Не успеваю отвернуться, как Эрвейн предстаёт передо мной во всей красе. Щёки вспыхивают, дёргаюсь слишком резко, чтобы отвернуться, и падаю со стула назад. Юбка задирается, обнажая колени и часть бедра.

— Если ты хотела меня соблазнить своими ногами, — раздаётся хрипловатый смешок, — можно было выбрать метод попроще.

Я судорожно пытаюсь подняться, но вместо этого цепляюсь ногой и локтем за какое-то подобие плетёной сети. Оказывается, на полу валяется старая перевязь для оружия, и теперь я в ней почти запуталась.

— Это… не планировалось! — бурчу, краснея так, что, кажется, уши горят.

Эрвейн оказывается рядом очень быстро. Присаживается аккуратно, без спешки, и принимается распутывать мою стопу, освобождая её из петель. Его пальцы большие, тёплые, двигаются удивительно бережно.

— Я заметил, — хмыкает он. — План у тебя сегодня хромает.

— Сказал человек, который бегает голышом по комнате, — огрызаюсь я, упрямо глядя ему в лицо. Строго в лицо, ни сантиметром ниже.

— В собственной комнате, — уточняет он спокойно. — Но если я тебя очень смущаю…

Он выпрямляется, отходит на шаг и натягивает другие штаны, лежащие на спинке кровати. Рубашку, впрочем, не надевает. Видимо, компромисс.

— Так лучше? — спрашивает без издёвки, откидывая волосы назад. Добывает откуда-то тонкий кожаный шнур и перехватывает волосы, собирая их в хвост. Признаться, так куда лучше, ещё бы с бородой что-то сделать.

— Намного, — честно отвечаю, наконец, поднимаясь. В комнате холоднее, чем в остальном замке, и начинаю мёрзнуть. — Почему здесь так холодно?

Эрвейн молча подходит к камину и толкает в него несколько поленьев, затем артефактом разводит огонь, и дерево начинает приятно потрескивать.

Так же без слов он добирается до меня, обхватывает талию, притягивает мою грудь к своей, а вторую руку укладывает на мой затылок и накидывается губами на мои губы.

Если не будешь сопротивляться, всё пройдёт куда проще, — пытается быть полезным Ашкай, а я упираюсь руками в грудь мужчины и с силой толкаю его от себя. Только мои потуги против его мускул бессмысленны.

Рука Эрвейна принимается поднимать юбку, пока не добирается до бедра, сжимая его.

Странная смесь адреналина, желания и омерзения кипит во мне, и кусаю мерзавца за губу, чувствуя вкус его крови, и он тут же рычит и отпускает меня. На его лице играет безумная улыбка.

— Всё ещё не хочешь меня, лекарка? — иронично смеётся, промокая пальцами кровь и отодвигает руку, чтобы посмотреть. — Горячая, — качает головой.

— Это было отвратительно, — вытираю губы рукавом. — Слишком мокро и колюче.

— Покушаешься на мою бороду, эсса? — трогает жёсткие волосы на лице, смотря на меня хитро и задумчиво.

— Эсса? — переспрашиваю.

Яркий красивый цветок, который ещё называют императорским, — подсказывает Ашкай.

— Твои волосы, — объясняет причину Эрвейн. — Ну ладно, — громко хлопает в ладоши. Если ты думаешь, что я собираюсь тащить тебя силой в кровать, ты ошибаешься.

— Но зачем этот поцелуй?

— Для следов на твоём миленьком личике, конечно же. Завтра нас будут разбирать по косточкам, — отвечает он. — Кто с кем вошёл, кто где остался, кто соблюдал традиции, а кто нет. И если Тиэррис поймёт, что между нами ничего не было… — делает многозначительную паузу. — Я не желаю быть посмешищем для Крепа, или завтра в замке будет много трупов.

Его желваки играют на лице.

— Моя постель к твоим услугам, если пожелаешь. Но никто тебя туда не потащит силой.

— Что будет со мной завтра? — вспоминаю о Лаэрде.

— На всё воля Хольц.

— Она отдаст меня Торвеллу?

— Вряд ли у неё есть другой выбор, — подтверждает мои мысли. — Ты — беглая жена, у Лаэрда на тебя права, а потому он вправе требовать твоего возвращения домой.

— А если я не желаю?

Он усмехается, качая головой.

— Ничего ты не желаешь, эсса. Ни ложится со мной в постель, ни возвращаться домой к мужу.

Он закидывает руки за голову и потягивается, а я ненароком смотрю, как перекатываются мышцы на его груди.

— Уйдёшь утром, и чем позже, тем лучше для тебя, — произносит, отправляясь к камину. — И постарайся придумать, как всё прошло, потому что у тебя обязательно станут расспрашивать.

— Что? — не могу поверить. — Вы говорите потом друг с другом о том, что происходит за закрытыми дверьми?

— Здесь больше ничего не происходит, лекарка, о чём ещё говорить людям?

Он замолкает и принимается ворошить угли, а я не могу отвести взгляда от его широкой, исполосованной шрамами спины. Один из них особенно заметен: старый, неровный, тянущийся от лопатки вниз, будто память о когтях или клинке. Я могу попытаться его немного сгладить, и тогда он не будет так сильно выделяться.

Зачем? — спрашивает Ашкай.

«Потому что это мне по силам».

Касаюсь рубца пальцами, и Эрвейн замирает.

— Тебе следует прийти завтра ко мне…

— Моя постель не угодила, так в свою зовёшь? — усмехается он.

— За мазью, — заканчиваю мысль, — она сделает кожу мягче.

— Это тело ничем не спасти, я уже привык. Так что не трать на меня снадобья, они пригодятся другим.

Кладу ладонь полностью, вытягивая из себя поток и отправляя его руку.

Он не просил, Мейя!

«Такие будут умирать и ни о чём не попросят».

Магия откликается тёплой волной, но Эрвейн тут же отшатывается.

— Что ты делаешь? — резко оборачивается, и мне страшно, потому что он смотрит с ненавистью.

— Я только хотела разгладить шрам, — защищаюсь.

— Никогда не трогай то, что тебя не касается, — он отбрасывает со злостью кочергу, которая звякает о пол, и направляется в кровать. — И, если я тебе настолько противен, можешь переночевать у огня.

В мою сторону летит медвежья шкура, и тут же свет гаснет.