Успеваю отойти на пару метров по коридору, когда за спиной раздаётся хлопок двери и быстрые тяжёлые шаги. Впереди какая-то женщина машет мне рукой, я машу в ответ, но тут же передо мной вырастает большая фигура Эрвейна, который молча перехватывает меня за локоть и тянет назад так, что я теперь не перед ним, а за, словно он желает быть для меня живым щитом.

То тут то там появляются парочки. Кто-то ругается, кто-то чересчур доволен.

— Эй, Эрвейн, — раздаётся мужской голос, — как повеселился в эту ночь? Не прогадал с женщиной? Лекарка кажется горячей.

В эту минуту жалею, что у меня нет способности Хольц, так бы отшлёпала того по лицу, чтобы в следующий раз не вёл подобные темы при всех. Некоторым представителям Крепа следует поучиться манерам.

— Если хочешь дожить до следующего утра, то закрой рот, — отзывается нелюдим, и я прячу улыбку, потому что, несмотря на грубость, я с ним полностью согласна.

Он идёт чуть впереди, плечи напряжены, спина прямая, будто ожидает удара в любой момент. И действительно выглядит так, словно это всё ещё его бой, просто переместившийся из комнаты в коридор.

Замок уже проснулся, и вот-вот грянет буря.

Я замечаю, как напрягается его рука всякий раз, когда кто-то оказывается слишком близко. Он действительно держит меня за спиной: не символически, а всерьёз контролируя расстояние между мной и окружающими. Словно я вымпел, который ему во что бы то ни стало нужно сохранить.

Мы сворачиваем в широкий проход, ведущий к столовой. Оттуда уже доносится гул голосов, запах горячего хлеба, разваристой каши и пряностей. Обычная жизнь Крепа: громкая, живая, равнодушная к чужим драмам.

Когда мы входим, многие тут же поворачивают к нам головы, и зал замирает, гул голосов смолкает, лишь доносятся скребки ложки по тарелке.

Хольц хлопает в ладоши, и к ней бежит девчонка, в руках которой горячий чайник, а ссыльные продолжают трапезу, то и дело бросая на нас любопытные взгляды.

Льяха косится то на меня, то на стол гостей, где гордо восседает Лаэрд, поскрёбывая столешницу когтями. Пятёрка не вся в сборе, там только трое, и что-то мне подсказывает, что Кайра будет на стороне Торвелла, пожелай он забрать меня отсюда силой.

— Мейя, — зовёт меня Тиэррис, только первым снова идёт Эрвейн, а я за ним, как конвоированная. Он даже не пытается изобразить вежливость, всем своим видом показывая, что лебезить ни перед кем не намерен.

Отодвигает два стула, сам садится ближе к Торвеллу, для меня оставляет место между ним и Хольц.

Лаэрд морщится, словно его заставили вдохнуть что-то неприятное, но молчит, только пальцы продолжают постукивать по столешнице медленно и раздражённо. Взгляд его скользит по мне, и я выдерживаю его, не отводя глаз, потом упирается в Эрвейна. В этом взгляде слишком много всего: злость, недоверие и, кажется, уязвлённая гордость.

Хольц же, напротив, выглядит так, будто ничего необычного не происходит.

— Прекрасно, все в сборе, — говорит она спокойно. — Можно завтракать. Разговоры лучше вести на сытый желудок.

Перед нами начинают расставлять блюда.

На столе появляется большой глиняный поднос с ломтями тёплого хрустящего хлеба, миска густого ароматного сливочного масла с зеленью и крупной солью, нарезанные кусочки сыра и вяленого мяса, каша из дроблёного зерна с мёдом и орехами — простая, но сытная пища Крепа. Отдельно ставят тарелку с жареными яйцами, щедро посыпанными перцем. Кувшины с горячим настоем: терпким, почти дымным, и второй, послаще, с ягодным запахом.

Никакой изысканности. Всё грубое, плотное, рассчитанное на тех, кто привык работать и воевать, а не вести светские беседы.

Эрвейн молча тянется за хлебом, ломает его руками и кладёт кусок на мою тарелку, будто это само собой разумеется. Сейчас за этим столом он негласно заявляет на меня свои права.

Лаэрд замечает этот жест, и губы его дёргаются в усмешке.

— В Крепе, вижу, быстро осваивают чужих жёны, — говорит он холодно.

— Они греют постели настоящим мужчинам, потому их мужья этого недостойны, — отвечает Эрвейн, и я давлюсь морсом, который только что выпила.

— Следи за языком, бахар! — грубит Эрвейну Лаэрд, и градус враждебности за столом растёт.

— Нет, — останавливает Блаквуда Хольц. — Мы не будем убивать достопочтенного арбитра. Но и вы, Торвелл не станете оскорблять моих детей.

— Детей? — переспрашивает он.

— Все, кто живёт здесь, мои дети. И, оскорбляя их, вы оскорбляете меня.

Кажется, хозяйка моему мужу встала поперёк горла, и он в который раз проглатывает горькую пилюлю согласия.

— Конечно, — скрежещет зубами. — Оставайтесь со своими детьми, а нам с Мейей пора, — поднимается с места, швыряя на стол тканевую салфетку.

— Вы не притронулись к завтраку, арбитр, — спокойно отзывается Хольц, разрезая яйцо ножом, и жёлтое солнце вытекает на её тарелку.

Хольц даже не поднимает на него взгляд, а продолжает медленно и спокойно есть, будто за столом никто не собирается устраивать сцен.

— Я устал играть с вами в игры! А ты, — смотрит на меня с ненавистью, — распутная девка, поднимайся, мы уходим.