счастья.

Он начал со священников. Он был почти уверен, что они не станут на него доносить. Первый пастор немедленно вышвырнул его прочь. Второй дал ему бутерброд; третий – пять франков. Он продолжал работать, и ему повезло – до обеда он заработал семнадцать франков. Он пытался прежде всего сбыть свои последние духи и туалетную воду – на случай, если еще раз встретит Франсуа. С пасторами это не выгорело, но удалось в других местах. После обеда он заработал двадцать восемь франков. Он пошел в католическую церковь. Она была открыта, и там можно было отдохнуть в безопасности. Он не спал две ночи подряд.

Церковь была полутемная и пустая, в ней пахло ладаном и свечами. Керн сел на скамью и написал письмо доктору Бееру. Он вложил в конверт письмо для Рут и деньги. Потом заклеил конверт и сунул его в карман. Он чувствовал ужасную усталость. Он медленно опустился на молитвенную скамью и положил голову на пюпитр. Он хотел только немного отдохнуть, но он заснул.

Проснувшись, он не сразу понял, где находится. Матовый красный отблеск лампад слепил глаза, и он лишь постепенно пришел в себя. Послышались чьи-то шаги, и он сразу же напрягся и насторожился.

По проходу между скамьями медленно шел священник в черной сутане. Около Керна он остановился и внимательно оглядел его. Керн из осторожности сложил руки как для молитвы.

– Я не хотел вам мешать, – сказал священник.

– Я как раз собрался уходить, – возразил Керн.

– Я увидел вас из ризницы. Вы здесь уже два часа. Вы молились о чем-то особенном?

– О да, – сказал Керн, захваченный врасплох, но тут же овладевший собой.

– Вы не здешний? – Священник поглядел на чемодан Керна.

– Нет. – Керн поднял на него глаза. Внешность священника вызывала доверие. – Я эмигрант. Сегодня ночью я должен перейти границу. Там в чемодане вещи, которыми я торгую.

У него еще остался один флакон туалетной воды, и ему внезапно пришла в голову безумная мысль продать ее священнику в церкви. Это было невероятно; но он привык к невероятным вещам.

– Туалетная вода, – сказал он. – Очень хорошая. И очень дешевая. Я как раз ее продаю.

Он хотел открыть чемодан.

Священник сделал протестующий жест.

– Полноте. Я вам верю. Не будем подражать торгующим во храме. Я радуюсь, что вы так долго молились. Пройдемте в ризницу. У нас есть небольшой фонд помощи верующим.

Керн получил десять франков. Ему было немного стыдно, но это скоро прошло. Десять франков означали, что во Франции он и Рут смогут проехать часть пути по железной дороге. Кажется, полоса невезения кончается, подумал он. Он вернулся в церковь и на этот раз молился по-настоящему. Он не знал точно – кому, сам он был протестантской веры, его отец был еврей, и он стоял на коленях в католической церкви… но он считал, что в такие времена, как эти, вероятно, и на небесах возникла некоторая путаница, и решил, что его молитва, наверное, найдет правильную дорогу.

Вечером он по железной дороге уехал в Женеву. Ему вдруг показалось, что Рут могут выписать из больницы раньше времени. Он приехал утром, оставил чемодан на вокзале и пошел в полицию. Дежурному чиновнику он заявил, что только что переправлен из Франции. Поскольку он предъявил швейцарский приказ о высылке, ему поверили; его продержали там день и ночью сплавили через границу в районе Колоньи.

Он немедленно явился на французский таможенный пункт.

– Заходите, – сказал ему заспанный дежурный. – Тут уже есть один такой. Часа в четыре мы переправим вас назад.

Керн пошел в таможенную будку.

– Фогт! – сказал он изумленно. – Как вы сюда попали?

Фогт пожал плечами.

– Я в очередной раз осаждаю швейцарскую границу.

– С тех пор? С тех пор, как вас отвели на вокзал в Люцерне?

– С тех пор.

Выглядел Фогт скверно. Он исхудал, а его кожа напоминала серую бумагу.

– Мне не везет, – сказал он. – Мне не удается попасть в тюрьму. А ночи уже такие холодные, что я больше их не выдерживаю.

Керн подсел к нему.

– Я был в тюрьме, – сказал он. – И я рад, что снова вышел. Такова жизнь!

Жандарм принес им немного хлеба и красного вина. Они поели и заснули тут же, на скамье. В четыре утра их разбудили и привели на границу. Было еще совсем темно. Спелые поля матово мерцали по обочинам дороги.

Фогт дрожал от холода. Керн снял с себя свитер.

– Вот, наденьте. Мне не холодно.

– Правда не холодно?

– Ничуть.

– Вы молоды, – сказал Фогт, – в этом все дело. – Он надел свитер. – Только на пару часиков. Пока не взойдет солнце.

Недалеко от Женевы они расстались. Фогт хотел через Лозанну поглубже проникнуть в Швейцарию. Пока он находился близко от границы, его просто отсылали обратно, и он не мог рассчитывать на тюрьму.

– Оставьте свитер себе, – сказал Керн.

– Исключено! Ведь это целое состояние!

– У меня есть еще один. Мне подарил его тюремный священник в Вене. Он в камере хранения в Женеве.

– Это правда?

– Конечно. Синий свитер с красной отделкой. Теперь верите?

Фогт усмехнулся. Он вытащил из кармана тонкую книжку.

– Вот вам взамен.

Это были стихотворения Гельдерлина.

– Но ведь это вам еще нужнее, – сказал Керн.

– Ничего. Я почти все знаю наизусть.

Керн отправился в Женеву. Два часа он проспал в церкви и в двенадцать уже стоял на Главпочтамте. Он знал, что Рут еще не могла приехать, но все-таки ждал до двух. Потом призвал на помощь список адресов Биндера. Ему опять повезло. До вечера он заработал семнадцать франков и с тем направился в полицию.

Была суббота. Ночь выдалась беспокойная. Уже в одиннадцать в участок доставили двух совершенно пьяных типов. Они заблевали помещение, а потом принялись петь. К часу их набралось пятеро. В два привели Фогта.

– Заколдованный круг, – сказал он меланхолически. – Но все-таки мы, по крайней мере, вдвоем.

Через час их увели. Ночь была холодной. Звезды едва мерцали и были очень далекими. Полумесяц отливал расплавленным металлом.

Жандарм остановился.

– Здесь повернете направо, потом…

– Я знаю, – перебил его Керн. – Дорога знакомая.

– Тогда всего хорошего.

Они двинулись дальше по узкой полосе ничейной земли между границей и границей.

Против ожидания, их не отослали обратно в ту же ночь. Их отвели в префектуру и составили протокол. Потом им дали поесть. На следующую ночь их снова сплавили.

Погода стояла ветреная и унылая. Фогт очень устал. Он почти не разговаривал и выглядел отчаявшимся. Отойдя немного от границы, они забрались в стог сена. Фогт проспал до утра как убитый.

Он проснулся, когда солнце уже взошло. Он не двигался, только открыл глаза. Керна охватило странное ощущение жалости при виде этой жуткой неподвижной фигуры под тоненьким плащом, этого человеческого комочка с широко открытыми неподвижными глазами.

Они лежали на мягко опадающем склоне, с которого открывался вид на утренний город и озеро. Дым поднимался из печных труб в ясное небо и вызывал воспоминания о тепле, укрытости, завтраке и постели. Озеро посверкивало легкой зыбью. Фогт молча провожал взглядом трепещущие клубы тумана, поглощаемые солнцем; они исчезли, а из-за разорванных в клочья туч медленно выступил белый массив Монблана и засиял в вышине, как светлые стены вознесенного над землей небесного Иерусалима.

Примерно в девять утра они отправились в путь.

Они пришли в Женеву и выбрали дорогу вдоль озера. Через некоторое время Фогт остановился.

– Взгляните туда! – сказал он.

– О чем вы?

Фогт указал на похожее на дворец здание, окруженное парком. Мощное строение сверкало на солнце как оплот безопасности и благополучной жизни. Великолепный парк искрился золотом и багрянцем осенней листвы. Длинные ряды автомобилей выстроились на просторном въезде, и толпы довольных людей входили и выходили из дворца.

– Чудесно, – сказал Керн. – Можно подумать, что здесь живет швейцарский император.

– Вы не знаете, что это?

Керн покачал головой.

– Это Дворец Лиги Наций, – сказал Фогт, и в его тоне прозвучали печаль и ирония.

Керн изумленно уставился на него.

Фогт кивнул.

– В этом здании вот уже много лет решается наша судьба. Здесь обсуждают, надо ли выдавать нам паспорта и снова делать нас людьми или нет.

Открытый «Кадиллак» отделился от рядов автомобилей и заскользил к воротам. В нем сидели несколько элегантных молодых людей и среди них очень красивая девушка в норковом манто. Они смеялись и подавали знаки второму автомобилю и условливались о ленче на берегу озера.

– Да… – помолчав, сказал Фогт. – Теперь вы понимаете, почему это долго тянется?

– Да, – ответил Керн.

– Безнадежно, не так ли?

Керн пожал плечами.

– Не думаю, чтобы им было очень к спеху.

Подошел швейцар и смерил Керна и Фогта недоверчивым взглядом.

– Вы кого-нибудь ищете?

Керн покачал головой.

– В таком случае что вам угодно? – спросил швейцар.

Фогт взглянул на Керна. В его глазах блеснула усталая искорка насмешки.

– Ничего, – сказал он швейцару. – Мы только туристы. Простые странники на земле Господа.

– Тогда вам лучше отойти подальше, – сказал швейцар, в чьей голове пронеслась мысль о сумасшедших анархистах.

На улице Монблан они засмотрелись на витрины магазинов. Перед одной ювелирной лавкой Фогт остановился.

– Здесь я с вами прощусь.

– Куда вы собрались на этот раз? – спросил Керн.

– Неподалеку. Я войду в этот магазин.

Керн, недоумевая, уставился на витрину, где на сером бархате были выложены бриллианты, рубины и изумруды.

– Я думаю, вам не повезет, – сказал он. – Ювелиры, как известно, не отличаются мягкосердечием. Может быть, потому, что они постоянно имеют дело с твердыми камнями. Они никогда ничего не дают.

– Мне ничего не надо. Я хочу только что-нибудь украсть.

– Что? – Керн с сомнением воззрился на Фогта. – Вы это серьезно? С этим вам далеко не уйти, в вашем-то состоянии.

– Я и не собираюсь. Мне только того и надо.

– Не понимаю, – сказал Керн.

– Сейчас поймете. Я все точно рассчитал. Для меня это единственная возможность перезимовать. Получу за это самое малое несколько месяцев. У меня больше нет выбора. Я дошел до предела. Еще несколько недель на границе окончательно меня доконают. Я вынужден это сделать.

– Но… – начал Керн.

– Я знаю все, что вы хотите сказать. – Лицо Фогта вдруг опало, как будто порвались державшие его нити. – Я больше не могу, – тихо произнес он. – Прощайте.

Керн видел, что говорить еще что-то бесполезно. Он пожал слабую руку Фогта.

– Надеюсь, вы скоро отдохнете.

– Да, будем надеяться. Здешняя тюрьма вполне сносная.

Фогт подождал, пока Керн отошел подальше. Потом он вошел в магазин. Керн остановился на углу и стал наблюдать за входом в магазин, делая вид, что ждет трамвая. Через некоторое время он увидел, как из магазина опрометью выбежал какой-то молодой человек и побежал куда-то. Вскоре вернулся обратно с полицейским. «Дай бог ему наконец отдохнуть», – подумал Керн и двинулся дальше.

Недалеко от Вены Штайнер нашел машину, которая доставила его до границы. Ему не хотелось предъявлять свой паспорт австрийским таможенникам. Чтобы не рисковать, он вышел из машины недалеко от границы и остаток пути проделал пешком. Около десяти вечера он пришел в таможню. Он сказал, что только что переправлен из Швейцарии.

– Прекрасно, – ответил старый таможенник с бородой а-ля император Франц Иосиф. – Дело знакомое. Завтра утром отправим вас обратно. Подождите где-нибудь здесь.

Штайнер сел перед таможенной будкой и закурил. Он был совершенно спокоен. Дежурный чиновник все время клевал носом. Время от времени через границу проезжала какая-нибудь машина. Приблизительно через час вышел чиновник с императорской бородой.

– Как вы сказали? – спросил он Штайнера. – Вы австриец?

Штайнер мгновенно насторожился. Он зашил свой паспорт за подкладку шляпы.

– Что вы, – сказал он спокойно. – Если бы я был австрийцем, я бы не был эмигрантом.

Чиновник хлопнул себя по лбу так, что его серебряная борода заколыхалась.

– Верно, верно. Иной раз все забываешь. Я ведь спросил только оттого, что если бы вы были австрийцем, то вы бы играли в тарок.

– Я играю в тарок. Выучился еще ребенком на войне. Я служил одно время в австрийской дивизии.

– Великолепно! Великолепно! – Император Франц Иосиф похлопал Штайнера по плечу. – Да. Вы почти соотечественник. Ну так как же? Сыграем партию? Нам как раз не хватает одного партнера.

Они вошли в таможню. Через час Штайнер выиграл семь шиллингов. Он играл не по способу шулера Фреда – он играл честно. Но он играл много лучше таможенников, и потому он не мог не выигрывать, если ему хотя бы немного шла карта.

В одиннадцать они поужинали. Таможенники объяснили, что это был их завтрак; дежурство начинается с восьми утра. Завтрак был вкусный и плотный. Потом они возобновили игру. Штайнеру шла очень хорошая карта. Австрийская таможня играла против него с мужеством отчаяния. Они боролись, но боролись честно. В час ночи они уже называли друг друга по именам. В три часа перешли на «ты». В четыре они почувствовали себя совсем свободно; обращения типа «свинья», «скотина», «сволочь» звучали не оскорблением, но стихийным выражением восторга, восхищения и симпатии.

В пять утра вернулся очередной дежурный.

– Ребята, сейчас самое время переправить Йозефа через границу.

Наступило молчание. Все глаза были устремлены на горку денег, лежащую перед Штайнером. Наконец император Франц Иосиф произнес разочарованно:

– Что выиграно, то выиграно. Он нас всех облапошил. А теперь он смывается, этот висельник!

– Мне шла карта, – сказал Штайнер. – Чертовски везло.

– Вот именно, – меланхолично подтвердил император Франц Иосиф. – Тебе везло. А завтра, может быть, повезло бы нам. А тебя уж не будет. В этом есть какая-то несправедливость.

– Да. Но где же вообще справедливость, братцы?

– Справедливость в картах – это реванш, который обязан дать выигравший. Если он опять выиграет – тогда ничего не поделаешь. Но так, – император Франц Иосиф воздел руки к небу, – в этом есть что-то незавершенное.

– Дети мои, – сказал Штайнер. – Если дело только в этом! Вы переправите меня через границу, а завтра вечером швейцарцы отправят меня обратно – и я дам вам реванш!

Император Франц Иосиф хлопнул все еще воздетыми вверх руками в ладоши. По комнате даже прокатилось эхо.

– Вот оно! – простонал он упоенно. – Мы сами не могли тебе это предложить, понимаешь? Ведь мы же власти. И мы не имеем права. Но если ты сам перейдешь обратно, это совсем другое дело!

– Я вернусь, – сказал Штайнер. – Можете на меня положиться.

Он заявил швейцарскому пограничнику, что хочет ночью возвратиться в Австрию. Его не отослали в полицию, а задержали на границе. Было воскресенье. Прямо рядом с таможней была маленькая пивная. После обеда в ней было много народу. Но вечером после восьми она опустела. В пивной сидели только несколько свободных от работы таможенников. Они начали играть в ясс. Штайнер не успел оглянуться, как был втянут в игру. Швейцарцы были прекрасные игроки. У них было железное спокойствие, и им невероятно везло. Уже в десять часов Штайнер выложил им восемь франков, к полуночи он отыграл пять. Но к двум часам ночи, когда пивную закрыли, он проиграл тринадцать франков.

Швейцарцы снабдили его несколькими бутылками вишневой настойки. Это было очень кстати: ночь была холодная, а ему предстояло еще переходить вброд Рейн.

На другой стороне он увидел темную фигуру, выделявшуюся на фоне неба. Это был император Франц Иосиф. Луна, сиявшая над его головой, казалась ореолом над головой святого.

Штайнер обсушился. У него стучали зубы. Он допил остаток вишневой настойки, которую дали ему швейцарцы, и оделся. Потом он направился к одинокой фигуре.

– Где ты пропадаешь? – приветствовал его Франц Иосиф. – Я жду тебя уже с часу. Мы думали, ты можешь заблудиться, поэтому я и стою здесь.

Штайнер засмеялся.

– Меня швейцарцы задержали.

– Ну, иди же скорее. У нас еще только два с половиной часа!

Сражение началось. В пять часов его исход был еще неясен, австрийцам сегодня везло. Император Франц Иосиф бросил на стол карты.

– Какая подлость. Именно сейчас мне пора заступать на дежурство!

Он надел шинель и пристегнул портупею.

– Пошли, Зепп! Ничего не попишешь. Служба есть служба. Надо тебя переправлять!

Они пошли к границе. Франц Иосиф дымил крепкой сигаретой.

– Знаешь, – сказал он по некотором размышлении, – у меня такое чувство, что швейцарцы сегодня ночью следят особенно внимательно. Они ждут, что ты перейдешь обратно, как по-твоему?

– Вполне возможно, – ответил Штайнер.

– Может, было бы разумнее отправить тебя только завтра ночью. Тогда они будут думать, что ты остался в Австрии.

– Это ясно.

Франц Иосиф остановился.

– Видел, там что-то блеснуло? Это карманный фонарь. Вон, и там еще! Ты видел?

– Конечно. – Штайнер ухмыльнулся. Он ничего не видел. Но он знал, чего хочет старый таможенник.

Франц Иосиф поскреб свою серебряную бороду. Потом хитро подмигнул Штайнеру.

– Тебе не пройти, это ясно, надо вернуться, Зепп! Мне очень жаль, но вся граница строго охраняется. Нам остается только ждать до завтра. Я напишу докладную!

– Хорошо.

Они играли до восьми утра. Штайнер проиграл семнадцать шиллингов, но двадцать два у него еще оставались. Франц Иосиф написал свою докладную и поручил Штайнера дежурной смене.

Таможенники дневной смены держались официально и весьма формально. Они заперли Штайнера в полицейском участке. Он проспал там весь день. Ровно в восемь появился император Франц Иосиф, чтобы с триумфом доставить его обратно на таможню. Они быстро, но плотно поели – и бой начался. Через каждые два часа один из таможенников сменял дежурного. Штайнер просидел за столом до пяти утра. В четверть первого император Франц Иосиф в азарте спалил верхние кудри своей бороды. Ему показалось, что у него во рту сигарета, и он попытался ее зажечь. Это был обман чувств, так как ему целый час шли только пики и трефы. Ему все виделось в черном цвете.

Штайнер наголову разгромил таможню. Это было полное поражение, особенно между тремя и пятью часами. В отчаянии Франц Иосиф вызвал подкрепление. Он позвонил по телефону местному чемпиону по тароку, который с помпой прибыл на своем мотоцикле. Напрасно: Штайнер и его ободрал как липку. Первый раз, сколько Штайнер его помнил, Господь Бог был на стороне страждущего; Штайнеру шла такая карта, что он желал лишь одного: играть с миллионерами.

В пять часов игра пошла на убыль. Потом произвели расчет. Штайнер выиграл сто шесть шиллингов.

Местный чемпион бесславно отбыл на своем мотоцикле. Штайнер и император Франц Иосиф отправились на границу. Франц Иосиф показал ему другую дорогу, чем два дня назад.

– Держись этого направления, – сказал он. – Завтра утром скрывайся. После обеда можешь идти на вокзал. У тебя же теперь есть деньги. И чтобы я тебя больше не видел, разбойник! – прибавил он замогильным голосом. – Иначе нам придется просить об увеличении жалованья.

– Хорошо. Я как-нибудь еще дам вам реванш.

– Только не в тарок. Хватит с нас. Если хочешь, в шахматы или козла.

Штайнер перешел границу. Он поразмыслил, не следует ли зайти в швейцарскую таможню и потребовать реванша. Но он знал, что проиграет. Он решил поехать в Муртен и поискать Керна. Муртен лежал на дороге в Париж, и крюк был небольшой.

Керн медленно шел к Главному почтамту. Он чувствовал себя усталым. Последние ночи он почти не мог спать. Рут должна была приехать три дня назад. Все это время он ничего не слыхал о ней. Она не писала. Он все верил, что здесь какая-то другая причина, и придумывал этому тысячи оправданий – но теперь вдруг ему показалось, что она больше не приедет. Он испытывал странную пустоту. Шум улицы откуда-то издалека просачивался в его тупую, бесформенную печаль, и он автоматически передвигал ноги.

Прошло несколько минут, прежде чем он узнал синий плащ. Он остановился. «Мало ли какой плащ, – подумал он, – их сотни, этих плащей, которые столько раз за эту неделю лишали меня рассудка». Он отвел глаза, снова посмотрел в ту сторону. Посыльный и толстая дама, нагруженная пакетами, загородили синий плащ. Он перевел дыхание. Он чувствовал, что дрожит. Синий плащ прыгал перед его глазами между красных лиц, шляп, велосипедов, пакетов, людей – в сплошном разделяющем их потоке толпы. Керн медленно стал пробираться вперед, словно шел по канату и каждую секунду боялся упасть. Даже когда Рут обернулась и он увидел ее лицо, он все еще верил в невероятное сходство и галлюцинацию. Только когда она, увидев его, изменилась в лице, он бросился вперед навстречу ей.

– Рут! Это ты! Это ты! Ты ждешь, а меня нет!

Он крепко обнимал ее и чувствовал ее объятия. Они цеплялись друг за друга, словно стояли на узкой горной вершине, а вокруг бушевала буря, грозящая сбросить их вниз. Они стояли в дверях Главного почтамта в Женеве, в час пик, и люди спешили мимо, наталкивались на них, удивленно оборачивались и смеялись – они ничего не замечали. Они были одни. Только когда Керн вдруг заметил какой-то мундир, он мгновенно протрезвел. Он отпустил Рут.

– Быстрей! – прошептал он. – Идем на почту! Пока ничего не случилось.

Они влились в людской поток.

– Иди сюда!

Они встали в конец очереди к окошку, где продавались почтовые марки.

– Когда ты приехала? – спросил Керн. Главный почтамт в Женеве никогда не казался ему таким светлым.

– Сегодня утром.

– Тебя доставили в Базель? Или прямо сюда?

– Нет. В Муртене я получила трехдневную прописку. И сразу поехала прямо сюда.

– Чудесно! Даже прописка! Значит, тебе вообще нечего бояться. Я уже представил тебя одну, на границе. Ты побледнела, Рут, и похудела!

– Но я совершенно здорова. Я выгляжу ужасно, да?

– Нет, ты стала еще красивее. Каждый раз, когда мы встречаемся после разлуки, ты становишься еще красивее. Ты голодна?

– Да, – сказала Рут. – Я изголодалась по всему: по тебе, по свежему воздуху, по улицам, по разговорам.

– Тогда мы сейчас пойдем есть. Я знаю маленький ресторан. Там подают свежую рыбу прямо из озера. Как в Люцерне. – Керн сиял. – В Швейцарии так много озер. Где твой багаж?

– На вокзале, разумеется. Я же старый опытный бродяга.

– Да. Я горжусь тобой! Ну, Рут. Тебе предстоит твоя первая нелегальная граница. Это приблизительно как вступительные экзамены. Ты боишься?

– Ничуть.

– И не нужно. Я знаю эту границу как свой карман. Я знаю все. У меня даже есть билеты. Я купил их во Франции, позавчера. Мы подождем в одной харчевне, она надежна, и в самый последний момент сядем на поезд.

– У тебя уже есть билеты? Откуда у тебя деньги? Ты же так много посылал мне?

– Отчаявшись, я разорил все швейцарское духовенство. Я великий гангстер, прославленный от Базеля до Женевы. Ближайшие полгода мне нельзя здесь показываться.

Рут рассмеялась.

– У меня тоже есть немного денег. Доктор Беер раздобыл их в одном комитете помощи беженцам.

Очередь медленно продвигалась вперед. Керн крепко сжимал в руках опущенную руку девушки. Они стояли, тесно прижавшись друг к другу, говорили тихо, понизив голос, и старались выглядеть как можно безучастнее и равнодушнее.

– Кажется, нам страшно повезло, – сказал Керн. – Ты приезжаешь, привозишь прописку, мало этого – деньги! Почему же ты не писала? Ты не могла?

– Я боялась! Я думала, что тебя могут схватить, когда ты придешь за письмом. Беер рассказал мне историю с Аммерсом. Он тоже считал, что лучше не писать. Я писала тебе много писем. Я тебе все время писала – мысленно. Ты знаешь, да? – Она посмотрела на него.

Керн сжал ее руку.

– Я знаю. У тебя уже есть комната?

– Нет. Я пришла сюда прямо с вокзала.

– Да, только… – Керн заколебался на мгновение. – Знаешь, я в последние дни стал этаким ночным бродягой. Я не хотел ничем рисковать. В основном я пользовался услугами государственных пансионов. – Он заметил взгляд Рут. – Нет-нет, – сказал он. – Не тюрьмой. Таможней. Там очень хорошо спать. Главное, тепло. Все таможни великолепно отапливаются, когда наступают холода. Но это не для тебя. У тебя есть разрешение на жительство – для тебя можно снять великолепный номер в «Гранд-отеле Бельвю». Там живут представители Лиги Наций, министры и тому подобные бесполезные люди.

– Нет. Я останусь с тобой. Если ты думаешь, что это опасно, давай уйдем сегодня ночью.

– Что? – нетерпеливо спросил служащий в окошке.

Они не заметили, как подошла их очередь.

– Марку за десять сантимов, – ответил Керн, быстро придя в себя.

Служащий протянул марку. Керн расплатился, и они пошли к выходу.

– Зачем тебе марка? – спросила Рут.

– Не знаю. Просто так. Я реагирую автоматически, когда вижу униформу. – Керн посмотрел на марку. На ней был изображен Чертов мост на Сен-Готарде. – Я бы мог послать анонимное письмо Аммерсу, – заявил он.

– Аммерс, – сказала Рут. – Ты знаешь, что он находится под врачебным наблюдением Беера?

– Что? Это верно? – Керн уставился на Рут. – Теперь скажи только, что у него болит печень, и я от радости пройдусь на руках.

Рут рассмеялась. Она смеялась так сильно, что ее раскачивало как иву на ветру.

– Да – это верно! И поэтому он лечится у Беера. Беер – единственный специалист в Муртене. Подумай, ведь у Аммерса угрызения совести – он вынужден обращаться к еврейскому врачу!

– Великий боже! Это незабываемое мгновение моей жизни. Штайнер сказал мне однажды, что самое редкое наслаждение – это любовь и месть одновременно. И вот я стою на ступенях Главного почтамта в Женеве и испытываю это счастье! Может быть, и Биндинга посадили или он сломал себе ногу!

– Или у него украли деньги!

– Еще лучше! У тебя блестящие идеи, Рут!

Они спустились вниз по ступеням.

– Чем оживленнее движение, тем лучше, – сказал Керн. – Тут вряд ли что случится.

– Мы перейдем сегодня через границу? – спросила Рут.

– Нет. Ты должна отдохнуть и выспаться. Это долгий путь.

– А ты? Ты разве не должен выспаться? Мы можем пойти в какой-нибудь пансион, указанный в списке Биндера. Это правда очень опасно?

– Я уж не знаю, – сказал Керн. – Не думаю. Так близко от границы вряд ли что-нибудь произойдет. Я слишком часто переходил туда-обратно. Самое большее, они отправят нас в таможню, и все. И даже если б было еще опаснее – я бы не смог сегодня снова уйти. Днем, в четверть первого, в толпе чувствуешь себя весьма уверенно – но ночью, когда темнеет, все по-другому. И без того каждая минута кажется невероятной. Ты здесь – как я могу добровольно уйти!

– Я бы тоже не могла остаться одна, – сказала Рут.

XVI

Керн и Рут благополучно перешли границу и сели на поезд в Бельгарде. Вечером они прибыли в Париж и, выйдя из вокзала, остановились в нерешительности.

– Мужайся, Рут! – сказал Керн. – Мы пойдем в какой-нибудь маленький отель. Сегодня уже поздно искать что-нибудь еще. А завтра посмотрим.

Рут кивнула. Она устала от поездки и от бессонной ночи.

– Пойдем в какой-нибудь отель.

На одной из боковых улочек они увидели красную светящуюся вывеску «Отель «Гавана». Керн вошел и спросил, сколько стоит номер.

– На всю ночь? – спросил портье.

– Да, конечно, – ответил Керн удивленно.

– Двадцать пять франков.

– На двоих? – спросил Керн.

– Да, конечно, – ответил портье, удивившись в свою очередь.

Керн вышел за Рут. Портье бросил на обоих быстрый взгляд и протянул Керну лист для приезжих. Увидев, что Керн в затруднении, он улыбнулся и сказал:

– Особой точности не требуется.

Керн с облегчением записал «Людвиг Оппенгейм».

– Этого достаточно, – сказал портье. – Двадцать пять франков.

Керн уплатил, и мальчик отвел их наверх. Номер был маленький, чистый и не лишенный известной элегантности. В нем стояли большая, удобная кровать, две тумбочки, кресло, но не было шкафа.

– Обойдемся без шкафа, – сказал Керн и подошел к окну. Потом он оглянулся. – Ну вот мы и в Париже, Рут.

– Да, – ответила она и улыбнулась ему. – И как все быстро произошло.

– С этими листами для приезжих мы теперь справимся. Ты слышала, как я говорил по-французски? Я все понимал, что говорил портье.

– Ты был великолепен! – ответила Рут. – Я бы не смогла рта раскрыть!

– А ведь ты говоришь по-французски много лучше, чем я. Я просто нахальнее, вот и все! Пойдем поедим. Город кажется враждебным до тех пор, пока в нем не поешь и не выпьешь.

Они зашли поблизости в маленькое освещенное бистро. В нем все блестело от зеркал и пахло стружкой и анисом. За шесть франков они получили полный ужин и графин красного вина в придачу. Вино было дешевое и хорошее. Целый день они почти ничего не ели, вино ударило им в голову, и они почувствовали себя такими усталыми, что скоро вернулись в отель.

В вестибюле около портье стояли девушка в меховом манто и подвыпивший мужчина. Они торговались с портье. Девушка была красива и со вкусом подкрашена. Она презрительно посмотрела на Рут. Мужчина курил сигару и не посторонился, когда Керн попросил у портье ключ.

– Кажется, здесь довольно элегантно, – сказал Керн, когда они поднимались по лестнице. – Видала, какое манто?

– Да, Людвиг, – Рут улыбнулась. – Это была имитация. Простая кошка. Оно стоит не больше, чем хорошее драповое пальто.

– Я бы никогда не заметил. Я подумал, что это норка.

Керн повернул выключатель. Рут уронила на пол сумку и пальто, обняла его за шею и прижалась лицом к его лицу.

– Я устала, – сказала она, – я устала, и счастлива, и немного боюсь, и больше всего устала. Помоги мне: уложи меня спать.

– Да.

Они лежали рядом в темноте. Рут положила голову на плечо Керну и, глубоко вздохнув, сразу же заснула, как ребенок. Керн еще некоторое время лежал без сна, прислушиваясь к ее дыханию. Потом и он заснул.

Что-то разбудило его. Он вскочил на кровати и прислушался. Снаружи раздавался шум. Его сердце готово было выпрыгнуть. «Полиция», – подумал он. Он быстро вскочил с постели, подбежал к двери, приоткрыл ее и выглянул в коридор. Внизу что-то кричали, и высокий злобный женский голос визгливо отвечал по-французски. Через некоторое время наверх поднялся портье.

– Что случилось? – спросил возбужденно Керн через щель.

Усталый портье посмотрел на него с изумлением.

– Ничего, пьяный. Не хочет платить.

– И больше ничего?

– А что же еще? Такие вещи случаются. Не понимаю, почему вас это интересует.

Он открыл дверь соседнего номера и впустил туда мужчину с черными как смоль усами и пышную блондинку, которые поднялись вслед за ним. Керн закрыл дверь и ощупью стал пробираться назад. Он нашел кровать и, ложась, ощутил вдруг под рукой мягкую грудь Рут. «Прага», – вспомнил он, и волна нежности захлестнула его. В ту же секунду грудь задрожала, Рут оперлась на локти, чужой, испуганный, совсем тонкий голос прошептал:

– Что, что случилось? Ради бога, – и замолк, и в темноте слышалось только прерывистое дыхание.

– Это я, Рут, – сказал Керн и лег. – Это я тебя испугал.

– Это ты, – пробормотала она, и ее локти ослабли, опустились. Она сразу же снова заснула. Ее горячее лицо лежало на плече Керна. «Вот до чего они тебя довели, – подумал он огорченно. – Тогда в Праге ты только тихо спросила: кто это? – а теперь вся дрожишь и боишься».

– Раздевайся, – сказал сальный мужской голос в соседней комнате. – Хочу поглядеть на твой толстый зад.

Женщина засмеялась:

– У меня есть на что поглядеть.

Керн прислушался. Он понял наконец, куда они попали. В этом отеле сдавали комнаты на несколько часов. Он осторожно покосился на Рут. Кажется, она ничего не слышала.

– Рут, – сказал он почти беззвучно, – маленький мой, любимый усталый пони. Спи крепко, не просыпайся. То, что происходит за стеной, не касается нас. Я люблю тебя, и ты любишь меня, и мы одни.

– Черт возьми! – Из-за тонкой стены донесся звонкий шлепок. – Это класс! Ах, стерва! Ну и задница у тебя!

– Ой! Ах ты, скотина! Ты прямо озверел! – орала женщина.

– Еще бы! А ты думала, я вчера родился?

«Мы совсем не здесь, – шептал Керн. – Рут, мы совсем не здесь. Мы лежим на лугу под солнцем, и вокруг нас цветут ромашки и одуванчики, и кричит кукушка, и пестрые бабочки летают мимо твоего лица…»

– Повернись! Оставь свет! – сдавленно прошипел сальный голос в соседнем номере.

– Чего тебе теперь. А… – женщина визжала от смеха.

«Мы в маленьком крестьянском доме, – шептал Керн. – Уже вечер, и мы выпили кислого молока и съели свежего хлеба. Спускаются сумерки, кругом тишина, мы ждем ночи, мы спокойны и знаем, что любим друг друга».

Рядом послышалась возня, скрипы и вскрики.

«Я положил голову тебе на колени и чувствую твои руки в моих волосах. Ты больше не боишься, и у тебя есть паспорт, и все полицейские отдают нам честь, кругом тишина, мы ждем ночи, мы спокойны и знаем, что любим друг друга – я…»

В коридоре раздались шаги. С другой стороны от их номера, где до сих пор было тихо, загремели ключи.

– Спасибо, – сказал портье. – Большое спасибо.

– Что ты мне подаришь, лапочка? – спросил ленивый голос.

– Денег у меня немного, – сказал мужчина. – Пятьдесят франков. Пойдет?

– Ты спятил. Меньше чем за сотню я и пуговицы не расстегну.

– Послушай, малышка… – голос перешел в горловой клекот.

«У нас каникулы, и мы на берегу моря, – говорил Керн тихо и проникновенно. – Ты выкупалась и заснула на горячем песке. Море совсем синее, а на горизонте виден белый парус. Кричат чайки, и ветер веет…»

Что-то ударилось об стену. Рут вздрогнула.

– Что это? – спросила она сонно.

– Ничего, ничего! Спи, Рут. Ты со мной, да?

– Я всегда с тобой и люблю тебя.

– Да, люби меня.

Она снова заснула.

«Ты со мной, а я с тобой, и вся эта грязь, через которую нас гонят, не касается нас, – шептал Керн сквозь бесстыдный шум дома свиданий. – Мы одни, мы молоды, мы чисты, Рут, родная моя девочка, мой маленький пони с далеких цветущих полей любви…»

Керн вернулся из бюро помощи беженцам. Как и следовало ожидать, он не узнал там ничего нового. О разрешении на прописку нечего было и думать. О пособии – только в самом крайнем случае. Работа с пропиской или без прописки была, разумеется, запрещена.

Керн не был особенно подавлен. Во всех странах – одно и то же. И однако на свете жили тысячи эмигрантов, которые по всем законам должны были давно умереть с голоду.

Некоторое время он толкался в вестибюле бюро. В помещении было полно народу. Керн внимательно пригляделся ко всем по очереди. Потом подошел к одному мужчине, который сидел несколько в стороне и производил впечатление спокойного опытного человека.

– Простите, – сказал Керн. – Я хотел бы вас спросить. Вы не могли бы сказать, где можно жить без прописки? Я только со вчерашнего дня в Париже.

– У вас есть деньги? – спросил мужчина, ничуть не удивившись.

– Немного.

– Вы можете платить шесть франков в день за комнату?

– Пока да.

– Тогда идите в отель «Верден» на рю де Тюренн. Скажите хозяйке, что я вас послал. Меня зовут Классман. Доктор Классман, – добавил он с горькой усмешкой.

– И в этом «Вердене» безопасно?

– Нигде не безопасно. Лист для приезжающих заполняют без даты и не отдают в полицию. Если предстоит проверка, то вы только что приехали, а лист должен быть отправлен в полицию на следующий день, понятно? Главное, что вас сразу не схватят. Там есть роскошный подземный ход. Вы сами увидите. Этот «Верден» – не отель, а Божье благословенье. Господь создал его специально для эмигрантов пятьдесят лет назад. Вы прочли уже вашу газету?

– Да.

– Тогда отдайте ее мне. И мы квиты.

– Пожалуйста. Спасибо большое.

Керн вернулся к Рут, которая ожидала его в кафе на углу. Перед ней лежали план Парижа и французская грамматика.

– Вот, – сказала она. – Купила в книжном магазине, пока ты уходил. Антикварные книги. Очень дешевые. Это то оружие, которым мы завоюем Париж.

– Именно. И мы его немедленно пустим в ход. Давай-ка посмотрим, где находится рю де Тюренн.

Отель «Верден» помещался в старом покосившемся доме, с которого большими кусками отваливалась штукатурка. В него вела маленькая входная дверь, за которой сразу же находилась швейцарская, где сидела хозяйка – худая женщина, одетая в черное.

Керн на ломаном французском языке изложил ей свою просьбу. Хозяйка оглядела их с ног до головы своими блестящими черными птичьими глазами.

– С пансионом или без? – спросила она коротко.

– А сколько стоит с пансионом?

– Двадцать франков на человека. Питание три раза в день. Завтрак подается в комнату, обед и ужин – в столовой.

– Я думаю, мы возьмем с пансионом на первый день, – обратился Керн к Рут по-немецки. – Потом всегда можно будет отказаться. Главное, что для начала мы устроились.

Рут кивнула.

– Значит, с пансионом, – сказал Керн. – А есть ли разница в цене, если мы возьмем одну комнату?

Хозяйка покачала головой.

– Двойные номера заняты. Вы будете жить в сто сорок первом и сто сорок втором. – Она бросила на стол два ключа. – Платить вперед. Каждый день.

– Хорошо.

Керн заполнил формуляр без даты. Потом он заплатил и взял ключи. Они висели на больших деревянных грушах с выжженными на них номерами.

Их комнаты были рядом. Это были маленькие однокомнатные каморки с окнами на двор. По сравнению с ними номер в отеле «Гавана» казался просто роскошным дворцом. Керн огляделся.

– Как раз для эмигрантов, – сказал он. – Неутешительно, зато честно. Эти номера и должны быть такими. А, Рут?

– Великолепные номера, – возразила Рут. – Отдельная комната и постель. Ты вспомни Прагу! По трое, по четверо в одной комнате.

– Верно, об этом я совсем забыл. Я думал о квартире Нойманов в Цюрихе.

Рут засмеялась.

– А я – о сарае, где мы промокли.

– Ты думаешь лучше, чем я. А знаешь, почему я так думаю?

– Да, – сказала Рут, – но это глупо, и это обижает меня. Мы купим немного шелковой бумаги и сделаем великолепные абажуры. За этим столом мы будем учить французский и смотреть на кусок неба над крышей. Мы будем спать на этих лучших в мире кроватях, и просыпаться, и стоять у окна, и этот грязный двор будет казаться нам полным романтики, ведь мы в Париже!

– Хорошо, – сказал Керн. – Тогда пойдем сейчас в столовую. Там нам подадут французские блюда. Ведь французская кухня – лучшая в мире!

Столовая отеля «Верден» располагалась в подвале. Поэтому жильцы называли ее катакомбой. Чтобы попасть туда, нужно было проделать долгий трудный путь – по лестницам, переходам и странным комнатам, которые не проветривались десятилетиями и где воздух был неподвижным, как вода в стоячем пруду. Столовая была довольно вместительным помещением, так как она принадлежала одновременно отелю «Интернациональ», который находился в соседнем здании и принадлежал сестре хозяйки «Вердена».

Эта общая столовая была самым большим достоинством обеих ветхих гостиниц. Для эмигрантов она значила то же, что катакомбы Древнего Рима для первых христиан.

Если происходила облава в отеле «Интернациональ», то через столовую все переходили в отель «Верден» и наоборот. Общий подвал был спасением.

Некоторое время Керн и Рут нерешительно стояли в дверях. Был полдень, но так как в столовой не было окон, то горели электрические лампы. Электрический свет в этот час произвел странно тяжелое, почти болезненное впечатление – словно кто-то забыл здесь кусок вчерашнего вечера.

– Смотри, здесь Мариль! – сказал Керн.

– Где?

– Там, около лампы! Вот это да! Сразу нашлись знакомые!

Теперь и Мариль увидел их. Не веря своим глазам, он схватил очки. Потом встал, подошел к ним, пожал руки.

– Дети, вы в Париже! Возможно ли? А как вы открыли старый «Верден»?

– Нам сказал доктор Классман!

– Ах, Классман! Тогда все правильно. Этот «Верден» – просто чудо. Вы взяли пансион?

– Да, но только на один день.

– Хорошо. Откажитесь от него завтра. Платите только за комнату, а остальное покупайте сами. Много дешевле! Время от времени питайтесь здесь, чтобы не злить хозяйку. Вы правильно сделали, что уехали из Вены. Там сейчас очень опасно!

– А как здесь?

– Здесь? Мой мальчик, Австрия, Чехословакия, Швейцария – для эмигрантов это была маневренная война. Париж – это позиционная война. Передовая линия окопов. Каждая новая волна эмигрантов достигала Парижа. Видите того пышноволосого брюнета? Итальянец. А того с бородой? Русский. Дальше, через два стола? Испанец. Еще через два стола – поляк и двое армян. Рядом четверо немцев. Париж – последняя надежда и последний шанс для всех. – Он посмотрел на часы. – Идемте, дети! Скоро два. Если хотите есть, сейчас самое время. Французы очень пунктуальны, когда дело идет о еде. После двух вам ничего не достанете.

Они сели за стол Мариля.

– Если будете здесь питаться, то рекомендую вам эту полную официантку. Ее зовут Ивонна, она из Эльзаса. Не знаю, как это у нее выходит, – но в ее тарелках всегда больше, чем в других.

Ивонна поставила суп на стол и ухмыльнулась.

– А деньги у вас есть? – спросил Мариль.

– Приблизительно на две недели, – ответил Керн.

Мариль кивнул.

– Это хорошо. Вы думали, что будете делать?

– Нет. Мы только вчера приехали. А чем здесь живут?

– Вопрос по существу. Начнем с меня. Я живу на те статьи, что пишу для разных эмигрантских газет. Их раскупают, потому что я когда-то был депутатом рейхстага. У русских – паспорта Нансена и разрешение на работу. Это была первая волна эмигрантов. Двадцать лет назад. Они теперь кельнеры, повара, массажисты, портье, сапожники, шоферы и тому подобное. Итальянцы тоже в основном устроились; это была вторая волна. Дальше идем мы, немцы. Кое-кто имеет паспорта, очень немногие – разрешение на работу. У некоторых есть деньги, они их тратят очень осторожно. Большинство же ничего не имеет. Работают нелегально, чтобы прокормиться. Продают последнее. Вон тот адвокат живет на переводы, берет переписку на машинке. Молодой человек рядом с ним водит денежных немцев в ночные клубы, получает с этого проценты. Актриса, что сидит напротив, занимается хиромантией и астрологией. Некоторые преподают язык. Некоторые гимнастику. Кое-кто ходит по утрам на рынок таскать корзины. Кое-кто получает пособия в комитете по делам беженцев. Некоторые торгуют, некоторые нищенствуют – а некоторые просто исчезают в один прекрасный день. Вы уже были в комитете?

– Я был, – сказал Керн. – Сегодня утром.

– Ничего не получили?

– Нет.

– Не важно. Надо еще сходить. Пусть Рут сходит в еврейский, а вы в смешанный; я хожу в арийский. – Мариль рассмеялся. – И у нужды есть своя бюрократия. Вас занесли в списки?

– Нет еще.

– Добейтесь этого завтра. Классман вам поможет. Он эксперт в этих делах. Может быть, он даже достанет для Рут разрешение на работу. У нее же есть паспорт.

– У нее есть паспорт, – сказал Керн. – Но он просрочен, и ей пришлось нелегально переходить границу.

– Не важно. Паспорт есть паспорт. Ему цены нет. Классман вам объяснит.

Ивонна принесла картофель и блюдо, на котором лежали три куска телятины. Керн улыбнулся ей. В ответ она широко ухмыльнулась.

– Видите! – сказал Мариль. – Что значит Ивонна! В обычной порции – один кусок мяса. Она принесла еще сверх нормы.

– Большое спасибо, Ивонна, – сказала Рут. – Ивонна ухмыльнулась еще шире и выплыла из столовой.

– Боже правый! – сказал Керн. – Разрешение на работу для Рут. Кажется, ей на это везет. В Швейцарии она уже получала его. Пусть всего на три дня.

– Вы бросили химию, Рут? – спросил Мариль.

– Да. Да и нет. Пока да.

Мариль кивнул.

– Правильно сделали. – Он показал на юношу, сидевшего у окна с книгой в руках. – Этот мальчик два года работал судомойкой в ночном клубе. В Германии он был студентом. Две недели назад он стал французским доктором. Тогда ему стало известно, что здесь нельзя найти места, но есть шансы устроиться в Капштадте. Теперь он изучает английский, чтобы стать английским доктором и уехать в Южную Африку. Такие вещи здесь тоже случаются. Вас это утешает?

– Да.

– И вас, Керн?

– Меня все утешает. А как здесь полиция?

– Довольно терпимо. Надо быть осторожным, но все же полиция здесь не так лютует, как в Швейцарии.

– Это меня утешает! – сказал Керн.

На следующий день утром Керн вместе с Классманом отправился в комитет помощи беженцам, где его занесли в списки. Оттуда они пошли в префектуру.

– Нет никакого смысла вставать на учет, – сказал Классман. – Они вас просто вышлют. Но полезно знать, как обстоят дела. Это не опасно. Полицейские участки, так же как церкви и музеи, самые безопасные для эмигрантов места.

– Это верно! – ответил Керн. – Правда, о музеях я еще не подумал.

Префектура размещалась в нескольких массивных корпусах в глубине большого двора. Через многочисленные арки и двери Классман провел Керна в большой зал, похожий на вокзальный зал ожидания. Вдоль стен шел ряд окошек, за которыми сидели чиновники. В центре стояло несколько скамей без спинок. Несколько сотен людей сидели и стояли в длинных очередях к окошкам.

– Это зал для избранных, – сказал Классман. – Это почти рай. Люди, которых вы видите, имеют разрешение на работу, которое они хотят продлить.

Керн ощутил гнетущую озабоченность и серьезность этого помещения.

– Это и есть рай? – спросил он.

– Да. Смотрите!

Классман показал на женщину, которая отошла от ближайшего к ним окошка. С выражением безумного восторга она смотрела на документ с печатью, который возвратила ей служащая. Потом она подбежала к группе ожидающих людей.

– Четыре недели! – крикнула она сдавленно.

– Четыре недели – это сейчас почти целая жизнь, а?

Керн кивнул.

Перед окном стоял теперь старик.

– Но что же мне делать? – спрашивал он растерянно.

Чиновник быстро ответил что-то по-французски. Керн не понял. Старик прислушался.

– Да, но что же мне делать? – спросил он во второй раз.

Чиновник повторил свое объяснение.

– Следующий, – и он взял бумаги, которые через голову старика протянули ему из очереди.

Старик повернул голову.

– Но я еще не закончил! – сказал он. – Я же не знаю, что мне делать. Куда мне идти? – спросил он чиновника.

Чиновник сказал что-то и занялся бумагами следующего. Старик уцепился за планку, как утопающий за соломинку.

– Что же мне делать, если вы не продлите моего разрешения? – спросил он.

Чиновник больше не обращал на него внимания. Старик повернулся к людям позади него.

– Но что же мне теперь делать?

Перед ним была стена окаменевших, озабоченных, затравленных лиц. Никто не ответил; но никто и не оттолкнул его. Осторожно, стараясь не задеть старика, люди протягивали бумаги в окно через его голову.

Он снова повернулся к чиновнику.

– Кто-то должен же мне сказать, что делать! – тихо повторял он снова и снова. Теперь он только шептал это, пригибаясь под руками, которые как волны двигались к окну над его головой. В его глазах застыл ужас, руки с набухшими запутанными жилами все еще цеплялись за планку перед окном. Потом он замолчал. И вдруг, словно у него кончились силы, он отпустил руки и отошел от окошка. Большие, бесполезные руки болтались на его теле как привязанные, словно их случайно подвесили к плечам, и казалось, что он вдруг ослеп. Он еще не ушел из зала, когда Керн увидел еще одни глаза, с таким же ужасом устремленные в пустоту. Потом перед окном замелькали другие лица, и снова этот ужасный, безнадежный тупой взгляд, устремленный внутрь, как будто нигде больше не было спасения.

– Это и есть рай? – сказал Керн.

– Да, – ответил Классман. – Здесь уже рай. Многие уходят ни с чем; но многим и продлевают документы.

Они прошли через несколько коридоров и попали в помещение, похожее уже не на вокзал, а на зал ожидания четвертого класса. Он был битком набит. Скамей давно уже не хватало, царило настоящее вавилонское столпотворение. Люди стояли и сидели на полу. Керн обратил внимание на крупную темноволосую женщину, которая сидела в углу, прямо на полу, как большая наседка на яйцах. У нее было неподвижное лицо с правильными чертами. Черные волосы были расчесаны на пробор и заплетены в косу. Вокруг нее играли несколько ребятишек. Самого маленького она держала у обнаженной груди. Она сидела невозмутимо посреди этого шума, странно величественная, словно здоровое животное, и видела только своих детей, которые играли у ее колен, как у подножия памятника.

Около нее стояла группа евреев с редкими седыми бородами, в черных сюртуках, с пейсами. Они стояли и ждали с выражением такой непоколебимой покорности, словно они ждали уже сотни лет и знают, что должны ждать еще столько же. На скамье у стены сидела беременная женщина. Около нее – мужчина, который все время нервно потирал руки. Рядом седоволосый старик тихо убеждал в чем-то плачущую женщину. У другой стены прыщавый молодой человек с сигаретой во рту украдкой, как вор, оглядывал красивую элегантную женщину, которая сидела напротив и то снимала, то надевала перчатки. Какой-то горбун делал заметки в блокноте. Несколько румын, пыхтевших, как паровозы. Мужчина, который рассматривал фотографии, прятал их в карман, сразу же вынимал опять, снова рассматривал, снова прятал. Толстая женщина, которая читала итальянскую газету. Молодая девушка, сидевшая совершенно безучастно, целиком погруженная в свою печаль.

– А это люди, которые добились прописки, – сказал Классман. – Или же хотят ее добиться.

– Какие документы нужно для этого иметь?

– У большинства есть паспорта, действительные или уже просроченные. Или они приехали легально с визой.

– Значит, это еще не самое худшее?

– Нет, – сказал Классман.

Керн видел, что среди чиновников были и девушки. Они были хороши собой и одеты с известной претензией: на многих – белые блузки и нарукавники из черного сатина. Ему вдруг показалось странным, что людям за окошками было важно предохранить рукава своих блуз от небольшого загрязнения, в то время как перед ними теснились другие люди, вся жизнь которых тонула в грязи.

– За последние несколько недель здесь в префектуре стало много хуже, – сказал Классман. – Всегда, когда что-то происходит в Германии, соседние страны начинают нервничать, а эмигранты раньше всех ощущают это на своей шкуре. Они – козлы отпущения.

Керн заметил у окошка мужчину с тонким одухотворенным лицом. Кажется, его бумаги были в порядке; девушка в окошке взяла их, спросила что-то и начала писать. Но Керн увидел, как мужчина, ожидавший у окошка, вдруг вспотел. В большом помещении было холодно, на мужчине был только легкий костюм; но пот проступал через все его поры, лицо стало влажным и заблестело, светлые капли поползли по лбу и щекам. Он стоял неподвижно, опершись руками на планку перед окном, в любезной, даже в услужливой позе, готовый дать ответ на любой вопрос, – и его желание исполнялось, – и все же он весь исходил смертным потом, словно его поджаривали на невидимом вертеле бессердечия. Если б он кричал, жаловался, умолял, это было бы не так жутко. Но то, как он стоял, вежливый, светский, владеющий собой, и только его поры не подчинялись его воле, – производило такое впечатление, словно человек утопал в самом себе. Это была мука живой твари, которая, казалось, просачивалась сквозь все плотины, созданные цивилизацией.

Девушка отдала мужчине его бумаги, сопроводив их любезной фразой. Он поблагодарил ее на безупречном мягком французском языке и быстро отошел от окошка. Только у выхода он развернул бумаги, чтобы посмотреть, что там было написано. Он увидел только голубоватую печать и несколько дат, но ему вдруг показалось, что наступил май и в мрачном зале оглушительно запели соловьи свободы.

– Пошли? – спросил Керн.

– Вы насмотрелись?

– Да.

Они направились к выходу. Но их задержала группа жалких евреев, которые окружили их, как стая растрепанных голодных галок.

– Пожалста – помогай, – старший вышел вперед, пытаясь объясниться и делая широкие, какие-то словно падающие, униженные жесты. – Мы не говорить французский – помогай – пожалста – человек – человек.

– Человек – человек, – хором загалдели остальные и замахали своими широкими рукавами. – Человек – человек…

Казалось, это было единственное немецкое слово, которое они знали, потому что они повторяли его беспрерывно и при этом показывали желтоватыми, исхудавшими руками на себя, на свои лбы, свои глаза, свои сердца, продолжая мягко, настойчиво, почти вкрадчиво скандировать: «Человек – человек» – и только старший добавил:

– Тоже – человек. – Он знал еще несколько немецких слов.

– Вы говорите на идиш? – спросил Классман.

– Нет, – ответил Керн. – Ни слова.

– Это евреи, которые говорят только на идиш. Они сидят здесь день за днем и не могут объясниться. Они ищут кого-нибудь, кто помог бы им переводить.

– Идиш, идиш! – старик быстро закивал головой.

– Человек – человек, – жужжал нестройный хор возбужденных людей с выразительными лицами.

– Помогай – помогай. – Старший указал на окошки. – Не умей – говорить – только – человек.

Классман сделал жест сожаления.

– Я не говорю на идиш.

Галки окружили Керна.

– Идиш? Идиш? Человек…

Керн покачал головой. Трепыхание прекратилось. Движение замерло. Старик спросил еще раз, наклонив голову, оцепенев:

– Нет?

Керн снова покачал головой.

– А-а…

Старый еврей поднял руки до высоты груди, концы пальцев соприкоснулись, и ладони образовали маленькую крышу над сердцем. Он стоял, слегка наклонившись вперед, словно прислушиваясь к зову откуда-то издалека. Потом он наклонился и медленно опустил руки.

Керн и Классман вышли из зала. Дойдя до переднего коридора, они услышали доносившуюся сверху громкую музыку. Это был бравурный марш с ликующим барабанным боем и резкими выкриками фанфар.

– Что это? – спросил Керн.

– Радио. Наверху полицейские казармы. Воскресный концерт.

Музыка неслась вниз по лестнице, как сверкающий ручей; она скапливалась в коридоре и разливалась водопадом через широкие входные двери. Она искрилась, захлестывая маленькую бесцветную одинокую фигуру, сгорбившуюся в темноте на нижней ступени лестницы, этот неподвижный черный комок, маленькое возвышение с неспокойными недоуменными глазами. Это был тот старик, что с таким трудом отошел от окошка. Бессильный и жалкий, он сидел в углу, втянув плечи, подняв колени, словно уже не мог встать, а над ним искрилась и ликовала музыка, пестрые, энергичные праздничные каскады, беспощадные и бесконечные, как сама жизнь.

– Пойдемте, – сказал Классман, когда они вышли. – Выпьем кофе.

Они сели за выносной столик перед маленьким бистро. Керну стало легче, когда он выпил горького черного кофе.

– Где же последняя остановка? – спросил он.

– Последняя остановка там, где умирают с голоду в одиночестве, – ответил Классман. – Тюрьмы. Станции метро по ночам. Мосты через Сену.

Керн смотрел на нескончаемый людской поток, который двигался перед столиками бистро. Проходившая мимо девушка с шляпной картонкой в руках улыбнулась ему. На ходу она еще раз обернулась и бросила ему через плечо быстрый взгляд.

– Сколько вам лет? – спросил Классман.

– Двадцать один. Скоро двадцать два.

– Так я и думал. – Классман помешал кофе. – Мой сын вам ровесник.

– Он здесь?

– Нет, – сказал Классман, – он в Германии.

Керн поднял глаза.

– Это плохо, я знаю.

– Не для него.

– Тем лучше.

– Для него было бы хуже оказаться здесь, – сказал Классман.

– Да? – Керн посмотрел на него несколько удивленно.

– Да. Я бы избил его до смерти.

– Что?

– Он донес на меня. Из-за него я должен был уехать.

– О черт! – сказал Керн.

– Я католик, верующий католик. А мальчишка уже несколько лет состоял в этой молодежной организации при партии. Это называется «старая гвардия». Вы, конечно, понимаете, что мне это не нравилось, и я время от времени говорил ему об этом. Парень становился все строптивее. Однажды он заявил мне, ну прямо как унтер-офицер какому-нибудь новобранцу, чтобы я заткнулся, а то мне будет хуже. Угрожал, понимаете ли. Я дал ему пощечину. Он в бешенстве бросился прочь и донес на меня в полицию. Слово в слово передал всю мою брань в адрес партии для занесения в протокол. К счастью, у меня там был знакомый, который предупредил меня по телефону. Мне пришлось немедленно бежать. Через час за мной пришла рота – и во главе был мой сын.

– Здесь не до шуток, – сказал Керн.

Классман кивнул.

– Ему тоже будет не до шуток, если я когда-нибудь вернусь.

– Может быть, к тому времени у него самого будет сын, который донесет на него коммунистам.

Классман посмотрел на Керна удивленно.

– Вы думаете, это так долго продлится?

– Я не знаю. Я не могу себе представить, что когда-нибудь вернусь обратно.

Штайнер прикрепил значок члена национал-социалистической партии к левому лацкану пиджака с внутренней стороны.

– Великолепно, Беер! – сказал он. – Где вы это достали?

Доктор Беер ухмыльнулся:

– От одного пациента. Автомобильная катастрофа недалеко от Муртена. Я наложил ему шину. Сначала он был осторожен и говорил, что в Германии все прекрасно; потом мы распили с ним пару бутылок коньяку, и он начал бранить всю эту лавочку на чем свет стоит и оставил мне на память свой партийный значок. К сожалению, ему пришлось вернуться в Германию.

– Благослови его Бог! – Штайнер взял со стола синюю папку для бумаг и открыл ее. Там лежали бланк со свастикой и несколько пропагандистских листовок. – Я думаю, этого довольно. На это он обязательно клюнет.

Бланк и листовки он получил от Беера, которому они были по каким-то загадочным причинам присланы из Штутгарта много лет назад. Штайнер принял решение и объявил Аммерсу войну. Беер рассказал ему, что случилось с Керном.

– Когда вы уезжаете? – спросил Беер.

– В одиннадцать. До этого я еще занесу вам значок.

– Хорошо. Буду ждать вас с бутылкой «фандана».

Штайнер отправился. Он позвонил у входной двери.

Открыла горничная.

– Я хотел бы видеть господина Аммерса, – сказал он коротко. – Моя фамилия Губер.

Горничная исчезла, потом вернулась.

– По какому делу?

«Ага, – подумал Штайнер, – это заслуга Керна». Он знал, что Керна ни о чем не спрашивали.

– Партийное поручение, – пояснил он кратко.

На этот раз появился сам Аммерс. Он с любопытством уставился на Штайнера. Тот небрежно протянул ему руку.

– Вы – Аммерс?

– Да.

Штайнер отвернул лацкан пиджака и показал свой значок.

– Губер, – заявил он. – Я по партийному делу. Мне надо вас кое о чем спросить.

Аммерс тоже встал по стойке «смирно» и поклонился.

– Пожалуйста, входите, господин… господин…

– Губер. Просто Губер. Вы знаете – уши врага повсюду. Враг не дремлет. Враги повсюду.

– Я знаю! Большая честь для меня, господин Губер.

Штайнер рассчитал верно. Аммерсу и в голову не пришло заподозрить его. Послушание и страх перед гестапо слишком глубоко засели в нем. И даже если бы он что-то заподозрил, в Швейцарии он был бессилен против Штайнера. У Штайнера был австрийский паспорт на имя Губера. Насколько он был связан с немецкой организацией, никто не мог установить точно. Даже немецкое посольство, которое было информировано далеко не обо всех тайных пропагандистских мероприятиях.

Аммерс провел Штайнера в гостиную.

– Садитесь, Аммерс, – сказал Штайнер и сел сам в кресло Аммерса.

Он полистал в папке.

– Вам известно, Аммерс, что в работе за границей мы придерживаемся одного основного принципа: абсолютная тайна.

Аммерс кивнул.

– Этого мы ожидали и от вас. Бесшумной работы. И вот нам стало известно, что из-за какого-то эмигранта вы поднимаете ненужный шум!

Аммерс подскочил на своем стуле.

– Этот негодяй! Он довел меня до болезни, сделал посмешищем, этот мерзавец…

– Посмешищем? – прервал его резко Штайнер. – Публично? Аммерс!

– Не публично, не публично! – Аммерс видел, что совершил ошибку. Он почти заговаривался от возбуждения. – Я хотел сказать, только перед самим собой!

Штайнер просверлил его взглядом.

– Аммерс, – сказал он медленно, – настоящий национал-социалист не бывает посмешищем даже перед самим собой! Что с вами? Неужели демократические бредни проникли в ваше сознание? Посмешище – для нас вообще не существует такого слова! Другие могут быть посмешищем, только не мы, понятно?

– Да, конечно, конечно! – Аммерс провел рукой по лбу. Он уже видел себя в концлагере, куда его посадят, чтобы очистить его сознание. – Это был единственный случай! Я всегда тверд как сталь. Моя верность непоколебима.

Некоторое время Штайнер не прерывал его. Потом резко оборвал на слове:

– Хорошо, Аммерс. Я надеюсь, это больше не повторится. Не беспокойтесь об эмигрантах. Мы рады, что отделались от них.

Аммерс торопливо закивал. Он встал и принес хрустальный графин и две серебряные, позолоченные изнутри, мизерные рюмки на высоких ножках. Штайнер брезгливо наблюдал за этими приготовлениями.

– Что это? – спросил он.

– Коньяк. Я думал, что, может быть, вы хотите немного освежиться…

– Так сервируют коньяк, когда он никуда не годится, Аммерс, – сказал Штайнер несколько снисходительно. – Или для членов общества девственников. Принесите мне простой, не слишком маленький стакан.

– С удовольствием, – Аммерс был в восторге, ему казалось, что лед сломлен.

Штайнер выпил. Коньяк был неплох. Но это не было заслугой Аммерса. В Швейцарии не было плохого коньяка.

Штайнер вынул из кожаной папки синий бланк, взятый у Беера.

– Да, вот еще что, Аммерс. Строго секретно. Вы знаете, что наша пропаганда в Швейцарии все еще не на высоте?

– Да, – подтвердил с готовностью Аммерс. – Я всегда так считал.

– Хорошо, – Штайнер фамильярно подмигнул. – Это должно измениться. Проводится тайная подписка. – Он заглянул в свой бланк. – Мы уже собрали крупные вклады. Но и небольшие пожертвования придутся очень кстати. Этот очаровательный дом – ваша собственность, не так ли?

– Да. Хотя он дважды заложен. Практически он принадлежит банку, – объяснил Аммерс торопливо.

– Заклады для того и существуют, чтобы меньше платить налогов. Член партии, который имеет дом, не какой-нибудь ветрогон. Он и должен держать деньги в банке. На какую сумму вас подписать?

Аммерс колебался.

– Сейчас самый подходящий момент для вас, – сказал Штайнер ободряюще. – Конечно, список фамилий мы пошлем в Берлин. Я думаю, мы подпишем вас на пятьдесят франков.

Аммерс облегченно кивнул. Он рассчитывал минимум на сто франков. Он знал ненасытную жадность партии.

– Разумеется, – быстро согласился он. – Или даже на шестьдесят, – прибавил он.

– Хорошо, значит, шестьдесят. – Штайнер записал. – У вас есть еще имена кроме Хайнца?

– Хайнц, Карл, Госвин – Госвин через одно «с».

– Госвин – редкое имя.

– Да, но чисто немецкое. Старонемецкое. Король Госвин упоминается еще со времен великого переселения народов.

– Верю.

Аммерс положил на стол пятидесятифранковую и десятифранковую банкноты. Штайнер спрятал деньги.

– Расписка исключена, – сказал он. – Вы понимаете почему?

– Разумеется! Секретность! Здесь, в Швейцарии! – Аммерс хитро подмигнул.

– И никакого больше шума, Аммерс! Тайна – половина успеха. Помните об этом!

– Конечно! Я понимаю! Это был лишь несчастный случай.

Запутанными улицами Штайнер возвращался к доктору Бееру. Он ухмылялся. Рак печени! Ах уж этот Керн! Какие у него будут глаза, когда он получит шестьдесят франков после этой карательной экспедиции!

XVII

В дверь постучали. Рут прислушалась. Она была одна. Керн с утра ушел искать работу. Мгновение она колебалась. Потом тихо встала, перешла в комнату Керна и закрыла за собой проходную дверь. Комнаты располагались под углом. Это было удобно на случай облавы. Из каждой комнаты можно было попасть в коридор, оставаясь при этом невидимым для того, кто стоял у другой двери.

Рут бесшумно закрыла за собой дверь, которая вела в коридор из комнаты Керна, и завернула за угол.

Перед ее дверью стоял человек лет сорока. Рут видела его раньше. Он жил в отеле, его звали Брозе. Семь месяцев его больная жена не вставала с постели. Оба жили на маленькое пособие комитета помощи беженцам и на те гроши, которые у них еще оставались. Это не было тайной. В отеле «Верден» все знали обо всех почти все.

– Вы ко мне? – спросила Рут.

– Да. У меня к вам просьба. Вы фрейлейн Голланд, не так ли?

– Да.

– Меня зовут Брозе, я живу этажом ниже, – сказал человек смущенно. – Моя жена лежит больная, а я должен уйти искать работу. Я хотел вас спросить, может быть, у вас есть немного времени… – У Брозе было худое, измученное лицо. Рут знала, что в отеле все убегали от него, как только он появлялся. Он постоянно искал общества для своей жены. – Она очень давно лежит одна, а вы же знаете, как это тяжело – человек легко теряет надежду. Бывают дни… когда ей особенно грустно. Но когда она не одна – ей сразу легче. Я подумал, может быть, вы как-нибудь побеседуете с ней. Моя жена – умная женщина…

Рут как раз училась вязать свитер из легкой кашемировой шерсти; ей сказали, что русский магазин на Елисейских Полях покупает такие вещи, а потом продает втридорога. Она хотела уже отказаться, но эта беспомощная похвала: «Моя жена умная женщина» – решила дело. Ей почему-то стало стыдно.

– Подождите минуточку, – сказала она. – Я возьму кое-какие вещи и пойду с вами.

Она забрала шерсть и образец и спустилась с Брозе вниз. Женщина лежала в маленькой комнате на первом этаже, с окнами на улицу. Лицо Брозе изменилось, как только он вошел в комнату вместе с Рут. Он напряженно улыбался.

– Люси, это фрейлейн Голланд, – сказал он торопливо. – Она хочет побыть с тобой.

Два черных глаза на восковом лице недоверчиво взглянули на Рут.

– Ну, я ухожу, – быстро сказал Брозе. – Я приду вечером. Сегодня обязательно что-нибудь найдется. До свидания.

Он улыбнулся, помахал рукой и закрыл за собой дверь.

– Он вас привел, не правда ли? – спросила бледная женщина после продолжительного молчания.

Сначала Рут хотела солгать, но потом кивнула головой.

– Так я и думала. Спасибо, что вы пришли. Но я могу прекрасно оставаться и одна. Простите, что вас отвлекли от работы. Я могу немного поспать.

– Я не занята, – сказала Рут. – Я как раз учусь вязать. Это можно и здесь. Я взяла с собой вязанье.

– Есть более приятные вещи, чем сидеть с больной, – устало произнесла женщина.

– Конечно. Но это лучше, чем сидеть одной.

– Все это говорят для утешения, – пробормотала женщина. – Я знаю, всегда хотят утешить больную. Скажите прямо, что вам неприятно сидеть с незнакомой, больной, раздражительной женщиной и что вы это делаете только потому, что мой муж уговорил вас.

– Это верно, – ответила Рут. – И я не стараюсь вас утешать. Но я рада, что могу с кем-то поговорить.

– Но вы можете пойти куда-нибудь.

– Я не люблю выходить.

Рут подняла глаза, потому что ответа не последовало. Она увидела, что больная совершенно потеряла самообладание. Она оперлась на локти, не отрываясь смотрела на Рут, и вдруг слезы градом полились у нее из глаз. На секунду ее лицо словно было затоплено слезами.

– Господи, – всхлипывала женщина, – вы это так просто говорите… а я… если бы я хоть раз могла выйти на улицу…

Она откинулась на подушки. Рут встала. Она увидела, как вздрагивают эти серые плечи, она увидела жалкую постель в пыльном послеполуденном свете, а позади – солнечную холодную улицу, дома с маленькими железными балконами и над крышами огромную светящуюся раскаленную бутылку – рекламу аперитива «Дюбонне», которая бессмысленно светилась еще днем, и на мгновение все это показалось ей очень далеким, словно на другой планете.

Женщина перестала плакать. Она медленно приподнялась.

– Вы еще здесь? – спросила она.

– Да.

– Я истерична и нервозна. У меня бывают такие дни. Пожалуйста, не сердитесь.

– Нет. Я просто не подумала, вот и все. – Рут снова села на кровать. Она положила перед собой узор свитера и начала его копировать. Она не смотрела на больную. Она не хотела больше видеть ее растерянное лицо. Ее собственное здоровье казалось ей наглостью.

– Вы неправильно держите спицы, – сказала женщина через некоторое время. – Так вы работаете очень медленно. Это нужно делать иначе. – Она взяла спицы и показала Рут, как надо их держать. Потом взяла у Рут связанный кусок. – Здесь не хватает одной петли, – объяснила она. – Это надо начать снова. Смотрите. – Рут взглянула на нее. Больная улыбнулась. Ее лицо было теперь сосредоточенным и совершенно поглощенным работой. От только что прошедшей вспышки не осталось и следа. Бледные руки работали легко и быстро. – Так, – сказала она увлеченно, – а теперь попробуйте вы.

Брозе вернулся вечером. В комнате было темно. За окном на фоне зеленого, как яблоко, вечернего неба светилась огромная красная бутылка «Дюбонне».

– Люси? – спросил он в темноту.

Женщина на постели повернулась, и Брозе увидел теперь ее лицо. От света рекламы оно казалось слегка порозовевшим – словно произошло чудо и она вдруг выздоровела.

– Ты спала? – спросил он.

– Нет. Я просто лежу.

– Фрейлейн Голланд давно ушла?

– Нет. Несколько минут назад.

– Люси. – Он осторожно сел на край постели.

– Любимый мой. – Она погладила его руку. – Ты что-нибудь нашел?

– Еще нет, но найду обязательно.

Женщина некоторое время лежала молча.

– Я такое бремя для тебя, Отто, – сказала она.

– Как ты можешь так говорить, Люси! Что бы я делал без тебя?

– Ты был бы свободен. Ты мог бы делать что захочешь. Ты мог бы вернуться в Германию и работать.

– Да?

– Да, – сказала она, – разведись со мной. Там это высоко оценят.

– Ариец, который одумался, вспомнил о своей чистой крови и развелся с еврейкой, а? – спросил Брозе.

– Кажется, они это так называют. Ведь они больше ничего против тебя не имеют, Отто.

– Нет, но я имею кое-что против них.

Брозе оперся головой о спинку кровати. Он вспоминал о том, как его шеф пришел к нему в чертежное бюро и долго говорил вокруг да около о тяжелых временах, о его, Брозе, прилежании и как жалко, что он должен его уволить только потому, что его жена – еврейка. Он взял шляпу и ушел. Через восемь дней консьерж его дома, который был одновременно дворником и шпионом, назвал жену Брозе еврейской свиньей, и Брозе в кровь разбил ему физиономию.

Это чуть было не кончилось плохо. На счастье, его адвокат смог уличить консьержа в том, что тот за пивом высказывал антигосударственные мысли; после этого консьерж исчез из дому. Но жена Брозе больше не решалась появиться на улице: она не хотела, чтобы ее оскорбляли школьники в формах гитлерюгенда. Брозе не мог больше устроиться на работу. Тогда они уехали в Париж. В пути жена заболела.

Небо за окном, зеленое, как яблоко, померкло. Стало пыльно и темно.

– Тебе было больно, Люси? – спросил Брозе.

– Не очень. Я только ужасно устала. Как-то внутренне.

Брозе погладил ее волосы. Они отливали медью под светом рекламы «Дюбонне».

– Ты скоро снова сможешь встать.

Женщина медленно повернула голову под его рукой.

– Как это может быть, Отто? У меня никогда такого не было. И это длится уже месяцы.

– Мало ли что. Ничего страшного. У женщин часто что-нибудь бывает.

– Я думаю, я больше никогда не выздоровлю, – вдруг безутешно сказала женщина.

– Ты обязательно выздоровеешь. И очень скоро. Ты только не должна падать духом.

За окном надвигалась на крыши ночь. Брозе сидел тихо, все еще опираясь головой о спинку кровати. Его озабоченное и замученное лицо вдруг стало ясным и спокойным в неверном свете заката.

– Если бы я не была таким бременем для тебя, Отто.

– Я люблю тебя, Люси, – сказал Брозе тихо, не изменив позы.

– Нельзя любить больную жену.

– Больную жену любишь вдвойне. Она сразу и жена и ребенок.

– В том-то и дело! – Голос женщины стал тонким и детским. – Я даже этого не могу! Я даже не жена тебе. Я только обременяю тебя и больше ничего.

– У меня есть твои волосы, – сказал Брозе, – твои чудные волосы! – Он наклонился и поцеловал ее волосы. – У меня есть твои глаза. – Он поцеловал ее глаза. – Твои руки. – Он поцеловал ее руки. – И у меня есть ты. Твоя любовь. Или ты больше не любишь меня? – Его лицо прижалось к ее лицу. – Ты больше не любишь меня? – спрашивал он.

– Отто, – слабо пробормотала она и просунула руку между ним и своей грудью.

– Ты больше не любишь меня? – спрашивал он тихо. – Скажи! Я понимаю, что можно разлюбить мужа, который не умеет заработать на жизнь. Скажи прямо, любимая моя, единственная, – повторял он, всматриваясь в осунувшееся лицо.

Ее слезы вдруг стали легкими, а голос мягким и молодым.

– Ты правда еще любишь меня, Отто? – спросила она с улыбкой, которая разрывала ему сердце.

– Я должен повторять тебе это каждый вечер? Я люблю тебя так, что ревную даже к постели, на которой ты лежишь. Ты вся во мне, в моем сердце, в моей крови. – Он улыбнулся так, чтобы она видела, и наклонился над ней. Он любил ее, она была все, что он имел, – и все-таки, целуя ее, он испытывал необъяснимое отвращение. Он ненавидел себя за это – он знал, чем она больна, и его здоровое тело было просто сильнее его. Но теперь в милосердном теплом отсвете рекламы аперитива вечер казался ему таким, как много лет назад – по ту сторону мрачной власти болезни, – мягким отрадным отблеском, как этот красный свет, отраженный от крыш.

– Люси, – шептал он.

Она прикоснулась влажными губами к его рту. Так она лежала несколько мгновений, позабыв о своем измученном теле, в котором таинственно и бесшумно размножались раковые клетки, медленно разрушая матку и яичники, как разрушаются гаснущие угли, превращаясь в серый бесформенный пепел.

Керн и Рут медленно брели по Елисейским Полям. Сияли витрины, сверкали световые рекламы, в кафе было полно посетителей, и темная, как ворота в небо, Триумфальная арка выделялась на ясном, даже ночью еще серебряном фоне парижского воздуха.

– Взгляни-ка направо! – сказал Керн. – Вон Вазер и Розенфельд.

Перед огромными витринами «Дженерал моторс» стояли двое молодых людей. Одеты они были скверно. Их костюмы обтрепались, и оба были без пальто. Они так возбужденно спорили, что долгое время не замечали стоящих рядом Керна и Рут. Оба были постояльцами отеля «Верден». Вазер был техником и коммунистом; Розенфельд – сыном банкира из Франкфурта, семья которого жила на третьем этаже. Оба были помешаны на автомобилях. Обоим было почти не на что жить.

– Розенфельд! – заклинал Вазер. – Да опомнитесь же хоть на минуту. «Кадиллак» хорош для стариков, я согласен! Но на кой черт вам шестнадцатицилиндровый? Он жрет бензин, как корова – воду, а скорость – та же.

Розенфельд покачал головой. Он как зачарованный не сводил глаз с ярко освещенной витрины, где медленно вращался на укрепленном в полу круглом постаменте огромный черный «Кадиллак».

– Ну и пусть он жрет бензин! – яростно доказывал он. – Хоть бочками. Не в этом дело! Вы только посмотрите, какая это фантастически удобная тачка! Надежная и прочная, как танк!

– Розенфельд, ваши аргументы хороши для страховой конторы, а не для автомобиля! – Вазер указал на соседнюю витрину фирмы «Лансиа».

– Поглядите-ка на это. Вот где стиль и класс! Всего четыре цилиндра, нервная, низкая бестия, но сущая пантера на ходу! На ней, если хотите, можно въехать хоть на вертикальную стенку!

– Я не хочу на вертикальную! Я хочу на коктейль в отель «Ритц»! – невозмутимо возразил Розенфельд.

Вазер пренебрег возражением.

– Вы взгляните, какое изящество! – бредил он. – Так и стелется по земле! Стрела, молния! По мне, так и восемь цилиндров уже перебор. О такой скорости только мечтать!

Розенфельд разразился сардоническим хохотом.

– Да как вы усядетесь в этот детский гроб? Вазер, это автомобиль для лилипутов. Представьте: с вами красивая женщина в длинном вечернем платье, может быть, из золотой парчи или бархата с блестками, в дорогом манто, вы выходите на улицу, из «Максима», декабрь, снег, слякоть, а перед подъездом стоит этот радиоаппарат на колесах – да это просто курам насмех!

Вазер покраснел от обиды.

– Идеи типичного капиталиста! Розенфельд, я вас умоляю! Вы грезите о каком-то паровозе, а не об автомобиле. Что за удовольствие водить такого мамонта? Он годится для коммерции советников! Вы же молодой человек! Если хотите иметь тяжелую машину, то, ради бога, возьмите хоть «Делайе», это все-таки класс, и свои сто шестьдесят он делает запросто!

– «Делайе»? – Розенфельд презрительно шмыгнул носом. – Каждую минуту замасленные свечи, вы это имеете в виду?

– Исключено, если вы умеете прилично водить машину! Ну, берите «Ягуар» или «Проектиль»! Пьянеешь от одного звука мотора! А если так уж приспичило иметь нечто сказочное, то вот вам новый «супертальбот»! Сто восемьдесят километров – играючи! Вот это действительно вещь!

Розенфельд плавился от возмущения.

– «Тальбот»! Нечего сказать, посватали! Да я эту тачку и даром не возьму, у нее в моторе такое давление, что она прямо закипает на ходу! Нет, Вазер, я предпочитаю свой «Кадиллак»!

Он снова повернулся к витрине «Дженерал моторс».

– Вы поглядите, какое качество! Пять лет вам не понадобится даже открывать капот! Только американцы, дорогой Вазер, знают толк в комфорте! Мотор элегантный и бесшумный, вы его вообще не слышите!

– Какого черта, – взорвался Вазер. – А я как раз желаю слышать мотор! Это же музыка, когда такая нервная сволочь срывается с места!

– Ну и покупайте себе трактор! Он еще громче!

Вазер изумленно уставился на Розенфельда.

– Послушайте, – сказал он потом тихо, с усилием овладевая собой, – я предлагаю вам компромисс: возьмите «Мерседес-компрессор»! Он тяжелый, но у него класс! Согласны?

Розенфельд, подумав, отрицательно покачал головой.

– Это не для меня! Напрасно стараетесь! «Кадиллак» – и больше ничего!

И он снова углубился в созерцание черной элегантности огромного автомобиля на вращающемся круге. Вазер в отчаянии огляделся вокруг. При этом он заметил Керна и Рут.

– Послушайте, Керн, – сказал он. – Будь у вас выбор между «Кадиллаком» и «Тальботом», что бы вы взяли? Ведь «Тальбот», так?

Розенфельд обернулся.

– Конечно, «Кадиллак», без всякого сомнения!

Керн ухмыльнулся.

– Я бы удовольствовался даже маленьким «Ситроеном».

– «Ситроен»? – Оба автоэнтузиаста смерили его презрительным взглядом, как какую-то паршивую овцу.

– Или велосипедом, – прибавил Керн.

Двое экспертов многозначительно переглянулись.

– Ах так! – холодно отозвался Розенфельд. – Вы не очень-то разбираетесь в машинах, а?

– И в автоспорте, наверное, тоже не слишком? – несколько брезгливо прибавил Вазер. – Что ж, бывают люди, которых интересуют почтовые марки.

– Меня интересуют, – радостно признался Керн, – особенно без штемпеля.

– Что ж, в таком случае извините! – Розенфельд поднял воротник пиджака. – Идемте, Вазер, нам надо еще посмотреть на той стороне новые модели «Альфа-Ромео» и «Испано».

И оба, примиренные невежественным Керном, такие похожие в своих обтрепанных костюмах, удалились, продолжая спорить о гоночных автомобилях. Времени на это у них было предостаточно, так как денег на ужин не было.

Керн весело поглядел им вслед.

– Человек – это чудо, а, Рут?

Она смеялась.

Керн не нашел работы. Он обращался всюду, но не мог устроиться даже за двадцать франков в день. Через две недели кончились деньги. Рут получала маленькое пособие от еврейского, а Керн – от смешанного еврейско-христианского комитета помощи беженцам; все вместе это составляло около пятидесяти франков в неделю. Керн поговорил с хозяйкой и узнал, что за эти деньги они могут сохранить обе комнаты и получать по утрам немного кофе с хлебом.

Он продал пальто, чемодан и все вещи, которые подарил ему Поцлох. Потом они начали продавать вещи Рут. Кольцо матери, платья и узкий золотой браслет. Они не очень страдали. Они жили в Париже, этого им было достаточно. Они жили надеждой на завтра и чувствовали себя в безопасности. В этом городе, который принял всех эмигрантов столетия, царил дух терпимости; здесь можно было умереть с голоду, но их преследовали только по необходимости, не больше, и это было уже очень много для них.

Однажды в воскресенье, когда вход был бесплатным, Мариль повел их в Лувр.

– Зимой вы должны как-то убивать время, – сказал он. – Проблемы эмигранта – это голод, кров и время, которое он не знает куда девать, потому что ему запрещено работать. Голод и забота о крове – это два смертельных врага, с которыми он должен бороться, но время, много пустого ненужного времени, – это тайный враг, который пожирает его энергию, это ожидание, которое его изматывает, это призрачный страх, который его парализует. Два других нападают с фронта, и он должен защищаться или погибнуть, а время подкрадывается с тыла и разлагает его кровь. Вы молоды. Не сидите в кафе, не пейте, не уставайте. Если будет плохо – идите в большой зал ожидания Парижа – Лувр. Его хорошо отапливают зимой. Лучше страдать в обществе Делакруа, Рембрандта или Ван Гога, чем за бутылкой шнапса под аккомпанемент бессильных жалоб и озлобленности. Это говорю вам я, Мариль, который тоже предпочитает шнапс. Иначе я не читал бы вам нравоучений.

Они бродили по Лувру в сумерках великого искусства, мимо столетий, мимо каменных богов Египта, богинь Греции, цезарей Рима, мимо вавилонских алтарей, персидских ковров, фламандских гобеленов, мимо картин, созданных величайшими сердцами, мимо Рембрандта, Гойи, Греко, Леонардо, Дюрера, по бесконечным залам и коридорам, пока не попали туда, где висели картины импрессионистов.

Они сели на один из диванов, стоявших посредине зала. На стенах светились пейзажи Сезанна, Ван Гога и Моне, танцовщицы Дега, пастельные женские головки Ренуара и красочные сцены Мане. Было тихо, кроме них, в зале не было никого, и постепенно Керну и Рут стало казаться, что они сидят в зачарованной башне, а картины – это окна в далекие миры, в сады глубокой радости, далеких чувств, великих мечтаний, окна в извечный пейзаж души, что лежит по ту сторону произвола, страха и бесправия.

– Эмигранты! – сказал Мариль. – Все они тоже были эмигрантами! Затравленные, осмеянные, часто без крова, голодные, выброшенные из жизни, игнорируемые современниками, они жили и умирали в нужде – но посмотрите, что они создали! Культуру мира! Это я и хотел вам показать. – Он снял очки и тщательно их протер. – Что произвело на вас самое сильное впечатление? – спросил он Рут.

– Мир, – ответила она тотчас.

– Мир. Я думал, вы скажете: красота. Но это верно. Сегодня мир – это красота. Особенно для нас. А что вы скажете, Керн?

– Я не знаю, – сказал Керн. – Я бы продал одну из картин, чтобы нам было на что жить.

– Вы идеалист, – возразил Мариль.

– Я знаю, что это глупо. Но уже зима, и я бы купил пальто Рут.

Керн чувствовал себя довольно глупо, но ему действительно ничто больше не приходило в голову, он все время только об этом и думал.

К своему удивлению, он вдруг почувствовал руку Рут в своей руке. Она посмотрела на него сияющими глазами и крепко прижалась к нему.

Мариль снова надел очки. Потом он оглянулся.

– Человек велик в своих крайностях, – сказал он. – В искусстве, в любви, в глупости, в ненависти, в эгоизме, даже в самопожертвовании, но чего действительно больше всего не хватает миру, так это обыкновенной средней доброты.

Керн и Рут закончили ужин. Он состоял из хлеба и какао. Вот уже неделя, как это было их ежедневным рационом, если не считать чашки кофе с двумя бриошами по утрам, которые Керн выторговал у хозяйки.

– Сегодня у хлеба вкус бифштекса, – сказал Керн. – Вкусного сочного бифштекса с луком.

– Я нахожу, что у него вкус курицы, – возразила Рут. – Молодая жареная курица со свежим зеленым салатом.

– Возможно. Наверное, это с твоей стороны. Отрежь мне оттуда кусочек. Попробую-ка я еще немного жареной курятины.

Рут отрезала толстый кусок от длинного французского батона.

– Прошу, – сказала она. – Это ножка. Или ты предпочитаешь грудку?

Керн рассмеялся.

– Рут, если б у меня не было тебя, я бы сейчас прогневил Бога!

– Я бы без тебя лежала в постели и ревела белугой.

В дверь постучали.

– Брозе, – сказал Керн без особого восторга. – И как раз в момент нежнейших любовных признаний!

– Войдите! – крикнула Рут.

Дверь открылась.

– Нет! – сказал Керн. – Не может быть! Я сплю! – Он встал так осторожно, словно боялся вспугнуть привидение. – Штайнер, – пролепетал он. Привидение ухмыльнулось. – Штайнер! – заорал Керн. – Боже правый, это Штайнер!

– Хорошая память укрепляет дружбу и разрушает любовь, – ответил Штайнер. – Простите, Рут, эту сентенцию, но я только что встретил внизу моего старого знакомого Мариля. А посему – сентенция неизбежна.

– Откуда ты? – спросил Керн. – Прямо из Вены?

– Из Вены. Кружным путем через Муртен.

– Что? – Керн отступил на шаг. – Через Муртен?

Рут смеялась.

– Муртен – место нашего позора, Штайнер. Я там заболела, а этого старого перебежчика схватила полиция. Муртен – свидетель нашего бесславия.

Штайнер ухмылялся во весь рот.

– Поэтому-то я там и был. Я отомстил за вас, дети. – Он извлек бумажник и вынул из него шестьдесят франков. – Прошу. Это четырнадцать долларов, или приблизительно триста пятьдесят французских франков. Подарок Аммерса.

Керн пялился на него, ничего не понимая.

– Аммерс? – сказал он. – Триста пятьдесят франков?

– Я объясню тебе позже, мальчик. Спрячь это. Ну, дайте же на вас поглядеть! – Он оглядел обоих. – Исхудали, щеки ввалились, на ужин какао с водой – и никому ни слова, а?

– Пока держимся, – ответил Керн. – Всегда, когда дело шло к этому, Мариль приглашал нас поесть. Словно у него шестое чувство.

– У него и седьмое есть. Картины. А он не потащил вас после этого в музей? Обычно такова расплата.

– Да. Он показывал нам Сезанна, Ван Гога, Мане, Ренуара и Дега, – сказала Рут.

– Ага. Импрессионисты. Значит, вы с ним обедали. После ужина полагаются Рембрандт, Гойя и Греко. Ну быстро, ребятки, одевайтесь. Рестораны города Парижа ждут нас!

– Мы как раз…

– Вижу! – свирепо перебил Штайнер. – Немедленно одевайтесь! Я утопаю в деньгах.

– А мы уже одеты.

– Ах так! Пальто проданы какому-нибудь единоверцу, который наверняка вас надул.

– Нет, – сказала Рут.

– Дитя, бывают и нечестные евреи! Каким бы святым мучеником ни был ваш народ. Ну, идем! Мы будем решать расовую проблему жареной курятины.

– Ну а теперь рассказывайте, что у вас, – сказал Штайнер, когда они поели.

– Здесь словно заколдовано, – сказал Керн. – Париж не только город туалетной воды, мыла и духов, это город английских булавок, шнурков, кнопок и даже, кажется, икон. Торговля здесь почти совершенно отпадает. Чего я только не пробовал – мыл посуду, таскал корзины с фруктами, торговал игрушками, – но это не дало ничего стоящего. Все это было случайно. Рут две недели работала уборщицей в одном учреждении; потом фирма лопнула, и она вообще ничего не получила. За свитер из кашемировой шерсти ей предложили ровно столько, что ей хватило на шерсть для еще одного свитера. А посему… – Он распахнул пиджак. – А посему я разгуливаю как богатый американец. При отсутствии пальто самое милое дело. Может быть, она и тебе свитер свяжет, Штайнер.

– У меня хватит шерсти еще на один, – сказала Рут. – Правда, она черная. Вы любите черный цвет?

– Еще как! Ведь это цвет нашей жизни. – Штайнер зажег сигарету. – Понятно! Вы продали ваши пальто или заложили?

– Сперва заложили, потом продали.

– Хорошо. Естественная последовательность. Вы уже были в кафе «Морис»?

– Нет. Только в «Эльзасе».

– Прекрасно. Тогда зайдем как-нибудь к «Морису». Там есть Дикман. Он знает все. В том числе и насчет пальто. Я собираюсь спросить его кое о чем поважнее. О Всемирной выставке, которая будет в этом году.

– Всемирная выставка?

– Да, крошка, – сказал Штайнер. – Там должна быть работа. И может быть, не будут особенно спрашивать документы.

– Сколько же времени ты в Париже, Штайнер? Откуда ты все знаешь?

– Четыре дня. До этого я был в Страсбурге. Надо было кое-что уладить. Вас я нашел через Классмана. Встретил его в префектуре. У меня же есть паспорт, ребятки. Через пару дней я переезжаю в «Интернациональ». Мне нравится это название.

Кафе «Морис» было похоже на кафе «Шперлер» в Вене и кафе «Грацио» в Цюрихе. Это была типичная эмигрантская биржа.

Штайнер заказал кофе для Керна и Рут и отошел к пожилому человеку за стойкой. Человек испытующе посмотрел на Керна и Рут и вышел.

– Это Дикман, – сказал Штайнер. – Он знает все. Насчет выставки все верно, Кери. Теперь строятся иностранные павильоны. Их оплачивают иностранные правительства. Частично они присылают рабочих, а для простых вещей, земляных работ и прочего людей нанимают здесь. И здесь-то наш крупный шанс! У нас есть шанс! Поскольку платят иностранные комитеты, французам мало дела до того, кто там работает. Завтра утром мы отправимся туда. Там уже работают многие эмигранты. Мы дешевле, чем французы, – в этом наше преимущество.

Вернулся Дикман. Под мышкой он нес два пальто.

– Я думаю, это подойдет.

– Примерь-ка пальто, – сказал Штайнер Керну. – Сперва ты. Потом Рут. Сопротивление бесполезно.

Пальто подошли точно. У пальто Рут имелся даже потертый маленький меховой воротник.

Дикман слабо улыбнулся.

– У меня глаз, – сказал он.

– Это твои лучшие тряпки, Генрих? – спросил Штайнер.

Дикман взглянул на него несколько обиженно.

– Пальто хорошие. Не новы, ясно. Но это, с мехом, принадлежало даже одной графине… в изгнании, – прибавил он в ответ на взгляд Штайнера. – Настоящий бобер, Йозеф. Не кролик!

– Хорошо. Мы их берем. Я зайду завтра, и мы об этом еще поговорим.

– Незачем. Можешь их взять и так. Мне же нужно еще кое за что рассчитаться.

– Чушь.

– Вовсе нет. Возьми их, и кончено. Я тогда попал в переделку. Господи боже!

– Ну а теперь как дела? – спросил Штайнер.

Дикман пожал плечами.

– Детям и мне хватает. Но отвратительно жить в таких судорогах.

Штайнер засмеялся.

– Не будь сентиментальным, Генрих! Я живу по чужому паспорту, я шулер, бродяга, за мной числятся нанесение физических увечий, сопротивление государственной власти и еще кое-что – и тем не менее у меня чистая совесть.

Дикман кивнул.

– Моя младшая заболела. Грипп. Температура. Но ведь температура у детей – это еще ничего страшного? – Он умоляюще посмотрел на Штайнера.

Тот кивнул головой:

– Быстрый процесс выздоровления, больше ничего.

– Я сегодня пораньше уйду домой.

Штайнер заказал себе один коньяк.

– Крошка, – обратился он к Керну, – тебе тоже?

– Послушай, Штайнер… – начал было Керн.

Штайнер сделал знак кельнеру.

– Молчи! Это рождественские подарки, которые мне ничего не стоят. Вы же видели. Хотите коньяка, Рут? Да?

– Да.

– Новое пальто. Работа в перспективе! – Керн выпил свой коньяк. – Жизнь начинает становиться интересной.

– Не заблуждайся! – усмехнулся Штайнер. – Позже, когда у тебя будет вдоволь работы, время, когда ты не мог работать, покажется тебе самым интересным в твоей жизни. Чудесные истории для внуков, которые будут играть у тебя на коленях. Тогда, в Париже…

Мимо прошел Дикман. Он устало попрощался и пошел к выходу.

– Был когда-то бургомистром от социал-демократов. – Штайнер посмотрел ему вслед. – Пятеро детей. Жена умерла. Хороший нищий. С достоинством. Все знает. Пожалуй, слишком нежная душа, с социал-демократами это случается. Поэтому они такие плохие политики.

Кафе начало наполняться. Те, кто спал здесь по ночам, старались занять угловые места. Штайнер допил свой коньяк.

– Хозяин здесь великолепный. Позволяет спать всем, кто найдет место. Бесплатно. Или за чашку кофе. Если бы не было таких забегаловок, кое-кому пришлось бы туго. – Он встал. – Пошли, ребятки.

Они вышли. Было ветрено и холодно. Рут подняла бобровый воротник своего нового пальто и поплотнее закуталась. Она улыбнулась Штайнеру. Тот кивнул.

– Тепло, маленькая Рут! Все на свете зависит только от капли тепла.

Мимо них проковыляла старая цветочница. Штайнер подозвал ее.

– Фиалки, – прохрипела она. – Свежие фиалки с Ривьеры.

– Что за город! Фиалки в декабре, прямо на улице! – Штайнер взял букетик и протянул его Рут. – Фиолетовое счастье! Бесполезное цветение! Бесполезные вещи! Впрочем, они дают больше всего тепла! – Он подмигнул Керну. – Жизненный урок, как сказал бы Мариль.

XVIII

Они сидели в столовой Всемирной выставки. Был день зарплаты. Керн разложил тонкие бумажки вокруг своей тарелки.

– Двести семьдесят франков, – сказал он. – Заработано за одну неделю! И уже в третий раз! Просто сказка.

Некоторое время Мариль насмешливо глядел на него, потом поднял свой стакан и сказал, адресуясь к Штайнеру:

– Выпьем за отвращение к бумаге, дорогой Губер! Поразительно, какую власть она приобрела над людьми. Наши первобытные предки дрожали перед громом и молнией, перед тиграми и землетрясением, наши средневековые предки боялись мечей, разбойников, оспы и бога, мы же дрожим перед листком бумаги, будь то денежный банкнот или паспорт. Неандертальца убивали дубиной, римлянина – мечом, средневекового человека уносила чума, а нас можно прихлопнуть насмерть просто листком бумаги.

– Или воскресить, – заключил Керн, рассматривая ассигнации французского государственного банка, разложенные вокруг его тарелки.

Мариль покосился на него.

– Что ты скажешь об этом мальчике? – спросил он Штайнера. – Взрослеет, а?

– Еще как! Он расцветает под суровым ветром чужбины. И даже сыплет остротами.

– Я знавал его еще ребенком, – сказал Мариль. – Нежным и беззащитным. Месяца два тому назад.

Штайнер усмехнулся.

– Он живет в неустойчивом веке, когда легко погибают, но и быстро взрослеют.

Мариль глотнул легкого красного вина.

– Неустойчивый век, – повторил он. – Великий сдвиг, Людвиг Керн, юный вандал эпохи второго переселения народов.

– Неверно, – отозвался Керн. – Я юный полуеврей эпохи второго исхода из Египта!

Мариль с укором посмотрел на Штайнера.

– Твой ученик, Губер, – сказал он.

– Нет, склонность к афоризмам у него от тебя, Мариль. Впрочем, регулярный заработок развивает чувство юмора у любого человека. Да здравствует возвращение блудных сыновей в лоно зарплаты! – Штайнер повернулся к Керну. – Спрячь деньги в карман, крошка, а то разлетятся. Деньги не любят света.

– Я отдам их тебе, – сказал Керн. – Тут-то они и разлетятся. Я и так должен тебе много больше.

– Брось! Я еще не настолько богат, чтобы отбирать у людей деньги.

Керн взглянул на него. Потом спрятал банкноты в карман.

– До которого часу сегодня открыты магазины? – спросил он.

– Зачем тебе?

– Ведь сегодня же Новый год.

– До семи, Керн, – сказал Мариль.

– Хотите купить спиртного к ужину? Оно дешевле здесь, в столовой. Великолепный ром с Мартиники.

– Нет, не спиртного.

– Ага! Кажется, в последний день года вы решили вернуться на стезю мещанской сентиментальности?

– В этом роде. – Керн встал. – Я собираюсь к Соломону Леви. Может быть, и он сегодня в сентиментальном настроении и немного спустит цены.

– В неустойчивые времена цены поднимаются, – возразил Мариль.

– Но вы не пасуйте, Керн! Привычка – ничто, главное – импульс! Обделывайте ваши делишки, но не забудьте, что в восемь состоится ужин ветеранов эмиграции у мамаши Марго!

Соломон Леви был шустрым, похожим на хорька человечком с редкой козлиной бородкой. Он обитал в темном сводчатом подвале среди часов, музыкальных инструментов, потертых ковров, картин, гипсовых гномов, фарфоровых зверей и разной утвари. В витрине были беспорядочно нагромождены дешевые подделки, искусственные жемчуга, старинные украшения, оправленные в серебро, карманные часы и старые монеты.

Леви сразу узнал Керна. Память у него была не хуже бухгалтерской книги, что не раз помогало ему в делах.

– Что у вас? – спросил он, сразу переходя в наступление, так как ничуть не сомневался, что Керн опять хочет что-то продать. – Вы выбрали неудачное время!

– Почему? То кольцо уже продано?

– Продано, продано! – захныкал Леви. – Вы сказали «продано», если я не ослышался? Или я ослышался?

– Нет.

– Молодой человек, – продолжал Леви речитативом, – вы что, не читаете газет? Или вы живете на Луне и не знаете, что делается на свете? Продано! Продать такой старый хлам? Как это вы великолепно сказали, прямо как Ротшильд. А вы знаете, что это такое, продать? – Он сделал театральную паузу, а потом патетически объяснил: – Это значит, что к вам приходит посторонний человек и что-то хочет иметь и вытаскивает из кармана кошелек, – Леви вытащил из кармана портмоне, – открывает его, – Леви открыл портмоне, – и вынимает чистую звонкую монету, – он извлек десятифранковую купюру, – выкладывает ее, – он разгладил купюру, лежавшую на столе, – и потом, самое главное, – голос Леви вскарабкался вверх до фальцета, – расстается с ней навсегда!

Леви спрятал деньги обратно.

– А за что? За какой-нибудь дрек, какую-нибудь вещь! Чистую, звонкую монету! Чтобы я так смеялся! Только сумасшедшие и гои делают такое. Или я, несчастный, с моей страстью к делу. Ну, так что у вас на этот раз? Много я не могу дать. Да, месяц назад – тогда было еще золотое время.

– Я ничего не хочу продавать, господин Леви. Я хотел бы вернуть кольцо.

– Что? – Леви на мгновение раскрыл рот, как голодная овсянка в гнезде. Гнездом была борода. – А, я уже понимаю, вы хотите обменять. Нет, молодой человек. Неделю назад я имел неприятности, часы, понимаете ли, они, конечно, не шли, но часы – это, в конце концов, часы, так я их обменял на бронзовую чернильницу и авторучку с золотым пером. Так что вам сказать? Меня так и надули, старого доверчивого идиота, – ручка не пишет. Конечно, часы тоже идут только четверть часа. Но это же разные вещи. Часы это часы, а пустая авторучка, что вы себе об этом думаете? Это же кошмар, это все равно что ничего. Так что вы хотите менять?

– Ничего, господин Леви. Я сказал, я хочу купить. Купить.

– На деньги?

– Да, на деньги.

– Ага. Я уже знаю! Какие-нибудь венгерские, или румынские, или обесцененные австрийские деньги, или инфляционные бумажки, конечно, а потом не знаешь, что с ними делать! Только недавно приходил один такой фрукт с ватной бородой как у Карла Великого…

Керн вынул стофранковый билет и положил на стол бумажник. Леви издал тихий протяжный свист.

– Вы при деньгах? Первый раз такое вижу! Молодой человек, полиция…

– Заработано! – сказал Керн. – Честным трудом. Ну, так где же кольцо?

– Минуточку! – Леви умчался и вернулся с кольцом матери Рут. Он протер его рукавом, осторожно дунул на него, еще раз протер, а затем положил на кусочек бархата, словно это был бриллиант в двадцать каратов.

– Таки прекрасная вещь, – сказал он благоговейно, – таки настоящая редкость!

– Господин Леви, – сказал Керн. – Вы тогда дали мне за кольцо сто пятьдесят франков. Если я вам верну сто восемьдесят, вы получаете двадцать процентов прибыли. Это хорошее предложение, а?

Леви не слушал.

– Можно влюбиться в такую вещь, – грезил он в упоении. – Не какая-нибудь современная дешевка. Товар. Настоящий товар! Я собирался оставить это себе. У меня есть такая маленькая коллекция, частная, лично для меня!

Керн отсчитал сто восемьдесят франков и положил на стол.

– Деньги, – сказал Леви с презрением, – что значат деньги в наше время? При такой инфляции! Ценные вещи – это да! Такое вот колечко – это же радость, и оно еще дорожает. Это же радость вдвойне! Золото как раз подорожало, – рассуждал он. – Четыреста франков было бы дешево за такую прекрасную вещь. За него можно просить любительскую цену!

Керн испугался.

– Господин Леви!

– Я – человек, – сказал Леви решительно, – я расстанусь с ним. Я хочу доставить вам радость. Я не собираюсь на нем зарабатывать, ведь сегодня Новый год! Триста франков – и кончено, отрываю от сердца.

– Это же двойная цена! – сказал Керн возмущенно.

– Двойная цена! Вы не знаете, что говорите. Что значит – двойная? Двойная цена – это полцены, говорил когда-то рабби Михаэль фон Говородка. Вы уже когда-нибудь слыхивали о накладных расходах, молодой человек? Это все стоит денег и денег! Налоги, жилищная плата, уголь, пожертвования, убытки! Для вас это ничего, а для меня это ужасно! Не каждый день попадается такое колечко!

– Я же эмигрант, у меня же ни черта нет…

Леви отмахнулся.

– А кто не эмигрант? Тот, кто покупает, всегда богаче того, кто вынужден продавать. Ну, так кто же из нас двоих хочет покупать?

– Двести франков, – сказал Керн, – это последняя цена.

Леви взял кольцо, подул на него и унес. Керн спрятал деньги и пошел к двери. Когда он ее открыл, Леви крикнул ему вслед:

– Двести пятьдесят, ибо вы молоды, а я имею доброе сердце!

– Двести, – откликнулся Керн, не отходя от двери.

– Шолом алейхем! – попрощался Леви.

– Двести двадцать.

– Двести двадцать пять, честно и благородно, ибо мне завтра платить за квартиру.

Керн вернулся и выложил деньги.

Леви запаковал кольцо в маленькую картонную коробочку.

– Футлярчик вы имеете бесплатно, – сказал он, – и эту красивую голубую вату тоже. Вы меня разорили.

– Пятьдесят процентов, – прорычал Керн. – Кровопийца!

Последнее замечание Леви не пожелал принять к сведению.

– Поверьте мне, – возразил он вполне чистосердечно, – на рю де ля Пэ у Картье такое колечко стоит шестьсот. Цена ему триста пятьдесят. На этот раз все точно.

Керн вернулся в отель.

– Рут, – сказал он, входя. – Нам начинает здорово везти! Смотри! Последний из могикан вернулся домой.

Рут открыла футляр и заглянула внутрь.

– Людвиг… – сказала она.

– Бесполезные вещи, больше ничего! – смущенно пробормотал Керн. – Как это сказал Штайнер? Согревают больше всего. Мне тоже захотелось разок попробовать. Ну, надень его! Сегодня мы все вместе ужинаем в ресторане, как настоящие рабочие с получки!

Было десять часов вечера. Штайнер, Мариль, Рут и Керн сидели у «Мамаши Марго». Официанты начали сдвигать стулья и огромными щетками подметать пол, сбрызгивая его водой.

Кошка, сидевшая на кассе, потянулась и спрыгнула вниз. Хозяйка дремала, закутавшись в вязаную кофту. Лишь время от времени она приоткрывала бдительное око.

– Кажется, нас собираются отсюда выставить, – сказал Штайнер и сделал знак официанту. – Да и пора. Нам надо к Эдит Розенфельд. Сегодня приехал папаша Мориц.

– Папаша Мориц? – спросила Рут. – Кто это?

– Папаша Мориц – это старейшина эмигрантов, – ответил Штайнер. – Ему семьдесят пять, маленькая Рут. Знает все границы, все города, все отели, все пансионаты и частные квартиры, где можно жить без прописки, а также тюрьмы пяти цивилизованных государств. Его зовут Мориц Розенталь, и он происходит из Годесберга на Рейне.

– Тогда я его знаю, – сказал Керн. – Я один раз переходил с ним границу из Чехословакии в Австрию.

– А я из Швейцарии в Италию, – сказал Мариль.

Официант принес счет.

– Я тоже сделал с ним парочку границ, – сказал Штайнер.

– Найдется у вас бутылка коньяка на вынос? – обратился он к официанту. – Скажем, «Курвуазье»? Конечно, по вашей цене.

– Минутку. Я спрошу хозяйку. – Официант подошел к дремлющей вязаной кофте. Она открыла один глаз и кивнула. Официант снял с полки бутылку и подал ее Штайнеру, тот сунул ее в боковой карман.

В этот момент наружная дверь отворилась, и на пороге возникла какая-то призрачная фигура. Хозяйка зевнула, прикрыла рот и открыла оба глаза.

Официанты недовольно уставились на вошедшего. Человек молча, как лунатик, направился через всю комнату к большой жаровне, где над углем поворачивались на вертеле несколько жареных кур. Человек смотрел на кур так, словно просвечивал их рентгеном.

– Сколько стоит вот эта? – спросил он официанта.

– Двадцать шесть франков.

– А эта?

– Двадцать шесть франков.

– Они все по двадцать шесть франков?

– Да.

– Почему же вы сразу не сказали?

– Потому что вы об этом не спрашивали.

Человек поднял глаза. Сквозь его лунатизм на мгновение прорвалась здоровая злоба. Потом он указал на самую большую курицу.

– Дайте мне эту!

Керн толкнул Штайнера. Штайнер внимательно вгляделся. Его губы вздрогнули от смеха.

– С салатом, с рисом, с жареным картофелем? – спросил официант.

– С ничем. С вилкой и ножом. Давайте ее сюда.

– Пулярка, – прошептал Керн. – Старый Пулярка, ей-богу!

Штайнер кивнул.

– Это он! Пулярка из венской тюрьмы.

Человек уселся за стол. Он вынул зеленый бумажник и пересчитал деньги. Потом спрятал его обратно и торжественно повязал салфетку. Перед ним возлежала жареная курица. Человек поднял руки, словно священник для благословения. Он весь сиял от блаженного предвкушения. Потом он переложил курицу с блюда на свою тарелку.

– Не будем ему мешать, – тихо усмехнулся Штайнер. – Она ему нелегко досталась, эта курица.

– Я предлагаю немедленно удрать! – ответил Керн. – Я встречался с ним дважды. Оба раза в тюрьме. И каждый раз его арестовывали в тот самый момент, когда он собирался съесть жареную курицу. Значит, через секунду сюда явится полиция!

Штайнер рассмеялся.

– Тогда пошли! Лучше встретить Новый год в кругу обиженных судьбой, чем в полицейском участке префектуры.

Они встали. У двери они еще раз оглянулись. Пулярка как раз ободрал хрустящую коричневую ножку курицы, посмотрел на нее, как пилигрим на гроб Господень, и сперва благоговейно, потом решительно, с выражением невероятной прожорливости вонзил в нее зубы.

Эдит Розенфельд была изящная седая женщина шестидесяти шести лет. Два года назад она приехала в Париж с семью детьми. Шестерых она пристроила. Старший сын уехал врачом на китайскую войну; старшая дочь, филолог, получившая образование в Бонне, получила через комитет помощи беженцам место горничной в Шотландии; второй сын сдал экстерном государственные экзамены на юридическом факультете, и так как он не нашел практики, то стал кельнером в отеле «Карлтон» в Каннах; третий сын завербовался в Иностранный легион; четвертый уехал в Боливию; вторая дочь работала на апельсиновых плантациях в Палестине. Остался только самый младший сын. Комитет помощи беженцам обещал достать для него место шофера в Мексике. Квартира Эдит Розенфельд состояла из двух комнат – большой, где жила она, и маленькой, где жил ее младший сын, фанатичный автомобилист Макс Розенфельд. К тому времени, когда пришли Мариль, Штайнер, Керн и Рут, в двух комнатах собралось около двадцати человек – все эмигранты из Германии, некоторые имели разрешение на работу, некоторые – не имели. Те, кто мог себе это позволить, захватили вина. Почти все принесли дешевый французский портвейн. Штайнер и Мариль со своим коньяком оказались гвоздем программы. Они щедро наливали из бутылки, чтобы избежать излишней сентиментальности.

Мориц Розенталь появился в одиннадцать часов. Керн едва узнал его. За один год он, казалось, постарел на десять лет. Его лицо было желтым, без кровинки, он шел, с усилием опираясь на палку из черного дерева со старомодным набалдашником слоновой кости.

– Эдит, дорогая моя, – сказал он. – Вот я и вернулся. Я не мог прийти раньше. Очень устал.

Он наклонился, чтобы поцеловать ей руку. Это ему не удалось. Эдит Розенфельд встала. Она была легкая, как птица. Она взяла его за руку и поцеловала в щеку.

– Мне кажется, я старею, – сказал Мориц Розенталь. – Я не могу больше поцеловать тебе руку. А ты бесстрашно целуешь меня в щеку. Да, было бы мне сейчас семьдесят!

Эдит Розенфельд взглянула на него и улыбнулась. Она не хотела показать ему, как ее ужаснул его вид. И Мориц Розенталь не показал ей, что он понял, как она ужаснулась. Он был спокоен и ровен, он приехал в Париж, чтобы умереть. Он оглянулся.

– Знакомые лица, – сказал он. – Те, кому нет места на земле, места под солнцем, всегда встречаются вновь. Странное дело! Штайнер, где мы виделись с вами в последний раз? В Вене, разумеется! И Мариль! Бриссаго и позднее Локарно, полицейский участок, не так ли? А вот Классман здесь, наш Шерлок Холмс из Цюриха! Да, память еще мне не изменяет. И Вазер! Брозе! И Керн из Чехии! Мейер, друг карабинеров в Палланце! Господи, дети, где оно, доброе старое время? Теперь не то. Ноги отказывают.

Он медленно сел.

– Откуда вы теперь, папаша Мориц? – спросил Штайнер.

– Из Базеля. Дети, говорю вам: избегайте Эльзаса! Будьте осторожны в Страсбурге и бегите из Кольмара! Атмосфера каторги! Матиас Грюнвальд и Изенхаймерский алтарь ничему не в силах помочь. Три месяца тюрьмы за нелегальный переход границы; всякий другой суд дает самое большее две недели. За повторный переход – шесть месяцев. А тюрьмы – прямо каторги. Итак, избегайте Кольмара и Эльзаса, дети. Идите через Женеву.

– А как теперь в Италии?

Мориц Розенталь взял стакан портвейна, который подала ему Эдит Розенфельд. Его руки сильно дрожали, когда он поднимал его. Он застыдился и снова поставил его.

– В Италии полно немецких агентов, – сказал он. – Нам там нечего делать.

– А Австрия? – спросил Вазер.

– Австрия и Чехословакия – мышеловки. Франция – единственная страна, которая осталась для нас в Европе. Постарайтесь остаться здесь.

– Ты слышал что-нибудь о Мери Альтман, Мориц? – спросила спустя некоторое время Эдит Розенфельд. – Последний раз она была в Милане.

– Да. Она теперь работает горничной в Амстердаме. Ее дети в эмигрантском приюте в Швейцарии. Кажется, в Локарно. Муж ее в Бразилии.

– Ты говорил с ней?

– Да, незадолго перед отъездом в Цюрих. Она была вне себя от счастья, что всех пристроила.

– Вы что-нибудь знаете о Йозефе Фесслере? – спросил Классман. – Он ожидал в Цюрихе разрешения на работу.

– Фесслер застрелил свою жену и застрелился сам, – ответил Мориц Розенталь так спокойно, словно рассказывал о чем-то вроде пчеловодства. Он не смотрел на Классмана. Он смотрел на дверь. Классман не отвечал. И никто из остальных тоже. На мгновение стало тихо. Каждый делал вид, что ничего не слышал.

– Вы не встречали где-нибудь Йозефа Фридмана? – спросил Брозе.

– Нет, но я знаю, что он в тюрьме, в Зальцбурге. Его брат вернулся в Германию. Говорят, он теперь в исправительном концлагере.

Мориц Розенталь взял стакан двумя руками, осторожно, как кубок, и медленно выпил.

– А что поделывает министр Альтхоф? – спросил Мариль.

– У него все блестяще. Он стал шофером такси в Цюрихе. Прописка и разрешение на работу.

– Еще бы! – сказал коммунист Вазер.

– А Бернштейн?

– Бернштейн в Австралии. Его отец в Восточной Африке. Максу Мэю особенно повезло: он стал ассистентом зубного врача в Бомбее. Конечно, нелегально, но его кормят. Левенштейн сдал адвокатский экзамен по английскому праву, и теперь он адвокат в Палестине. Актер Хаксдорф играет в Государственном театре в Цюрихе. Шторм повесился. Ты знала в Берлине советника Биндера?

– Да.

– Он развелся. Из-за карьеры. Он был женат на некой Оппенгеймер. Жена отравилась с двумя детьми.

Мориц Розенталь немного подумал.

– Это почти все, что я знаю. Остальные где-то блуждают, как всегда. Их стало только намного больше.

Мариль налил себе коньяку. Для этого он использовал стакан с надписью «Лионский вокзал». Это было воспоминание о первом аресте, и он таскал его повсюду с собой. Мариль одним глотком осушил стакан.

– Подробная хроника! – заявил он. – Да здравствует уничтожение индивида! У древних греков мышление было достоинством. Потом оно стало счастьем. Позднее превратилось в болезнь. В наши дни это преступление. История культуры – это история страданий тех, кто ее создавал.

Штайнер усмехнулся ему. Мариль ответил такой же усмешкой. В то же мгновение на улице начали звонить колокола. Штайнер вгляделся в лица окружающих – много маленьких судеб, которые согнал сюда ветер истории, – и поднял стакан.

– Папаша Мориц! – сказал он. – Король изгнанников, последний потомок Агасфера, вечный эмигрант! Черт знает, что принесет нам этот год. Да здравствует подземная бригада! Пока мы живем, ничего не потеряно!

Мориц Розенталь кивнул. Он чокнулся со Штайнером и выпил. В глубине комнаты кто-то засмеялся. Потом стало тихо. Все смотрели друг на друга так, словно их поймали за каким-то запрещенным занятием. С улицы донеслись крики. Захлопал фейерверк. Мимо с гудками пронеслись такси. На балконе дома напротив маленький человек в жилетке без пиджака зажег зеленый бенгальский огонь. Весь фасад вспыхнул. Зеленый свет проник в комнату Эдит Розенфельд и сделал ее нереальной – словно это был не номер парижского отеля, а каюта затонувшего корабля, глубоко под водой.

Актриса Барбара Клейн сидела за столиком в углу катакомбы. Было поздно, и только две электрические лампочки еще горели над проходными дверями. Она сидела в кресле около кадки с пальмой, и, когда откидывалась назад, листья пальмы вцеплялись ей в волосы, как чьи-то скрюченные пальцы. Она каждый раз ощущала это и вздрагивала, но у нее не было больше сил встать и пересесть на другое место.

Из кухни доносился звон посуды и жалобный звук аккордеона – играло радио. «Тулуза, – думала Барбара Клейн. – Радиостанция Тулуза. Я не хочу больше жить. Станция Тулуза. Что все они знают о том, как можно устать. Я не пьяна, – думала она. – Просто мои мысли уже стали медленней. Как мухи зимой, когда приближается смерть. Смерть вырастает во мне, как дерево. Она вырастает, как дерево, из замерзающих жил. Кто-то принес мне стакан коньяка. Тот, которого они называют Мариль, или тот, другой, который потом ушел. Чтобы я согрелась. Но мне даже не холодно. Я только больше не ощущаю себя».

Она сидела и смотрела через стеклянную дверь, как кто-то приближается к ней. Он подходил все ближе, и она различала его все яснее; но между ними все еще оставалась стеклянная дверь. Теперь она его узнала; он сидел рядом с ней в номере Эдит Розенфельд. У него были робкое неразличимое лицо с большими стеклами очков и искаженным ртом и неспокойные руки – и он хромал, а теперь он прохромал сквозь стекло, и оно снова захлопнулось за ним мягко и пронзительно, как жидкое стеклянное желе. Он долго о чем-то говорил, пока она начала понимать. Она видела, как он ушел, хромая, словно плывя, и видела, как он вернулся и сел рядом, и она пила то, что он принес, и не чувствовала, что это было. У нее слегка шумело в ушах, в ушах звучали голоса, слова, ненужные, бессмысленные слова откуда-то издалека, с другого берега.

И горячий, неспокойный, весь в красных пятнах человек, который сидел перед ней, вдруг исчез, и было только что-то жалкое, шевелящееся, что-то забитое, измученное, были только затравленные, умоляющие глаза, какое-то животное, запертое в это одиночество из стекла, станции Тулузы и чужой ночи.

– Да, – сказала она, – да.

Ей хотелось, чтобы он ушел и оставил ее одну, только на мгновение, на несколько минут из той долгой вечности, которая лежала перед ней, но он уже встал и стоял перед ней, потом наклонился, взял ее за руку, поднял ее и повел, и она пошла вброд через стеклянный ил, по мягким лестницам, которые ступенями, словно зубами, ловили ее ноги.

Она сидела на постели. У нее было такое чувство, что она никогда больше не сможет встать. Мысли распадались. Это не было больно. Это было бесшумное падение. Так падают в тишине осенних ночей перезрелые плоды с неподвижного дерева. Она наклонилась вперед, посмотрела на стертый половичок, словно эти плоды должны были лежать внизу, а потом подняла голову, и кто-то посмотрел на нее.

Это были незнакомые глаза под мягкими волосами, худое незнакомое лицо, наклонившееся вперед, словно маска, и еще было холодное отвращение, и дрожь, и пробуждение от далекого сна, и она увидела, что это ее лицо смотрело на нее из зеркала.

Она пошевелилась. И тогда она заметила мужчину, который стоял на коленях у ее постели в странно смешной позе и держал ее за руку. Она отняла руки.

– Что вам угодно? – спросила она резко. – Что вы от меня хотите?

Мужчина оторопело взглянул на нее.

– Но вы же мне… вы же сказали, что я могу идти с вами…

Она уже снова обессилела.

– Нет, – сказала она. – Нет…

И снова зазвучали слова. Слова несчастья, и жалоб, и одиночества, и страданий, слишком большие слова, но разве есть маленькие слова для того ничтожного, что разрывает и истирает нас? И что ему надо завтра уезжать, и что с ним никогда не было женщины, а только страх, и увечье, которое парализует его и делает его трусливым и смешным, сломанная нога, всего только нога, и отчаяние и надежда, как раз сегодня ночью, ведь она все время смотрела на него, и он подумал…

Она смотрела на него. Она не помнила этого. Она только знала, что это ее комната, и она никогда больше не выйдет из нее, и что все прочее было мелким и туманным.

– Это значило бы для меня новую жизнь! – шептал мужчина у ее колен. – Все бы изменилось для меня, поймите же! Не чувствовать себя больше отверженным…

Она ничего не понимала. Она снова посмотрела в зеркало. Барбара Клейн, актриса, двадцати восьми лет, не тронутая никем, сберегавшая себя всю жизнь для мечты, которая никогда не осуществится, без надежды, у последней черты.

Она осторожно встала. Она не отрывала глаз от отражения в зеркале. Посмотрела на него, улыбнулась, и на мгновение в нем промелькнуло что-то вроде иронии и жуткой насмешки.

– Да, – сказала она устало. – Да, хорошо.

Мужчина замолк. Он, почти не веря, глядел на нее.

Она не обращала внимания. Все вдруг стало слишком тяжелым. Платье сжимало, как броня. Она сбросила его, уронила свое тяжелое худое тело, сбросила тяжелые туфли, и постель вырастала, становясь огромной и принимая ее в свои объятья, как мягкая белая могила… Она услышала щелчок выключателя и шорох одежды. С трудом открыла глаза. Было темно.

– Свет! – сказала она в подушки. – Свет должен гореть!

– Минуту! Пожалуйста, еще одно мгновение! – Голос мужчины был смущенным и торопливым. – Еще только… пожалуйста, поймите…

– Свет должен гореть, – повторила она.

– Да, конечно, сейчас, только…

– Потом будет так долго темно, – пробормотала она.

– Да-да, конечно – ночи зимой такие долгие.

Она услышала звук выключателя. На ее закрытых веках снова был свет, мягкие красные сумерки. Потом она ощутила другое тело. На одну секунду все в ней сжалось – потом ослабло. «Это пройдет, – думала она, – как проходит все…»

Она медленно открыла глаза. Перед ее кроватью стоял человек, которого она не знала. У нее было воспоминание о чем-то неспокойном, жалком, дрожащем – но сейчас она увидела перед собой горячее открытое лицо, вспыхивающее нежностью и счастьем. Мгновение она смотрела на него.

– Вы должны теперь уйти, – сказала она потом. – Пожалуйста, уходите…

Мужчина сделал какое-то движение. Потом снова потекли слова, быстрые, горячие слова. Сначала она ничего не поняла. Он говорил слишком быстро, а она была слишком выключена. Ей только хотелось, чтобы он ушел. Потом она понемногу поняла, что он был в отчаянии, что он был конченый человек и что теперь этого больше нет. И что он снова обрел силы, как раз теперь, когда его высылают из Франции…

Она кивнула. Пусть он замолчит.

– Пожалуйста, – сказала она.

Он умолк.

– Вы должны теперь уйти, – сказала она.

– Да.

Она лежала под одеялом совсем разбитая. Ее глаза следили за мужчиной, который шел к двери. Это последний человек, которого она видит. Она лежала совсем тихо, странно успокоившаяся, словно все это ее больше не касалось.

Мужчина остановился в нерешительности. Несколько мгновений он ждал. Он ждал и медлил. Потом повернулся к ней.

– Скажи мне еще что-нибудь, – сказал он. – Ты это… сделала просто так… скорее из жалости… или…

Она взглянула на него. Последний человек. Последняя капля жизни.

– Нет, – сказала она с большим напряжением.

– Не из жалости?

– Нет.

Мужчина у двери замер. Он ждал, потеряв дыхание.

– Что? – спросил он так тихо, словно боялся упасть. Она все еще смотрела на него. Она была очень спокойна. Последняя капля жизни.

– Люблю, – сказала она.

Мужчина у двери молчал. Словно он ожидал удара дубинкой по голове, а упал в объятия. Он стоял неподвижно, и все же, казалось, он вдруг вырос.

– Боже мой, – сказал он.

Она вдруг испугалась, что он вернется.

– Ты должен сейчас уйти, – сказала она. – Я очень устала.

– Да…

Она больше не слышала, о чем он говорил. Она испытывала утомление и закрыла глаза. Потом снова увидела дверь, чистую и блестящую, она была одна и забыла его.

Некоторое время она лежала тихо. В зеркале она увидела свое лицо и улыбнулась ему – устало и нежно. Ее голова была теперь совсем ясной. «Барбара Клейн, – думала она. – Актриса. Как раз в Новый год. Актриса. Но разве это не был такой же день, как все другие?» На ночном столике она увидела свои часы. Она завела их утром. Они будут тикать еще целую неделю. Она посмотрела на лежавшее рядом письмо. Страшное письмо, в котором была смерть. Из ящика она вынула маленькую бритву. Зажала ее между большим и указательным пальцем и натянула одеяло. Было не очень больно. Хозяйка будет завтра браниться. Но у нее ничего больше не было. У нее не было веронала. Она уткнулась лицом в подушки. Стало темнее. Потом оно опять появилось. Издалека. Радио Тулуза. Ближе и ближе. Неясный грохот, водоворот, который затягивает и кружит. Все быстрее и быстрее. А потом ветер…

XIX

В столовую вошел Мариль.

– Тебя там кто-то спрашивает, Штайнер.

– Меня? Он спрашивает Штайнера или Губера?

– Штайнера.

– Ты спросил, что ему надо?

– Разумеется. Даже из простой осторожности. – Мариль взглянул на него. – У него для тебя письмо из Берлина.

Штайнер рывком отодвинул стул.

– Где он?

– Около румынского павильона.

– Это не шпик?

– Непохоже.

Они пошли вместе. Под закоченевшими деревьями их ждал человек лет пятидесяти.

– Вы Штайнер? – спросил он.

– Нет, – сказал Штайнер. – А в чем дело?

Человек окинул его быстрым испытующим взглядом.

– У меня для вас письмо. От вашей жены. – Он вынул из нагрудного кармана письмо и показал его Штайнеру. – Вы же знаете почерк.

У Штайнера было такое ощущение, что он продолжает стоять, внешне еще спокойный и сильный, а внутри него все вдруг обмякло, задрожало, полетело. Он не мог поднять руки, ему казалось, она улетит.

– Откуда вам известно, что Штайнер в Париже? – спросил Мариль.

– Письмо пришло из Вены. Кто-то захватил его из Берлина. Вас пытались найти и узнали, что вы в Париже, – мужчина показал второй конверт. «Йозеф Штайнер, Париж» – было написано на нем крупным почерком Лило.

– Письмо переслали мне с прочей почтой. Я ищу вас несколько дней. В кафе «Морис» я наконец услышал, что могу найти вас здесь. Вы не обязаны говорить, что вы – Штайнер. Я понимаю, надо быть осторожным. Вы должны только взять письмо. Я хочу от него отделаться.

– Оно – мне, – сказал Штайнер.

– Хорошо.

Человек отдал ему письмо. Штайнеру пришлось сделать над собой усилие, чтобы взять его, оно было совсем особым и тяжелее всех писем мира. Но когда он почувствовал в своих пальцах конверт, то понадобилось бы отрубить ему руку, чтобы получить письмо обратно.

– Спасибо, – сказал он мужчине. – Оно причинило вам столько беспокойства.

– Не стоит благодарности. Если уж мы получаем почту, она достаточно важна, чтобы искать адресата. Хорошо, что я вас нашел.

Он попрощался и ушел.

– Мариль, – сказал Штайнер, совершенно вне себя. – От моей жены. Первое письмо. Что это может быть? Она же не должна была писать!

– Прочти его…

– Да. Не уходи. Проклятье, что с ней могло случиться?

Он разорвал конверт и начал читать. Он сидел как каменный и дочитывал письмо до конца; но его лицо начало изменяться, оно побледнело и, казалось, запало. Мускулы на щеках напряглись, и выступили вены.

Он уронил письмо и сидел некоторое время молча, устремив взгляд в землю. Потом он взглянул на дату.

– Десять дней, – сказал он. – Она лежит в больнице. Десять дней назад она еще была жива.

Мариль смотрел на него и ждал.

– Она пишет, что ее нельзя спасти. Поэтому она написала. Теперь ей все равно. Она не пишет, что с ней. Она пишет – ты понимаешь – это ее последнее письмо.

– В какой больнице она лежит? – спросил Мариль. – Она написала?

– Да.

– Мы сейчас же позвоним. Позвоним в больницу. Под каким-нибудь именем.

Штайнер встал, слегка пошатываясь.

– Я должен ехать.

– Позвони сперва. Идем вернемся в «Верден».

Штайнер заказал разговор. Через полчаса зазвонил телефон, и он вошел в кабину, словно спустился в темную шахту. Когда он вышел, он был весь мокрый от пота.

– Она еще жива, – сказал он.

– Ты говорил с ней? – спросил Мариль.

– Нет, с врачом.

– Ты назвал свое имя?

– Нет, я сказал, что я один из ее родственников. Ее оперировали. Ее нельзя спасти. Врач говорит, три-четыре дня самое большее. Поэтому она и написала. Она не думала, что письмо дойдет так быстро. Проклятье! – Он все еще держал письмо в руке и оглядывался, словно впервые попал в грязный вестибюль «Вердена».

– Мариль, я еду сегодня вечером.

Мариль взглянул на него.

– Ты сошел с ума, мальчик? – спросил он потом тихо.

– Нет. Я перейду через границу. У меня же есть паспорт.

– Паспорт не поможет тебе, когда ты попадешь в Германию. Ты сам это прекрасно знаешь.

– Да.

– Тогда ты понимаешь, что будет значить для тебя поездка туда?

– Да.

– Что ты наверняка погибнешь.

– Я все равно погибну, если она умрет.

– Это неправда! – Мариль вдруг почувствовал глухую ярость. – Это звучит жестоко, но я тебе говорю, Штайнер, пиши ей, телеграфируй ей, но оставайся здесь.

Штайнер безучастно покачал головой. Он почти не слушал.

Мариль схватил его за плечо.

– Ты не сможешь ей помочь. Даже если приедешь.

– Я смогу ее увидеть.

– Но, послушай, она ведь ужаснется, если ты приедешь. Если бы ты спросил ее сейчас, она бы сделала все, чтобы ты остался здесь.

Штайнер упорно смотрел на мостовую, ничего не видя. Вдруг он быстро обернулся.

– Мариль, – сказал он, и его глаза вспыхнули. – Это все, что у меня есть, она жива еще, она еще дышит, ее глаза еще смотрят, и ее мысль работает, и я еще живу в ее глазах, а через несколько дней она будет мертва, от нее ничего не останется, будет незнакомый разлагающийся труп, больше ничего, – но сейчас, сейчас она же еще есть, она еще есть, еще несколько дней, последних дней, и я не смогу быть с ней, пойми же, что я должен ехать, иначе нельзя, будь оно все проклято. Для меня будет все кончено, если я не поеду, я просто сломаюсь, я умру с ней!

– Ты не умрешь. Пойдем, возьми денег у меня, возьми у Керна, телеграфируй ей каждый час, страницами, письмами, все, что угодно, но останься здесь!

– Это неопасно, если я поеду. У меня паспорт, я вернусь!

– Не болтай чепухи! Ты знаешь, что это опасно! У них там дьявольски хорошая организация.

– Я еду, – сказал Штайнер.

Мариль попытался схватить его за плечо и увести с собой.

– Пойдем выпьем пару бутылок шнапса. Напейся! Я обещаю тебе, я буду звонить через каждые несколько часов.

Штайнер отстранил его.

– Оставь, Мариль! Не в этом дело. Я знаю, о чем ты думаешь. Я все понимаю, я не сошел с ума. Я знаю, что поставлено на карту, но если бы на карту было поставлено в тысячу раз больше, я бы поехал, и ничто не могло бы удержать меня. Неужели ты не понимаешь?

– Да, – прорычал Мариль. – Разумеется, я понимаю! Я же сам поехал бы!

Штайнер собирал вещи. Он был как замерзшая река, которая прорвала лед. Он едва мог постичь, что разговаривал по телефону с кем-то, кто жил в одном доме с Марией; ему казалось непостижимым, что его собственный голос звучал так близко от нее в черном каучуке телефонной трубки; все казалось ему немыслимым: и то, что он собирал вещи, и то, что он сядет на поезд, и что он завтра будет там, где она.

Он положил последние вещи, которые ему понадобятся, и захлопнул чемодан. Потом поднялся к Рут и Керну. Они уже слышали обо всем от Мариля и ожидали его. Они были совсем растеряны.

– Дети, – сказал он. – Я сейчас уезжаю. Это долго тянулось, но я, собственно, всегда знал, что так оно выйдет. Не совсем так, – прибавил он. – Но в это я еще не верю. Я только знаю. – Он улыбнулся рассеянно и печально. – Всего хорошего, Рут.

Рут подала ему руку. Она плакала.

– Я хотела так много сказать вам, Штайнер. Но сейчас я ничего больше не знаю. Мне только очень грустно. Хотите взять с собой это? – Она протянула ему черный пуловер. – Я как раз сегодня его довязала.

Штайнер улыбнулся и стал на мгновение прежним Штайнером.

– Ловко получилось, – сказал он. Потом повернулся к Керну. – Всего хорошего, крошка. Иногда все происходит ужасно медленно, а? А иногда чертовски быстро.

– Я не знаю, выжил бы я без тебя, Штайнер, – сказал Керн.

– Наверняка. Но хорошо, что ты мне это сказал. Значит, время не совсем пропало.

– Возвращайтесь! – сказала Рут. – Больше я не знаю, что сказать. Возвращайтесь. Мы мало можем сделать для вас, но мы всегда ваши. Всегда.

– Хорошо. Я попытаюсь. До свидания, малыши. Не вешайте нос.

– Можно мы проводим тебя до вокзала? – сказал Керн.

Штайнер помолчал.

– Мариль идет со мной. Или нет, вы тоже.

Они спустились вниз. На улице Штайнер обернулся и взглянул на серый, обшарпанный фасад отеля.

– «Верден», – сказал он тихо.

– Можно я понесу твой чемодан? – сказал Керн.

– Зачем, малыш? Я и сам его прекрасно донесу.

– Позволь, – сказал Керн с кривой улыбкой. – Сегодня после обеда я показывал тебе, каким я стал сильным.

– Да. Сегодня. После обеда. Как давно это было!

Штайнер отдал ему чемодан. Он понимал, что Керн хотел что-нибудь сделать для него.

Они пришли точно к отходу поезда. Штайнер вошел в купе и опустил стекло. Поезд все еще стоял; но тем троим, на перроне, казалось, что Штайнера отделяет от них какая- то неотвратимая сила. Горящими глазами Керн вглядывался в это твердое худое лицо; ему хотелось запомнить его на всю жизнь. Много месяцев он видел его рядом, лицо своего учителя; он был обязан Штайнеру всем, что закалилось в нем самом, Керне. И теперь он видел, как Штайнер спокойно и хладнокровно шел навстречу своей гибели; никто из них не надеялся на чудо возвращения.

Поезд тронулся. Никто не произнес ни слова. Штайнер медленно поднял руку. Трое на перроне смотрели ему вслед, пока вагон не исчез из виду.

– Черт! – сказал Мариль хрипло. – Пошли, я должен выпить. Я видел, как умирали многие люди, но никогда еще не присутствовал при самоубийстве.

Они вернулись в отель.

– Рут, – сказал Керн, когда они остались одни в номере, – как пусто и холодно стало вдруг, словно весь город вымер.

Вечером они зашли к папаше Морицу. Он лежал в постели, вставать он уже не мог.

– Садитесь, дети, – сказал он. – Я уже все знаю. Здесь уж ничего не поделаешь. Каждый человек имеет право решать свою судьбу.

Мориц Розенталь знал, что он больше никогда не встанет. Поэтому он попросил поставить свою постель так, чтобы можно было смотреть в окно. В окно было видно немного: только несколько домов напротив. Но так как у него ничего больше не было, это немногое стало всем. Окна на другой стороне улицы превратились для него в символ жизни. Он смотрел на них по утрам, когда их открывали и в рамах появлялись лица; он знал угрюмую девушку, которая мыла стекла; усталую молодую женщину, которая в сумерках почти неподвижно сидела у отодвинутой гардины и смотрела на улицу; лысого мужчину на верхнем этаже, который каждый вечер, открыв окно, делал гимнастику. Он видел, как вечерами зажигался свет за спущенными занавесками, мелькали тени; были вечера, когда все погружалось в темноту, словно покинутая пещера, и другие вечера, когда огни не гасли долго. Все это и приглушенный шум с улицы были для него внешним миром, к которому он принадлежал теперь мыслями, но не телом. Другой мир, мир воспоминаний, окружал его в комнате. Собрав свои последние силы, он с помощью горничной развесил на стенах номера все фотографии и портреты, которые имел.

На стене над кроватью висели пожелтевшие фотографии его семьи: его родителей, жены, которая умерла сорок лет назад; портрет одного из внуков, который умер семнадцати лет от роду; портрет невестки, которая умерла в тридцать пять, – мертвые, среди которых старый и одинокий Мориц Розенталь сам ожидал смерти.

На стене напротив висели пейзажи. Рейнские ландшафты, крепости, замки, виноградники, а между ними пестрые вырезки из журналов, восходы солнца и бури на Рейне и, наконец, серия фотографий прирейнского городка Годесберга.

– Ничего не поделаешь, – говорил смущенно Мориц Розенталь. – Собственно, надо бы повесить сюда фотографии Палестины; хотя бы несколько штук. Но можно обойтись и без них.

– Сколько вы прожили в Годесберге? – спросила Рут.

– До восемнадцати лет. А потом мы уехали.

– А позже?

– Я больше никогда не был там.

– Это было давно, папа Мориц, – сказала Рут.

– Да, тебя тогда еще не было на свете. Может быть, в то время только родилась твоя мать.

«Странно, – подумала Рут, – моя мать родилась, когда эти картинки уже стали воспоминаниями в мозгу за этим лбом, а она прожила свою тяжелую жизнь, и ее не стало, но те же самые воспоминания все еще бродят, как привидения, за этим старым лбом, – как будто они сильнее, чем чья-то жизнь».

В дверь постучали. Вошла Эдит Розенфельд.

– Эдит, – сказал Мориц Розенталь. – Моя вечная любовь! Ты откуда?

– С вокзала, Мориц. Я проводила Макса. Он едет в Лондон, а оттуда в Мехико.

– Значит, ты теперь одна, Эдит…

– Да, Мориц, теперь я всех пристроила, и они могут работать.

– Что будет делать Макс в Мехико?

– Он едет туда рабочим. Но он попытается устроиться где-нибудь по продаже автомобилей.

– Ты хорошая мать, Эдит, – сказал Мориц Розенталь спустя несколько мгновений.

– Я – как все, Мориц.

– Что ты теперь будешь делать?

– Я немного отдохну. А потом у меня снова будет работа. Здесь в отеле есть малыш. Родился две недели назад. Матери придется скоро снова работать. А я стану приемной бабушкой.

Мориц Розенталь немного приподнялся.

– Малыш? Двухнедельный? Значит, теперь у тебя француз? В восемьдесят лет мне бы это не удалось. – Он улыбнулся. – А ты умеешь петь колыбельные, Эдит?

– Да.

– Те, которые ты когда-то пела моему сыну? Это было давно, Эдит. Все вдруг отодвинулось так далеко. Не споешь ли ты и мне снова одну из тех песен? Иногда я чувствую себя ребенком, которому хочется спать.

– Какую же, Мориц?

– Песню о бедном еврейском мальчике. Ты пела ее сорок лет назад. Тогда ты была очень красива и молода. Ты все еще красива, Эдит.

Эдит Розенфельд усмехнулась. Потом немного выпрямилась и нетвердым голосом запела старую еврейскую песню. Ее голос слегка скрипел, словно слабая мелодия старинной музыкальной шкатулки. Мориц Розенталь слушал, откинувшись назад. Он закрыл глаза, и дыхание его было ровным. Старая женщина в неуютной комнате тихо пела тоскливую песню о тех, у кого нет родины, с печальными словами:

Рут и Керн сидели молча и слушали. Над их головами шумел ветер времени – сорок, пятьдесят лет промелькнули в разговоре старой женщины с ее старым другом, и обоим старикам это казалось понятным. Но для этих двух двадцатилетних даже один год был чем-то бесконечным и почти невообразимым, и они ощущали что-то вроде призрачного страха: перед тем, что все прошло и должно пройти, и перед тем, что это когда-нибудь коснется и их…

Эдит Розенфельд встала и наклонилась над Морицем Розенталем. Он спал. Она долго смотрела на крупное лицо старца.

– Идемте, – сказала она наконец, – пусть он спит.

Она погасила свет, и они бесшумно вышли в мрачный коридор и поднялись в свой номер.

Керн как раз притащил тяжелую тачку с землей к павильону, где его ждал Мариль, когда его остановили двое.

– Одну минуточку! Вы также, – обратился один из них к Марилю.

Керн медленно опустил тачку на землю. Он знал, что произошло.

Он знал эту интонацию: в любой точке планеты он очнулся бы от самого глубокого сна, услышав эту тихую, вежливую и неумолимую интонацию около своей постели.

– Будьте любезны предъявить ваши документы.

– У меня их нет с собой, – ответил Керн.

– Будьте так любезны предъявить прежде ваши, – сказал Мариль.

– Ну разумеется, пожалуйста. Прошу, этого достаточно, не так ли? Полиция. Этот господин – контролер министерства труда. Вы понимаете; большое число французских безработных вынуждает нас… контролировать…

– Я понимаю, сударь. К сожалению, я могу предъявить вам лишь разрешение на жительство. Разрешения на работу у меня нет; но вы его, конечно, и не ожидали.

– Вы совершенно правы, сударь, – вежливо сказал контролер, – мы этого не ожидали. Но нам достаточно. Вы можете продолжать работу. В этом особом случае на строительстве Выставки правительство не будет слишком строго придерживаться формы. Извините, пожалуйста, что помешал.

– Пожалуйста, это же ваш долг.

– Позвольте ваше разрешение? – обратился контролер к Керну.

– У меня его нет.

– Нет разрешения на жительство?

– Нет.

– Вы иммигрировали нелегально?

– У меня не было другой возможности.

– Очень сожалею, – сказал полицейский, – но мы обязаны доставить вас в префектуру.

– Я так и думал, – ответил Керн и посмотрел на Мариля. – Скажите Рут, что меня сцапали; я вернусь, как только смогу. Пусть она не беспокоится.

Они говорили по-немецки.

– Если вам надо немного поговорить, то я не имею ничего против, – любезно заявил контролер.

– Я позабочусь о Рут, пока вы не вернетесь, – сказал Мариль по-немецки. – Ни пуха ни пера, старина. Попросите, чтобы вас отправили через Базель. Вернетесь через Бургфельден обратно. Закажите из кафе «Штайф» при гостинице «Штайф» в Сен-Луисе такси до Мюльхаузена, а оттуда до Бельфора. Это лучший путь. Если вас доставят в тюрьму «Сайте», напишите мне, как только сможете. Классман будет тоже иметь вас в виду. Я ему сейчас же позвоню.

Керн кивнул Марилю.

– Я готов, – сказал он.

Представитель полиции передал его человеку, который ожидал поблизости. Контролер с усмешкой посмотрел на Мариля.

– Вы очень трогательно прощались, – сказал он на безупречном немецком языке. – Кажется, вы хорошо знаете наши границы.

– К сожалению, – ответил Мариль.

Мариль сидел в бистро с Вазером.

– Давайте выпьем еще, – сказал он. – Я не решаюсь вернуться в отель! Это со мной первый раз. Что вы пьете? Фэн или перно?

– Фэн, – заявил Вазер с достоинством. – Перно – это анисовая бурда для баб.

– Но не во Франции. – Мариль подозвал официанта и заказал один коньяк и один чистый перно.

– Я могу ей сказать, – предложил Вазер. – В нашем кругу такие вещи происходят сплошь и рядом. У нас человека могут сцапать в любую минуту, и всегда надо сообщать об этом жене или девушке. Хорошо, если бы вы посвятили себя великому общему делу, которое всегда требует жертв.

– Что за общее дело?

– Движение! Революционное просвещение масс, разумеется!

Мариль некоторое время внимательно смотрел на коммуниста.

– Вазер, – сказал он потом спокойно. – На этом далеко не уедешь. Это хорошо для социалистического манифеста, но не больше. Я забыл, что вы погрязли в политике. Выпьем еще – и за дело. Как-то нужно это сделать.

Они расплатились и пошли по слякоти в отель «Верден». Вазер исчез в катакомбе, а Мариль медленно поднялся по лестнице. Он постучал в дверь. Рут открыла так быстро, словно ждала за дверью. Улыбка на ее лице намного стерлась, когда она увидела Мариля.

– Мариль, – сказала она.

– Да, вы, конечно, не меня ждали, а?

– Я думала, это Людвиг. Он должен прийти с минуты на минуту.

– Да.

Мариль вошел. Он увидел тарелки, стоящие на столе, воду, кипящую на спиртовке, хлеб, салат и цветы в вазе. Он видел это все, он видел Рут, в ожидании стоявшую перед ним, и нерешительно поднял вазу, чтобы что-то сделать.

– Цветы, – пробормотал он. – Снова цветы…

– Цветы очень дешевы в Париже, – сказала Рут.

– Да. Я не об этом. Только… – Мариль так осторожно поставил на место вазу, словно она была не из дешевого толстого плексигласа, а из тончайшего фарфора. – Только от этого становится еще хуже, все это и без того чертовски тяжело…

– Что?

Мариль не отвечал.

– Я знаю, – вдруг сказала Рут. – Полиция схватила Людвига.

Мариль повернулся к ней.

– Да, Рут.

– Где он?

– В префектуре.

Рут молча взяла пальто. Она его надела, засунула в карманы кое-какие вещи и пошла к двери мимо Мариля. Он задержал ее.

– Это бессмысленно, – заявил он. – Это не поможет ни вам, ни ему. У нас есть в префектуре свой человек, который будет в курсе дела. Останьтесь!

– Как я могу? Я ведь могу его еще увидеть! Пусть они меня тоже посадят. И тогда мы вместе перейдем через границу.

Мариль крепко держал ее. Она была как сжатая пружина. Ее лицо было бледным и, кажется, уменьшилось от напряжения. Потом она вдруг обмякла.

– Мариль, – сказала она беспомощно, – что мне делать?

– Оставаться здесь. Классман в префектуре. Он нам скажет, что произошло. Его могут только выслать. Тогда он вернется через несколько дней. Он знает, что вы будете разумной.

– Да, буду. – Ее глаза были полны слез. Она сняла пальто и уронила его на пол. – Мариль, – сказала она, – за что с нами так поступают? Мы же никому не причинили зла?

Мариль задумчиво посмотрел на нее.

– Я думаю, именно в этом все дело, – сказал он. – Я правда думаю, что именно в этом.

– Его отправят в тюрьму?

– Думаю, что нет. Узнаем через Классмана. Надо ждать до завтра.

Рут кивнула и медленно подняла с пола пальто.

– Классман больше ничего не сказал?

– Нет. Я говорил с ним одну минуту. А потом он сразу же ушел в префектуру.

– Я была там с ним сегодня утром. Меня поставили на учет. – Она вынула из кармана пальто бумагу, разгладила и отдала Марилю. – Вот почему он ушел.

Это было разрешение на прописку Рут, действительное на четыре недели.

– Комитету по делам беженцев удалось получить прописку. У меня все-таки есть паспорт, хотя и просроченный. Классман приходил рассказать об этом. Он все эти месяцы добивался разрешения. Я хотела показать его Людвигу. Вот почему и цветы.

– Значит, поэтому, – Мариль взял бумажку. – Это счастье и одновременно страшное невезение, – сказал он. – Но больше счастье. Это что-то вроде чуда. Такие вещи нечасто случаются. А Керн вернется. Вы верите в это?

– Да, – сказала Рут. – Одно не бывает без другого. Он должен вернуться!

– Хорошо. А теперь пойдемте со мной. Мы где-нибудь поедим. И что-нибудь выпьем. Он старый солдат. Мы все солдаты. И вы тоже, Рут. Разве я не прав?

– Да.

– За то, что у вас в руках, Керн согласился бы, чтобы его пятьдесят раз выслали. И при этом кричал бы от радости. Не так ли?

– Да, но я бы лучше сто раз отказалась…

– Я знаю, – перебил Мариль. – Мы поговорим об этом, когда он вернется. Это одно из первых солдатских правил.

– У него есть деньги, чтобы вернуться?

– Думаю, есть. Старые солдаты всегда имеют при себе немного денег на всякий случай. Если у него не хватит, Классман найдет способ передать ему. Он наш передовой пост и патруль. А теперь идемте. Иногда чертовски здорово, что на свете есть шнапс. Особенно в последнее время.

Когда поезд остановился на границе, Штайнер был очень напряжен и насторожен. Французские таможенники равнодушно и быстро прошли по вагону. Они попросили паспорт, проштемпелевали его и вышли из купе. Поезд снова тронулся и медленно пошел дальше. Штайнер знал, что в этот момент его судьба была решена, пути назад больше не было.

Через некоторое время появились два немецких чиновника.

– Предъявите ваш паспорт.

Штайнер вынул документ и отдал тому, который был моложе.

– Зачем вы едете в Германию? – спросил второй.

– Я хочу посетить родственников.

– Вы живете в Париже?

– Нет, в Граце. В Париже я был у родственника.

– Сколько времени вы собираетесь пробыть в Германии?

– Около четырнадцати дней. Потом я вернусь в Грац.

– У вас есть с собой валюта?

– Да. Пятьсот франков.

– Мы должны занести эти данные в паспорт. Вы привезли деньги из Австрии?

– Нет. Я получил их от племянника в Париже.

Чиновник просмотрел паспорт, потом вписал туда что-то и поставил штемпель.

– Вы должны что-нибудь провезти через таможню? – спросил второй.

– Нет, ничего, – Штайнер снял свой чемодан.

– У вас есть еще багаж?

– Нет, это все.

Чиновник мельком взглянул на чемодан.

– У вас есть газеты, брошюры или книги?

– Ничего.

– Благодарю. – Молодой чиновник отдал паспорт назад Штайнеру. Оба попрощались и вышли. Штайнер облегченно вздохнул. Он вдруг заметил, что весь мокрый от пота.

Поезд начал набирать скорость. Штайнер откинулся назад и стал смотреть через стекла в окно. За окном была ночь. По небу быстро неслись низкие облака, а между ними мерцали звезды. Проносились маленькие, полуосвещенные вокзалы. Мелькали красные и зеленые огни сигналов, и блестели рельсы. Штайнер опустил стекло и выглянул. Влажный дорожный ветер ударил в лицо, взъерошил волосы. Он глубоко дышал: казалось, это был другой воздух. Это был другой ветер, другой горизонт, другой свет, тополя на дорогах склонялись иначе, казались доверчивее, сами дороги вели куда-то, в самое сердце, – ему было жарко. Стучала кровь в висках, пейзаж будто вырастал и глядел на него, загадочный и все же родной, – черт возьми, думал он, что это, я становлюсь сентиментальным! Он снова сел и попытался уснуть – но не мог. Темный пейзаж за окном манил и звал, превращаясь в лица и воспоминания, а когда поезд загрохотал по Рейнскому мосту, перед ним встали тяжелые годы войны: искрящиеся воды Рейна неслись с глухим шумом, вызывая в памяти имена – отзвучавшие, мертвые, почти уже забытые имена и фамилии друзей и названия полков, городов и лагерей, сотни имен из ночи лет; это было как взрыв, и Штайнера вдруг захватила буря прошлого, и он хотел защититься, и не смог. Он был один в купе. Зажигая одну сигарету за другой, он метался в тесном помещении. Он не думал, что все это могло еще иметь над ним такую власть. Он судорожно пытался заставить себя думать о завтрашнем дне, о том, что он должен попытаться не вызвать подозрений, о больнице, о своем положении и о том, кого из друзей он мог бы найти и расспросить. Но все это показалось ему вдруг странно расплывчатым и нереальным – ускользало из его сознания; даже угрожающая ему опасность, навстречу которой он ехал, расплывалась в некое абстрактное понятие, она была бессильна охладить его пульсирующую кровь и заставить его сосредоточиться, напротив, она подхлестывала ее, и казалось, что его жизнь словно захвачена этим вихрем и совершает кружение, словно в каком-то темном мистическом танце. Тогда он сдался. Он знал, это была последняя ночь в неведении, в водовороте чувств, это была последняя ночь без жестокого сознания ясности конца. Он перестал сопротивляться. Он отдался течению.

За окном торопящегося вдаль поезда лежала большая ночь. У нее не было конца, она распласталась над сорока годами человека и его жизни, для которой сорок лет означают вечность.

Скользящие за окном деревни с редкими огнями, где изредка раздавался собачий лай, были деревнями его детства – он играл здесь, над ними проходили зимы и лета, и колокола их церквей звонили для него. Черные заснувшие леса, пролетающие мимо, были лесами его юности – в тени их зелено-золотых сумерек совершались его первые путешествия в неведомое, в их гладких прудах отражалось его лицо, когда он, затаив дыхание, разглядывал божью коровку с красным брюшком, чья маленькая жизнь трепетала на его ладони, и ветер, который шумел в буках и пел в елях, был старым как мир ветром приключений.

Мерцающие матовые дороги, которые, как сеть, затягивали тучные поля, были дорогами его терзаний, он бродил по этим дорогам, в сомнениях нерешительно останавливался на перекрестках, он знал их расставания и надежды и повторение их от горизонта к горизонту, он знал все верстовые столбы и постоялые дворы на этих дорогах. И дома, под крышами которых теплился огонь, и красноватый свет в их окнах как обещание тепла и родины; он жил в каждом доме, помнил мягкий поворот дверных ручек, он знал, кто ждет его, слегка наклонив голову с золотыми, огнистыми волосами, искрящимися от светового круга лампы, – она, чье лицо всегда ожидало его, на всех дорогах и во всех углах света. Иногда затемненное, часто почти невидимое, залитое тоской и стремлением забыть, лицо его жизни, навстречу которому он сейчас ехал. Лицо, которое вставало теперь на ночном небе, глаза, которые мерцали за облаками, рот, произносивший беззвучные слова на горизонте, руки, которые он уже ощущал в прикосновении ветра, в шелесте деревьев, и улыбка, в которой тонули ландшафт и его сердце под натиском бесконечного чувства.

Он чувствовал, как его жилы сжимались и открывались, казалось, его кровь вытекает из них в тот чистый поток, что был вне его, вбирал в себя его кровь и возвращался с новой силой, соединял его руки с теми далекими руками, что протягивались ему навстречу, в этот вечный круговорот, который отламывал от него кусок за куском и уносил прочь, который растворил его одиночество, как весеннее половодье растворяет льдину, и который дал ему единственной бесконечной ночью это одинокое счастье причастности ко всему сущему и все вместил в его груди: его жизнь, потерянные годы, сияние любви и глубокое знание о возвращении по ту сторону разрушения.

XX

Штайнер приехал в одиннадцать утра. Он оставил чемодан в камере хранения и сразу же пошел в больницу. Он не видел города; он видел только то немногое, что проносилось с обеих сторон от него, – поток домов, машин и людей.

Он остановился перед большим белым строением. Мгновение он медлил. Он смотрел на белый портал и бесконечные ряды окон, этаж за этажом. Где-то там – а может быть, уже и нет. Он стиснул зубы и вошел.

– Я хотел бы узнать, когда приемные часы для посетителей? – спросил он в справочном бюро.

– Какой класс? – спросила сестра.

– Я не знаю. Я прихожу в первый раз.

– Кого вы хотите видеть?

– Госпожу Марию Штайнер.

Штайнер на мгновение поразился, когда сестра равнодушно заглянула в толстую книгу.

Произнося это имя, он почти ожидал, что белый приемный покой обрушится или что сестра вскочит с места и позовет кого-нибудь, вахтера или полицию.

Сестра листала книгу.

– Пациентов первого класса можно посещать в любое время, – сказала она.

– Это не первый класс, – ответил Штайнер. – Может быть, третий.

– Третий класс – приемные часы от трех до пяти.

Сестра все искала и искала.

– Какая, вы сказали, фамилия? – спросила она.

– Штайнер, Мария Штайнер. – У Штайнера вдруг пересохло в горле. Он не отрываясь смотрел на миловидную, похожую на куклу сестру словно ждал своего смертного приговора. Он ждал, что она скажет: умерла.

– Мария Штайнер, – сказала сестра, – второй класс. Палата номер пятьсот пять, пятый этаж. Приемные часы от трех до шести.

– Пятьсот пять. Большое спасибо, сестра.

– Пожалуйста.

Штайнер остановился. Сестра взяла трубку зазвонившего телефона.

– Вы хотите о чем-то спросить, сударь?

– Она еще жива? – спросил Штайнер.

Сестра положила трубку на стол. В трубке продолжал квакать тихий металлический голос, словно телефон был каким-то животным.

– Конечно, сударь, – сказала сестра и заглянула в книгу. – Иначе около фамилии стояла бы пометка. У нас точно все отмечается.

– Спасибо.

Штайнер собрал всю свою волю, чтобы не попросить разрешения сразу же подняться наверх. Он боялся, что его спросят почему, а он не должен был привлекать внимания. Поэтому он ушел.

Он бесцельно бродил по улицам, описывал все большие круги вокруг больницы. «Она жива, – думал он. – Мой бог, она жива!» Потом его вдруг охватил страх, что его могут узнать, и он вошел в какую-то маленькую пивную, чтобы там переждать. Он заказал что-то поесть, но не мог проглотить ни куска. Официант неприязненно поглядел на него.

– Вам не нравится?

– Нет, это вкусно. Но принесите мне раньше вишневки.

Он заставил себя съесть обед. Потом попросил газету и сигареты. Он делал вид, что читает, и пытался читать. Но ничего не проникало сквозь стену его лба. Он сидел в полутемном помещении, где пахло едой и прокисшим разлитым пивом, и переживал самые страшные часы своей жизни. Ему казалось, что Мария умирает теперь, именно в эти минуты. Он слышал, как она в отчаянии звала его, он видел ее лицо, покрытое смертельным потом, а он, словно придавленный свинцовой тяжестью, сидел на своем стуле, закрывшись газетой, и стискивал зубы, чтобы не застонать, не вскочить и не броситься прочь. Медленно ползущая стрелка на его часах была рукой судьбы, которая останавливала его жизнь и почти душила его своей медленностью.

Наконец он опустил газету и встал. Официант, облокотившись на стойку, ковырял в зубах. Увидев, что посетитель поднялся, он подошел ближе.

– Счет? – спросил он.

– Нет, – сказал Штайнер. – Еще вишневки.

– Хорошо. – Официант налил.

– Выпейте со мной.

– Можно. – Официант налил полный стакан и поднял его двумя пальцами. – Ваше здоровье!

– Да, – сказал Штайнер. – На здоровье. – Они выпили и поставили стаканы. – Вы играете в бильярд? – спросил Штайнер. Официант взглянул на стол, затянутый зеленым сукном, стоявший посредине комнаты.

– Немного.

– Сыграем партию?

– А почему бы и нет? Вы хорошо играете?

– Я давно не играл. Можем сыграть пробную партию, если хотите.

– Согласен.

Они помелили кии и разогнали несколько шаров. Потом начали партию, и Штайнер выиграл.

– Вы играете лучше, чем я, – сказал официант. – Вы должны дать мне десять очков вперед.

– Хорошо.

«Если я выиграю эту партию, все будет хорошо, – подумал Штайнер. – Она жива, я увижу ее, может быть, она выздоровеет». Он играл сосредоточенно и выиграл партию.

– Теперь я дам вам двадцать очков вперед, – сказал он. Эти двадцать очков были жизнью, здоровьем и одновременно бегством, а стук белых шаров был словно скрежет ключей судьбы. Игра была трудной. Официант серией хороших ударов почти добился выигрыша. Ему оставалось только два очка; потом он промазал последний шар на один сантиметр. Штайнер взял кий и начал играть. У него ломило в глазах, и ему пришлось несколько раз останавливаться; но он доиграл, не сделав ни одного неудачного удара.

– Хорошо сыграно, – сказал официант с уважением.

Штайнер благодарно кивнул ему и посмотрел на часы.

Было немного больше трех. Он быстро уплатил и вышел.

Он поднимался наверх по ступеням, покрытым линолеумом, и его била страшная, невыносимо частая дрожь. Длинный коридор петлял и извивался, а потом вдруг возникла белая меловая дверь, качнулась на него и остановилась неподвижно: пятьсот пять.

Штайнер постучал. Никто не ответил. Он постучал еще раз. В животе у него судорожно сжалось от ужасной мысли, что что-то произошло. Он открыл дверь.

Маленькая комната, освещенная послеполуденным солнцем, казалась островом покоя, возникшим из другого мира. Казалось, что ревущее, несущееся вперед время больше не властно над бесконечно спокойной женщиной, которая лежала в кровати и смотрела на Штайнера. Он закачался, шляпа выпала у него из рук. Он хотел нагнуться, чтобы поднять ее, но, наклоняясь, он словно получил удар в спину, и, не сознавая, что делает, упал на колени перед кроватью, отдавшись этой дрожи и чувству возвращения.

Глаза женщины долго и умиротворенно смотрели на него. Только постепенно в них появилось беспокойство. Лоб задрожал, шевельнулись губы. Потом в них вспыхнул ужас. Рука, лежавшая неподвижно на одеяле, поднялась, словно она хотела удостовериться и коснуться того, что видели глаза.

– Это я, Мария, – сказал Штайнер. Женщина попыталась приподнять голову. Ее глаза блуждали по его лицу, приблизившемуся к ней вплотную. – Успокойся, Мария, это я, – сказал Штайнер. – Я приехал.

– Йозеф, – прошептала женщина.

Штайнер должен был опустить голову. Его глаза были полны влаги. Он закусил губы и глотнул.

– Это я, Мария. Я вернулся к тебе.

– Если они найдут тебя… – прошептала женщина.

– Они не найдут меня. Они не могут меня найти. Я могу остаться здесь. Я останусь с тобой.

– Обними меня, Йозеф… я должна чувствовать, что ты здесь. Я часто видела тебя…

Он взял ее легкую руку с голубыми прожилками в свои руки и поцеловал. Потом он наклонился над ней и прикоснулся губами к ее усталому, уже далекому рту. Когда он поднялся, ее глаза были полны слез. Она слегка качнула головой, и капли упали вниз, словно дождь.

– Я знала, что ты не можешь приехать. Но я все время ждала тебя…

– Я теперь останусь с тобой.

Она попыталась оттолкнуть его.

– Ты же не можешь здесь оставаться. Ты должен уехать. Ты же знаешь, что здесь было. Ты должен сейчас же уйти. Уходи, Йозеф!

– Нет, это не опасно.

– Это опасно, я знаю лучше. Я видела тебя, а теперь уходи! Это еще недолго протянется. Я могу справиться одна.

– Я все так устроил, что могу остаться здесь, Мария. Скоро будет амнистия, и я буду свободен.

Она посмотрела на него недоверчиво.

– Это правда, – сказал он. – Я клянусь тебе, Мария. Никому не нужно знать, что я здесь. Но если кто-нибудь и узнает, ничего страшного.

– Я ничего не скажу, Йозеф. Я никогда ничего не говорила.

– Я знаю, Мария. – Горячая теплая волна ударила ему в голову. – Ты не развелась со мной?

– Нет. Я не могла. Не сердись на меня за это.

– Это было только ради тебя, чтобы тебе было легче.

– Мне не было трудно. Мне помогали. И с этой палатой. Одной лежать лучше. Ты тогда больше со мной.

Штайнер посмотрел на нее. Ее лицо осунулось, выступили кости, кожа была бледно-восковой с синими тенями. Шея была хрупкой и тонкой, а ключицы выпирали из впалых плеч. Даже глаза замутились, а рот потерял краски. Только волосы светились и искрились, они, казалось, стали еще пышнее и гуще, словно в них собралась вся ушедшая сила, торжествуя над угасающей плотью. В послеполуденном солнце они казались большим красно-золотым георгином, отчаянным протестом против усталости по-детски беспомощного тела, которое едва вырисовывалось под простыней.

Дверь открылась, вошла сестра. Штайнер встал. Сестра принесла стакан с какой-то молочной жидкостью и поставила его на стол.

– У вас посетители? – спросила она, а ее быстрые синие глаза в это время изучали Штайнера.

Больная повернула голову.

– Из Бреслау, – прошептала она.

– Это далеко. Ну и прекрасно. Вас это все же несколько развлечет. – Торопливый взгляд синих глаз снова скользнул по Штайнеру, пока сестра вынимала термометр.

– У нее температура? – спросил Штайнер.

– Где там, – ответила сестра любезно. – Уже много дней, как температуры больше нет. – Она поставила градусник и вышла.

Штайнер пододвинул стул к постели и сел совсем рядом с Марией. Он взял ее руки в свои.

– Ты рада, что я здесь? – он понимал, насколько нелеп его вопрос.

– Это все, – сказала Мария без улыбки.

Они смотрели друг на друга и молчали. Им мало что надо было сказать, ведь то, что они были вместе, было так много. Они смотрели друг на друга, и, кроме них, не было никого. Они растворились друг в друге. Они вернулись к себе. У жизни не было прошлого и не было будущего; только настоящее. Это был покой, тишина и мир.

Сестра вошла еще раз и сделала пометку на кривой температуры: они почти не заметили этого. Они смотрели друг на друга. Солнце медленно уходило, оно нехотя оставило прекрасные пламенеющие волосы и, как мягкая кошка, примостилось рядом на подушке; потом оно с неудовольствием передвинулось на стену и медленно поползло по ней вверх. Двое смотрели друг на друга. Пришли синеногие сумерки и заполнили комнату; они не отрываясь смотрели друг на друга, пока из углов комнаты не прилетели тени и не закрыли своими крыльями белое лицо, единственное в мире лицо.

Дверь открылась, с потоком света в комнату вошел врач, а за ним сестра.

– Теперь вы должны идти, – сказала сестра.

– Да, – Штайнер поднялся и наклонился над кроватью. – Я приду завтра еще, Мария.

Она лежала, как уставший от игр, полусонный, дремлющий ребенок.

– Да, – сказала она, и он не смог понять, обращается она к нему или к его образу во сне. – Да, приходи еще.

За дверью Штайнер дождался врача. Он спросил его, как долго это еще продлится. Врач внимательно поглядел на него.

– Самое большее три-четыре дня, – сказал он потом. – Чудо, что она вообще так долго продержалась.

– Спасибо.

Штайнер медленно спустился по лестницам. Перед порталом он остановился. Перед ним вдруг встал город. Он не воспринял его, когда приехал, – но теперь он лежал перед ним, различимый и неотступный. Он видел улицы, он видел опасность, невидимую, молчаливую опасность, которая ждала его на каждом углу, за каждой дверью, в каждом прохожем. Он знал, что он не много может сделать. Белое каменное здание за его спиной было ловушкой, где его могли поймать на приманку, как дикого кабана в трясине. Но он знал также, что должен спрятаться, чтобы иметь возможность вернуться туда. Три или четыре дня. Это было ничто – и целая вечность. Некоторое время он раздумывал, должен ли он попытаться встретить кого-нибудь из друзей, но потом решил остановиться в каком-нибудь отеле средней руки. На первый день это было самое благоразумное.

Керн сидел с австрийцем Леопольдом Бруком и вестфальцем Мёнке в камере тюрьмы «Сайте». Они склеивали пакеты.

– Дети мои, – сказал Леопольд через некоторое время, – я голоден как волк! Больше всего я хотел бы сожрать этот клейстер – если бы за это не наказывали!

– Подожди еще десять минут, – ответил Керн. – Принесут жратву.

– Разве это поможет! После нее только и начинается настоящий голод. – Леопольд надул пакет и с треском разорвал его. – Все несчастье нашего проклятого времени в том, что у человека есть живот. Когда я подумаю о куске говядины или даже о кружевах на скатерти – я готов разнести всю эту лавочку!

Мёнке поднял голову.

– Я мечтаю скорее о большом бифштексе с кровью, – заявил он. – С луком и жареным картофелем. А к этому холодное, как лед, пиво.

– Прекрати! – простонал Леопольд. – Подумаем о чем-нибудь другом. О цветах, например.

– Почему именно о цветах?

– О чем-нибудь прекрасном, ты что, не понимаешь? Чтобы отвлечься!

– Цветы меня не отвлекают.

– Однажды я видел клумбу роз. – Леопольд судорожно пытался сосредоточиться. – Прошлым летом. Перед тюрьмой в Палланце. Вечером, в лучах солнца, когда нас выпустили. Красные розы. Красные, как… как…

– Как сырой бифштекс, – подсказал Мёнке.

– Ах, сволочь!

Заскрежетал ключ.

– Принесли жратву, – сказал Мёнке.

Дверь открылась. Это не был служитель с ужином. Это был надзиратель.

– Керн, – сказал он.

Керн встал.

– К вам посетитель.

– Наверное, президент республики, – предположил Леопольд.

– Может быть, Классман. Ведь у него документы. Может быть, он захватил еду.

– Масло! – сказал Леопольд кровожадно. – Большой кусок. Желтое, как подсолнечник!

Мёнке ухмыльнулся.

– Леопольд, скотина, да ты лирик! Теперь тебе мерещатся даже подсолнухи!

Керн остановился в дверях, словно его ударили.

– Рут, – произнес он, задыхаясь. – Как ты сюда попала? Тебя сцапали?

– Нет, нет, Людвиг!

Керн бросил быстрый взгляд на надзирателя, который безучастно стоял в углу. Потом торопливо подошел к Рут.

– Бога ради, уходи немедленно, Рут, – зашептал он по-немецки. – Ты не знаешь, что творится. Тебя могут схватить в любой момент, а это означает четыре недели тюрьмы, а повторно шесть месяцев! Ну уходи же скорей, уходи!

– Четыре недели? – Рут смотрела на него испуганно. – Ты будешь здесь четыре недели?

– Это не важно! Просто не повезло! Но ты – давай не будем так легкомысленны! У тебя любой может потребовать документы! В любую секунду.

– Но у меня же есть документы!

– Что?

– У меня разрешение на прописку, Людвиг!

Она вынула из сумки бумажку и отдала Керну. Он уставился на документ.

– Боже правый! – произнес он медленно через некоторое время. – Это факт! Истинный и реальный! Это все равно как если бы кто-нибудь воскрес из мертвых! Значит, это удалось второй раз! Кто это сделал? Комитет?

– Да. Комитет беженцев и Классман.

– Господин надзиратель, – сказал Керн, – разрешается ли заключенному поцеловать даму?

Надзиратель лениво взглянул на него.

– Мне-то что, целуйте сколько угодно, – ответствовал он. – Главное, чтобы она при этом не передала вам нож или напильник!

– К чему, раз сидеть всего несколько недель.

Надзиратель свернул себе цигарку и зажег.

– Рут, – сказал Керн. – Что-нибудь слышно о Штайнере?

– Нет, ничего. Но Мариль говорит, что это и невозможно. Он наверняка и не будет писать. Он просто вернется. Он просто появится вдруг.

Керн посмотрел на нее.

– Мариль действительно верит в это?

– Мы все верим в это, Людвиг. А что мы можем еще?

Керн кивнул.

– Да, что еще мы можем сделать! Ведь только неделя прошла с тех пор, как он уехал. Может быть, он выживет.

– Он должен выжить. Я не могу думать иначе.

– Пора, – сказал надзиратель. – Конец на сегодня.

Керн обнял Рут.

– Возвращайся, – прошептала она. – Возвращайся скорее! Ты останешься в «Сайте»?

– Нет. Они переводят нас. На границу.

– Я попытаюсь получить разрешение прийти еще! Возвращайся! Я люблю тебя. Возвращайся скорее! Мне страшно! Я хотела бы поехать с тобой!

– Этого нельзя. Твоя прописка действительна только в Париже. Я вернусь.

– У меня здесь деньги. Они под планкой на плече. Возьми, когда будешь целовать меня.

– Мне ничего не надо. У меня достаточно. Оставь себе! Мариль поможет тебе. Может быть, и Штайнер скоро вернется.

– Пора! – напомнил надзиратель. – Дети, ведь он же не идет на гильотину!

– До свиданья! – Рут поцеловала Керна. – Я люблю тебя. Возвращайся, Людвиг. – Она обернулась и взяла со скамьи пакет. – Здесь еда. Внизу проверили. Все в порядке, – сказала она надзирателю. – До свиданья, Людвиг!

– Я счастлив, Рут! Господи, я счастлив, что у тебя прописка. Теперь для меня здесь рай!

– Прошу! – сказал надзиратель. – Обратно в рай.

Керн взял пакет под мышку. Он был тяжелый. Керн вернулся в камеру вместе с надзирателем.

– Знаете, – сказал тот задумчиво через мгновение, – моей жене шестьдесят, и у нее небольшой горб. Иногда это бросается в глаза.

Служащий с мисками стоял перед камерой как раз в тот момент, когда Керн вернулся.

– Керн, – сказал Леопольд с безутешной физиономией. – Снова картофельный суп без картофеля.

– Это овощной суп, – заявил служащий.

– Можешь сказать, что это кофе, – возразил Леопольд. – Я верю тебе во всем.

– Что у тебя в пакете? – спросил вестфалец Мёнке.

– Какая-то еда. Я еще не знаю что.

Физиономия Леопольда засияла, как икона.

– Открывай! Быстро!

Керн развязал пакет.

– Масло! – сказал Леопольд благоговейно.

– Желтое, как подсолнух! – докончил Мёнке.

– Белое масло! Колбаса! Шоколад! – продолжал Леопольд в экстазе. – Смотрите – целый сыр!

– Желтый, как подсолнух, – повторил Мёнке.

Леопольд не обращал внимания. Он выпрямился.

– Сударь! – сказал он повелительно, обращаясь к служащему. – Заберите свою жалкую стряпню и…

– Стоп! – перебил Мёнке. – Не торопись! Ах уж эти австрийцы! Из-за них мы проиграли войну в восемнадцатом! Дайте сюда миски, – сказал он служащему. Он взял миски и поставил их на скамью. Потом расположил всю остальную еду рядом и стал внимательно изучать натюрморт. Над сыром на стене была видна надпись чернильным карандашом, сделанная прежними обитателями камеры: «Все проходит – жизнь уходит!»

Мёнке ухмыльнулся.

– Будем рассматривать овощной суп как чай, – заявил он. – А теперь поужинаем, цивилизованные люди! Что ты скажешь на это, Керн?

– Аминь, – отозвался тот.

– Я приду завтра, Мария. – Штайнер наклонился над спокойным лицом и выпрямился.

В дверях стояла сестра. Ее быстрый взгляд скользнул мимо него. Стакан в ее руке задрожал и тихо зазвенел.

Штайнер вышел в коридор.

– Стой! – скомандовал чей-то голос. Справа и слева от двери стояли два человека в униформе, с револьверами в руках. Штайнер остановился. Он даже не испытывал страха.

– Ваше имя?

– Иоганн Губер.

Подошел третий и посмотрел на него.

– Это Штайнер, – сказал он. – Без сомнения. Я его узнал. Ты ведь тоже узнал меня, Штайнер, а?

– Я не забыл тебя, Штайнбреннер, – спокойно ответил Штайнер.

– Это тебе и не удастся, – захихикал мужчина. – Добро пожаловать домой! Очень приятно снова увидеться. Ты у нас погостишь немного, а? У нас превосходный новый лагерь, со всеми удобствами.

– Представляю себе.

– Наручники, – приказал Штайнбреннер. – На всякий случай, мой милый. Если ты еще раз уйдешь, я умру от разрыва сердца.

Хлопнула дверь, Штайнер поглядел через плечо. Это была дверь той комнаты, где лежала его жена. Сестра выглянула в коридор и быстро втянула голову обратно.

– Ага, – сказал Штайнер, – вот в чем дело…

– Да, любовь! – хихикал Штайнбреннер. – Она даже самых хитрых птичек приводит обратно в гнездышко, на благо государства и на радость друзьям.

Штайнер смотрел на прыщавое лицо с покатым подбородком и синеватыми тенями у глаз. Он смотрел спокойно: он знал, чего ему ждать от этого лица, но это было далеко, как что-то, что его еще не касалось. Штайнбреннер моргнул, облизнул губы и отступил на шаг назад.

– Тебя еще не мучает совесть, Штайнбреннер? – спросил Штайнер.

Тот ухмыльнулся.

– У меня она чистая, голубчик. И становится тем чище, чем больше вашего брата я беру за жабры. Сплю великолепно. Ради тебя, однако, сделаю исключение. К тебе я загляну ночью, чтобы немного поболтать. Увести! – вдруг заорал он.

Штайнер под конвоем спускался по лестнице. Люди, которые встречались им по дороге, останавливались и молча пропускали их. На улице царило то же молчание.

Штайнера привели на допрос. Его допрашивал пожилой чиновник. Он заносил в протокол его показания.

– Почему вы вернулись в Германию? – спросил чиновник.

– Я хотел увидеть мою жену, прежде чем она умрет.

– Кого из ваших политических сообщников вы встречали?

– Никого.

– Лучше скажите мне, пока вас не перевели.

– Я уже сказал: никого.

– По чьему заданию вы очутились здесь?

– У меня нет никаких заданий.

– К какой политической организации вы примыкали за границей?

– Ни к какой.

– На что же вы тогда жили?

– На то, что зарабатывал. Вы же видите, что у меня австрийский паспорт.

– С какой группой вы должны были здесь установить связь?

– Если бы я собирался это сделать, я вел бы себя иначе. Я знал, что делал, когда ехал к моей жене.

Чиновник допрашивал его еще некоторое время. Потом стал изучать его паспорт и письмо, которое отобрали у него при обыске. Он взглянул на Штайнера, потом еще раз перечел письмо.

– Вас переведут сегодня во второй половине дня, – сказал он наконец, пожав плечами.

– У меня к вам просьба, – ответил Штайнер. – Это немного, но для меня в этом все. Моя жена еще жива. Врач говорит, что это может продлиться еще два дня, самое большее. Она знает, что я должен прийти завтра. Если я не приду, она поймет, что я здесь. Я не жду для себя ни сочувствия, ни каких-либо поблажек; но я хотел бы, чтобы моя жена умерла спокойно. Я прошу вас задержать меня здесь на один или два дня и разрешить мне видеться с женой.

– Это невозможно. Я не могу предоставить вам возможность для побега.

– Я не убегу. Палата на пятом этаже, и в ней нет запасных выходов. Если меня приведут туда и будут охранять за дверью, я ничего не смогу сделать. Я прошу не ради себя: я прошу ради умирающей женщины.

– Невозможно, – сказал чиновник. – Это не в моей компетенции.

– В вашей компетенции. Вы можете допросить меня еще раз. И вы можете разрешить мне это свидание. Хотя бы под тем предлогом, что я могу сказать жене нечто важное. Это было бы основанием для того, чтобы охрана осталась в коридоре. Вы могли бы устроить так, что сестра останется в палате, ведь она человек надежный.

– Это все бессмысленно. Ваша жена ничего не скажет вам, а вы ничего не скажете ей.

– Конечно, нет. Она же ничего не знает. Но она умрет спокойно.

Чиновник размышлял, перелистывая бумаги.

– Мы допрашивали вас тогда о группе «Семь». Вы не назвали имен. За это время мы нашли Мюллера, Бозе и Вельдорфа. Вы назовете нам остальные имена?

Штайнер молчал.

– Вы назовете остальные имена, если я предоставлю вам возможность два дня видеться с женой?

– Да, – сказал Штайнер через несколько мгновений.

– Тогда назовите их мне.

Штайнер молчал.

– Вы назовете два имени завтра вечером, а остальные послезавтра?

– Я назову вам имена послезавтра.

– Вы обещаете?

– Да.

Чиновник долго смотрел на него.

– Я попробую для вас кое-что сделать. Теперь вас отведут в вашу камеру.

– Вы не отдадите мне письмо? – спросил Штайнер.

– Письмо? Оно должно остаться в бумагах. – Чиновник нерешительно рассматривал листок. – В нем нет ничего компрометирующего. Хорошо, возьмите его.

– Спасибо, – сказал Штайнер.

Чиновник позвонил и приказал увести Штайнера. «Жаль, – подумал он, – но что же делать? Прояви хоть каплю человечности – сам попадешь в эту чертову мельницу». Он вдруг стукнул кулаком по столу.

Мориц Розенталь лежал в постели. В первый раз за много дней он не испытывал боли. Был ранний вечер, и в серебряно-голубых сумерках парижского февраля зажигались первые огни. Не поворачивая головы, Мориц Розенталь заметил, что осветились окна дома напротив, в сумерках этот дом качался, словно огромный корабль, словно океанский теплоход перед отплытием. Часть стены между окнами бросала длинную темную тень на отель «Верден»; он казался сделанным из теней сходней, по которым надо было сойти на берег.

Мориц Розенталь лежал неподвижно в своей постели, но он видел, как окна напротив вдруг отворились и кто-то похожий на него встал и вышел. Этот кто-то перешагнул на корабль, который тихо покачивался в долгих сумерках жизни, якорь сверкнул и медленно опустился. Комната вокруг него, словно размокшая картонная коробка, захваченная водоворотом, уплыла прочь. Неслись прочь улицы, в тумане скользили леса, корабль мягко погружался в тихую зыбь бесконечности, наплывали облака, звезды и глубокая синева, а потом в этой качке словно зазвучала колыбельная песня – навстречу ему показался берег, золотой и розовый… Темные сходни снова беззвучно опустились, он сошел по ним на берег, а когда оглянулся, корабля уже не было, и он остался один на незнакомом берегу.

У его ног расстилалась длинная широкая дорога. Старый бродяга, он недолго раздумывал: дорога существует для того, чтобы идти по ней, – а его ноги знали много дорог.

Но уже через некоторое время он увидел огромные ворота, сверкающие за серебряными деревьями; за воротами сияли купола и башни. Перед входом стояла какая-то фигура с жезлом, окруженная сиянием и светом.

«Таможня!» – подумал испуганно папаша Мориц и отпрыгнул назад, за кусты. Он оглянулся. Дороги назад не было: дорога вела в никуда. «Ничего не поделаешь, – подумал привычно старый эмигрант, – придется прятаться здесь до ночи. Может быть, тогда мне удастся убраться отсюда и обойти таможню стороной». Он осторожно выглянул из кустов, между ветками оникса и карбункула, и увидел, что огромный привратник машет своим жезлом. Он еще раз оглянулся. Кроме него, никого не было. Привратник снова замахал.

– Папаша Мориц! – раздался вдруг мягкий, но очень звучный голос.

«Кричи себе сколько угодно, – подумал папаша Мориц, – я не отзовусь».

– Папаша Мориц! – снова крикнул голос. – Выйди из-за куста страданий.

Мориц встал. «Попался, – подумал он. – Этот парень, конечно, бегает лучше меня, ничего не поделаешь, надо идти».

– Папаша Мориц! – снова крикнул голос.

«Он уже меня знает, какая неприятность, – бормотал Мориц. – И отсюда меня тоже выселят. Это значит – по самым последним законам три месяца тюрьмы, самое меньшее. Но, может быть, здесь хорошо кормят. И дадут почитать что-нибудь новенькое, а не «Семейный журнал» за 1902 год. Я бы почитал что-нибудь Хемингуэя».

Ворота светились все ярче, пока он подходил. «Что это у них за световые эффекты на границе, – размышлял папаша Мориц. – Может быть, они завели эту иллюминацию, чтобы им было легче ловить нас? Ужасная расточительность!»

– Папаша Мориц! – сказал привратник. – Почему же ты прячешься?

«Ну и вопрос, – подумал Мориц, – ведь он же знает меня и понимает, в чем дело».

– Входи, – сказал привратник.

– Послушайте, – возразил Мориц, – пока я еще не совершил никакого нарушения, мне кажется. Я же еще не перешел вашей границы. Или уже перешел?

– Уже перешел, – сказал страж.

«Тогда я пропал, – подумал Розенталь. – Это похоже на остров, может быть, это Куба, туда в последнее время все едут».

– Не бойся, – сказал великан, – тебе ничего не будет. Входи спокойно.

– Послушайте, – ответил Мориц Розенталь, – я вам сразу скажу правду: у меня нет паспорта.

– У тебя нет паспорта?

«Шесть месяцев», – подумал Мориц, услышав трубный голос стража, и огорченно покачал головой.

Привратник поднял свой жезл.

– Значит, ты не должен двадцать миллионов световых лет стоять в небесных сферах. Ты немедленно получишь мягкое кресло с подлокотниками и подставками для крыльев.

– Все хорошо, – отвечал папаша Мориц, – но ничего не выйдет. У меня ведь нет разрешения на въезд и прописку. Не говоря уже о разрешении на работу.

– Нет разрешения на прописку? Нет визы? Нет работы? – стражник поднял руку. – Тогда ты получишь ложу в первом ряду, в середине, с прекрасным видом на небесные сферы и ангелов.

– Это было бы неплохо, – сказал Мориц, – тем более что я так люблю ходить в театр. Но я вам скажу такое, что все пойдет насмарку, и я очень удивляюсь, почему у вас нет объявления, чтобы нас сюда не пускать. Так я вам скажу, что я еврей. Выслан из Германии. Уже много лет на нелегальном положении.

Привратник воздел руки.

– Еврей? Выслан? Много лет на нелегальном? Тогда ты получишь двух ангелов с трубами для личных услуг. Ангел бездомных! – крикнул он в ворота. И огромная фигура в голубых одеждах с лицом как у всех матерей мира встала рядом с папашей Морицем. – Ангел тех, кто много страдал! – снова крикнул страж, и фигура в белом с кувшином слёз на плече встала с другой стороны.

– Одну минуточку, – попросил тот и спросил привратника: – А вы уверены, месье, что там не…

– Не бойся. Наши концлагеря далеко внизу.

Ангелы взяли его под руки, и утешенный папаша Мориц, старый бродяга, старейшина эмигрантов, вошел в ворота, навстречу ослепительному сиянию, в котором все быстрее и быстрее с тихим шелестом кружились цветные тени…

– Мориц, – сказала Эдит Розенфельд, входя. – Вот малыш. Маленький француз. Хочешь на него посмотреть?

Он не отвечал. Она осторожно приблизилась. Мориц Розенталь из Годесберга на Рейне больше не дышал.

Мария еще раз проснулась. Все утро она пролежала в агонии, теряя сознание. Теперь она очнулась и узнала Штайнера.

– Ты еще здесь? – прошептала она испуганно.

– Я могу оставаться здесь столько, сколько захочу, Мария.

– Что это значит?

– Вышла амнистия. Я подпадаю под нее. Ты больше не должна бояться. Теперь я останусь здесь, с тобой.

Она задумчиво поглядела на него.

– Ты говоришь так, чтобы успокоить меня, Йозеф.

– Нет, Мария. Амнистия вышла вчера. – Он обернулся к сестре, которая возилась с чем-то в глубине палаты. – Не правда ли, сестра, со вчерашнего дня для меня нет никакой опасности быть арестованным?

– Нет, – невнятно ответила сестра.

– Пожалуйста, подойдите же поближе, жене хотелось бы точно слышать, что вы сказали.

Сестра, сгорбившись, оставалась стоять на месте.

– Я же сказала.

– Пожалуйста, сестра! – прошептала Мария.

В палате стало тихо.

– Пожалуйста, сестра, – еще раз прошептала больная.

Сестра нехотя приблизилась. Больная смотрела на нее, не отрывая напряженного взгляда.

– Не правда ли, со вчерашнего дня мне разрешено оставаться здесь? – спросил Штайнер.

– Да, – выдавила сестра.

– Для меня больше нет опасности быть арестованным?

– Нет.

– Спасибо, сестра.

Штайнер видел, как затуманились глаза умирающей. У нее больше не было сил плакать.

– Теперь все хорошо, Йозеф, – прошептала она. – И как раз теперь, когда я могу тебе понадобиться, я должна уйти…

– Ты не уйдешь, Мария…

– Мне бы хотелось встать и уйти с тобой.

– Мы уйдем отсюда вместе.

Некоторое время она лежала, глядя на него. Ее лицо было серым, под кожей резко обозначился скелет, а волосы за одну ночь потускнели и потеряли блеск, словно ослепли. Штайнер видел это все и не видел; он видел только, что она еще дышит; и пока она жила, она была для него Марией, его женой, окруженной мерцанием юности и близости.

В палату вполз вечер, и снаружи, из-за двери, временами доносилось наглое пыхтенье Штайнбреннера. Дыхание Марии стало поверхностным, потом прерывистым, с паузами. Наконец, оно стихло и прекратилось – так засыпает слабый ветер. Штайнер держал ее за руки, пока они не стали холодными. Он умирал с ней. Когда он встал, чтобы выйти, он был бесчувственным посторонним, пустой оболочкой, двигавшейся как человек. Его равнодушный взгляд скользнул мимо сестры. За дверью его взяли Штайнбреннер и второй.

– Мы ждали тебя больше трех часов, – проворчал Штайнбреннер. – Мы с тобой еще не раз побеседуем на эту тему, можешь не сомневаться.

– Я и не сомневаюсь, Штайнбреннер, тут я в тебе уверен.

Штайнбреннер облизнул губы.

– Тебе прекрасно известно, что ко мне следует обращаться «господин охранник», так? Можешь и дальше называть меня Штайнбреннером и тыкать, а за каждый раз ты у меня неделю будешь плакать кровавыми слезами, миленький. Теперь-то у меня найдется время.

Они спускались по широкой лестнице, Штайнер между двумя охранниками. Вечер был теплым, и доходящие до пола окна овального эркера были широко открыты. Пахло бензином и предвестием весны.

– Теперь-то у меня найдется сколько угодно времени, – пояснил Штайнбреннер медленно и со смаком. – Вся твоя жизнь в моем распоряжении, миленький. И фамилии у нас вполне подходящие – Штайнер и Штайнбреннер. Поглядим, что из этого может получиться.

Штайнер задумчиво кивнул. Косо врезанное в эркер открытое окно увеличилось, приблизилось, совсем вплотную, он толкнул Штайнбреннера к окну, прыгнул к нему, на него, и вместе с ним бросился в пустоту.

– Вы можете спокойно взять эти деньги, – сказал Мариль рассеянно и печально. – Он оставил их мне для вас обоих. Просил передать их вам, если не вернется.

Керн покачал головой. Он только что приехал и сидел с Марилем в катакомбе грязный и оборванный. Он добрался из Дижона с попутной колонной грузовиков, работая на подхвате у грузчиков.

– Он вернется, – говорил он. – Штайнер вернется.

– Он не вернется, – Мариль не выдержал. – Господи Боже, да не терзайте вы меня вашим вечным: он вернется! Он не вернется! Вот, читайте это!

Он вынул из кармана смятую телеграмму и бросил ее на стол. Керн взял ее и разгладил. Телеграмма была из Берлина и адресована хозяйке «Вердена». «Поздравляю с днем рождения, Отто», – прочел он. Он посмотрел на Мариля.

– Что это значит? – спросил он.

– Это значит, что его взяли. Мы так условились. Один из его друзей должен был послать такую телеграмму. Этого надо было ожидать. Я сразу сказал ему. Ну, возьмите же, наконец, эти дурацкие деньги! – Он придвинул бумажки к Керну. – Здесь две тысячи двести сорок франков, – пояснил он. – И здесь еще кое-что! – Он вынул бумажник и оттуда две небольшие тетрадки. – Это билеты от Бордо до Мехико. На «Пакому», португальский грузовой корабль. Для вас и Рут. Уходит восемнадцатого. Мы купили их на эти деньги. Здесь то, что осталось. Визы уже есть. Отложены для вас в комитете по делам беженцев.

Керн тупо уставился на тетрадки.

– Но… – сказал он, ничего не понимая.

– Никаких «но»! – перебил Мариль сердито. – Не усложняйте дела, Керн! Все это слишком тяжело досталось! Невероятная случайность! Она произошла три дня назад. Комитет получил от мексиканского правительства разрешение на въезд ста пятидесяти эмигрантов. При условии, что они оплатят проезд. Одно из чудес, которые все же происходят время от времени. Классман сообщил об этом. Мы немедленно стали действовать, имея в виду вас двоих. Ведь были же деньги на проезд именно теперь… Ну и… – Он умолк. – Ивонна, принесите мне один кирш, – обратился он через несколько мгновений к толстой кельнерше из Эльзаса.

Ивонна кивнула и, качая бедрами, заковыляла в кухню.

– Принесите два! – крикнул Мариль ей вслед.

Ивонна обернулась.

– Я бы так и сделала, месье Мариль, – заявила она.

– Хорошо. По крайней мере, одна добрая душа.

Мариль снова повернулся к Керну.

– Ну, поняли наконец? – спросил он. – Все это несколько неожиданно, признаюсь. Когда вы предъявите билеты и визу в префектуре, получите разрешение на жительство во Франции до того дня, когда отплывает корабль. Даже если вы на нелегальном. Комитет добился этого. Можете идти туда прямо завтра же. Это для вас единственная возможность выбраться из этого дерьма.

– Да. Первый раз – один месяц, при вторичном аресте – шесть месяцев тюрьмы.

– Шесть месяцев, да. И где-нибудь обязательно сцапают во второй раз, непременно!

Мариль поднял глаза. Перед ним стояла Ивонна и ставила на стол поднос с двумя стаканами: один был обычный стакан, а второй чайный, доверху наполненный киршем.

– Это для вас, – заявила Ивонна, ухмыляясь, и указала пальцем на чайный стакан. – За ту же цену!

– Спасибо! Вы разумная девочка, Ивонна. Жаль, если в замужестве вы превратитесь в неизбежную Ксантиппу. Или в стойкую мученицу. Ваше здоровье!

Мариль выпил одним глотком полстакана.

– Ваше здоровье, Керн! – сказал он. – Почему же вы не пьете? – Он поставил стакан на стол и в первый раз посмотрел Керну прямо в лицо. – Этого только не хватало, – сказал он, – чтобы вы начали реветь! Держитесь, вы же мужчина.

– Я не реву! – ответил Керн. – А если бы и ревел, то мне в высшей степени плевать! Проклятье, я все время думал, что вернусь, а Штайнер уже здесь, а вы мне суете деньги и билеты, я спасен, потому что он погиб, в этом какое-то подлое свинство, разве вы не понимаете?

– Нет! Я не понимаю! Вы несете сентиментальную чепуху! В ней нечего понимать. Так всегда бывает! А теперь выпейте это! Так, как… ну, как он бы выпил. Черт возьми, вы думаете, мне легче?

– Нет… – Керн выпил свой стакан. – Я снова в форме, – сказал он. – У вас есть сигарета, Мариль?

– Конечно. Прошу…

Керн глубоко затянулся. Он увидел вдруг в глубине катакомбы лицо Штайнера. Немного насмешливое, наклоненное, освещенное неверным пламенем свечей, как тогда, тысячу лет назад, в венской тюрьме, и ему показалось, что он слышит спокойный низкий голос: «Ну, крошка?» – «Да, – подумал он, – да, Штайнер!»

– Рут знает? – спросил он.

– Да.

– Где она?

– Я не знаю. Вероятно, в комитете. Она не знала, что вы приезжаете?

– Нет. Я сам не знал точно, когда приеду. Можно в Мехико найти работу?

– Да. Какую, я не знаю. Но вы получите разрешение на жительство и работу. Это гарантировано.

– Я же не знаю ни слова по-испански, – сказал Керн. – Или там говорят по-португальски?

– По-испански. Вам придется немедленно начать заниматься.

Керн кивнул.

Мариль наклонился к нему.

– Керн, – сказал он изменившимся вдруг голосом. – Я знаю, это не просто. Но я говорю вам: уезжайте! Не думайте! Уезжайте! Вам надо выбраться из Европы! Черт знает, что здесь еще будет! Такой шанс вряд ли может повториться. И столько денег вы тоже никогда не соберете! Уезжайте, дети! Здесь… – Он допил свой стакан.

– Вы тоже поедете? – спросил Керн.

– Нет.

– Разве денег не хватит на троих? Ведь и у нас есть еще немного.

– Дело не в этом. Я остаюсь здесь. Я не могу вам объяснить, почему я остаюсь. Мне все равно, что бы ни случилось. Этого нельзя объяснить. Это знаешь, и все.

– Я понимаю, – сказал Керн.

– Вон идет Рут, – ответил Мариль. – И вы так же должны уехать, как я остаться, понимаете?

– Да, Мариль.

– Слава богу!

Рут на секунду остановилась в дверях. Потом бросилась к Керну:

– Когда ты приехал?

– Полчаса назад.

Рут высвободилась из объятия, которое было бесконечным и все же коротким, как один удар сердца.

– Ты знаешь?

– Да. Мариль мне все рассказал.

Керн оглянулся. Мариль уже ушел.

– И ты знаешь?.. – спросила Рут нерешительно.

– Да, знаю. Мы не будем сейчас говорить об этом. Выйдем отсюда! Пойдем на улицу. На воздух. Я хочу уйти отсюда. Пойдем на улицу.

– Да.

Они шли по Елисейским Полям. Был вечер, и в яблочно-зеленом небе бледнел месяц. Воздух был серебряным, ясным и таким теплым, что веранды кафе были заполнены посетителями.

Они долго шли молча.

– А ты знаешь, собственно, где находится Мексика? – спросил наконец Керн.

Рут покачала головой.

– Не совсем точно. Но я больше не знаю, где находится Германия.

Керн взглянул на нее. Потом взял под руку.

– Рут, нам надо купить грамматику и учить испанский.

– Я купила позавчера. В букинистическом.

– Значит, в букинистическом, – Керн улыбнулся. – Мы не пропадем, Рут, а?

Она кивнула.

– Во всяком случае, посмотрим немного на белый свет. Дома мы никогда бы не сумели этого.

Она снова кивнула.

Они шли дальше, мимо Ronde Pointe. На деревьях появлялась первая зелень. В свете ранних фонарей она напоминала мерцание огней святого Эльма, возникающих из земли и вспыхивающих сквозь сучья и ветки каштанов. Земля в парках была взрыта. Ее сильный запах странно смешивался с запахом бензина и машинного масла, который всегда сохранялся на улицах. Кое-где садовники уже разбили клумбы нарциссов. И нарциссы мерцали в сумерках. Был час, когда кончается работа, и толпа была такой густой, что продвигаться вперед было почти невозможно.

Керн посмотрел на Рут.

– Как много людей, – сказал он.

– Да, – ответила она. – Ужасно много людей.