— А теперь твоя очередь говорить! — несмотря на то, что Валар командир их небольшого отряда, понимаю, что угрюмый, как успела я окрестить его, имеет куда больше значимости в Крепе.

Эрвейн наклоняется вперёд, упирая локти в колени, и начинает рассказывать.

— Мы выследили стадо мараков, решили, что удача на нашей стороне. Эфорт пошёл первым. Лёд казался крепким, толстым. Я шёл последним и видел, как он ступил: уверенно, без сомнений. А потом лёд под ним пропел. Надеюсь, тебе не надо рассказывать, что это значит? — повышает он голос, и в нём пренебрежение, от которого не скрыться. Девочка приподнимает голову, медленно моргая. Пытается понять: сон это или явь, потом снова ложится на кровать и засыпает.

Угрюмый делает короткий жест рукой, словно что-то разламывает.

— Треск — и вода. Чёрная, живая. Он даже крикнуть не успел. Просто ушёл под лёд. Мы легли, ползли к нему, пытались достать ремнём, копьём, — Эрвейн на мгновение замолкает. — Холод съел его за считанные вдохи.

В помещении становится тише, будто даже огонь в очаге притих.

— Хоран сорвался позже, — продолжает он. — Разлом был прикрыт снегом. Узкий, как пасть зверя. Он шёл следом за мной. Один шаг — и земля исчезла. Я слышал, как он ударился о камни внизу. Потом — ничего.

Рох медленно сжимает челюсть.

— А третий? — спрашивает Валар.

Эрвейн выпрямляется.

— Сигрод выжил бы, — говорит он резко. — Если бы не мороз. Он сломал ногу, когда мы пытались спуститься за Хораном. Я хотел вправить кость, разжечь огонь, укрыть его. Но ветер усилился, а до сторожки добраться не было возможности. Сани тоже слетели в разлом, а остальные остались в месте ночлега. Сигрод начал бредить, звал мать, смеялся. Заснул. А когда я понял, что дыхания больше нет, было уже поздно.

Вернулся к избе — все туши исчезли, сани сломаны. Следы крахтов повсюду. Надо снова устраивать на них охоту, Валар, — смотрит тому в глаза. — Идти пешком до Крепа — самоубийство, хотя бы потому что провизии совсем нет. И вот я прибыл сюда.

Он замолкает. Рассказ окончен.

— Что в мешке? — спрашивает Ирвик.

— Сапоги и шуба Сигрода. Ему было уже ни к чему. Я присыпал его снегом, земля слишком мёрзлая, чтобы можно было предать ей. И поставил ветку. В следующий рейд мы похороним его.

Резкая тишина режет слух. И каждый понимает, что в условиях сурового Севера Эрвейн поступил правильно. Это не жестокость. Это законы выживания.

— Сколько дней ты сюда шёл? — тихо спрашивает Валар, а Рох наливает похлёбку в миску.

— Три, — коротко отвечает Эрвейн. — Почти без сна.

Для человека, который не шёл без отдыха — он выглядит слишком сильным. Для дракона такое куда проще. Он снова бросает взгляд на меня: тяжёлый, цепкий.

Мне хочется сжаться, стать меньше, исчезнуть.

«Почему он не обернулся во вторую ипостась?» — обращаюсь к Ашкаю.

Чувствую его мощь, но точно не знаю, — отзывается он. — Магия есть, но будто заперта. Как дверь без ключа.

Я слышала от Лаэрда, что некоторым осуждённым драконам накладывают запрет на обращение, потому что боятся, что они поднимут бунт в месте, куда их отправят. Конечно, как рабочая сила они были бы куда лучше, но таких, как Эрвейн, действительно стоит бояться.

Ему помогают раздеться, и на глаза сразу же попадается окровавленный рукав рубашки.

— Ты ранен? — спрашивает Валар.

— Пустяк, — дракон заголяет рукав, и перед нами довольно глубокая рана, почерневшая по краям, которую нужно обработать и стянуть края. Кровь давно запеклась, но кожа вокруг воспалена.

Он ловит мой взгляд.

— Чего уставилась? — хмыкает. — Боишься?

— Вот ещё, — фыркаю, поднимаясь с топчана. Поправляю рубашку, натягивая её, как можно ниже, скрывая колени. Его взгляд скользит по моему телу медленно, оценивающе.

— Точно лекарка? — усмехается он. — Или девка для моей постели? — растягивает улыбку.

Слова падают, как пощёчина. Замираю, раздумывая, что дальше.

Он намеренно тебя провоцирует, — подсказывает Ашкай. — Хочешь оценить твой характер.

«Тресну его по роже — этого добивается?»

Перетерпи, Мейя, — советует змейка, — тебе придётся привыкнуть, если намереваешься жить среди ссыльных. Они и не такое скажут, прежде чем ты завоюешь их доверие.

В груди поднимается волна стыда, злости, боли. Пальцы сжимаются в кулаки.

— Точно воин? — складываю руки на груди. — Или шут?

Его глаза сужаются, а Ирвик тут же подаёт ему похлёбку, сбивая настрой ненависти. Будь воля Эрвейна, он бы испепелил меня взглядом.

— Он просто не привык говорить с девушками, — подаёт голос Валар. — Помоги ему, Мейя.

— Только потому что ты просишь, — делаю одолжение, подходя ближе.

Конечно, вид у меня непристойный, но не я себя одевала, а облачаться в платье при них, когда в избе нет ни одного укромного места — удовольствие не из приятных.

Эрвейн поднимается с места и растёт. Вот уже на уровне моих глаз, а потом ещё выше, пока не качается на две головы надо мной.

— Сядь, — говорю спокойно и холодно. — И расслабься.

— Я привык расслабляться в постели, девка.

Сжимаю зубы, сдерживаясь, но он должен знать, что я не из тех, кто станет терпеть от него унижения.

— Если тебе важна твоя рука, то предлагаю заткнуться и дать её мне. Если хочешь оставить себе только правую — твой выбор. Совсем скоро без лечения левая станет настолько сильно гнить, что боль не даст тебе уснуть, а затем два пути: или её придётся отнять, или тебя не станет, потому что она заразит весь твой организм. Но ты можешь быть большим и страшным, рычать на меня с высоты, лишь бы казаться для всех непобедимым. Поверь, пока в битве за свою руку ты нещадно проигрываешь.

Он приподнимает бровь, но садится, нехотя вытягивая руку. В другой так и зажата миска с ложкой.

Ну что ж, пришла пора показать своё дело.