— Думаете, я появилась здесь не случайно? — озвучиваю мысли альты Хольц.

— Согласись, очень странно, что сперва кто-то заболевает, а потом возникаешь ты со знанием дела, когда старый, повидавший жизнь, лекарь только руками разводил.

Я предупреждал, что следовало быть осторожной, — шипит Ашкай.

— Если я её заразила, то как тогда оказалась на границе Северных земель?

— За шесть недель можно выбраться за территорию Акриона, — не соглашается она.

— Если преследую какую-то цель, для чего называть, что является причиной недуга? Не лучше ли смотреть, как остальные будут заражаться?

— Или же излечить, чтобы тебя называли благодетельницей.

Взгляд альты такой, что прожигает насквозь. Фамильяр снова щёлкает зубами.

— И что же вы от меня хотите? Я должна доказать свою невинность? — спрашиваю устало.

— Правды, конечно же.

— Я назвала своё имя, и камня за пазухой не держу.

— Ты можешь её вылечить? — спрашивает Тиэррис.

Смотрю на Иллен. На её истончившуюся кожу и трещины, в которых поселилась гниль.

Будут последствия, Мейя, — шепчет Ашкай. — Если сорвать якорь — болезнь отпустит тело, но ударит по цели. Иллен излечится, но может погибнуть кто-то иной.

«Можно узнать, на кого наложен этот якорь?»

Я никогда не сталкивался с таким, лишь слышал, пусть и коротаю на свете не первый век. Но знаю, что как только якорь срывается, он поражает свою цель: человека, дракона, животное или же место.

— Кх-кх, — откашливается Хольц, потому что я слишком долго молчу.

— Возможно, смогу ей помочь, но утверждать не берусь, — отвечаю на её вопрос. — И вы должны знать, что болезнь может коснуться любого из замка.

Она поднимает брови, ожидая продолжения.

— Это как лук на прицеле, если мы тронем, тетива дёрнется и стрела войдёт точно в цель.

— Что это значит? — не понимает она.

— Не Иллен цель того, кто наслал болезнь, а кто-то или что-то другое.

Она смотрит на меня, не понимая, и я снова объясняю.

— И ты, конечно же, не знаешь, кому хотели причинить зло? — спрашивает, прищуриваясь. Её фамильяр обнюхивает меня, словно пытается учуять ложь, и снова щёлкает зубами.

— Нет, — отвечаю, спокойно глядя в глаза напротив.

— Я верю тебе, — кивает слегка. — А если она умрёт? — спрашивает так, словно говорим не о человеке, а о старых сапогах.

— Тетива перестанет натягиваться, — повторяю за Ашкаем, осознавая, что только что мы подписали смертный приговор бедной женщине.

— Она заразна? — далее вопрос.

— Не для всех, — звучу словами Ашкая. — Но для тех, у кого есть дар. Болезнь тянется к силе, как к огню.

Тиэррис отшатывается, словно боится, что с ней что-то случится.

Женщина хрипит, и мне становится невыносимо жаль её, а потому склоняюсь над больной, решая снять болевой синдром.

— Что ты делаешь? — меня дёргает назад. Хольц боится, что против её воли стану лечить умирающую. Конечно, она может быть под ударом, и тот, кто не в силах добраться до неё напрямую, мог наложить этот якорь.

— Не беспокойтесь, я не стану её лечить, но не могу смотреть, как она мучится.

— Могу дать тебе нож, — предлагает Тиэррис, и я оборачиваюсь, чтобы увидеть, насколько она серьёзна в своих словах. Ни тени улыбки, и по спине шагают огромные мурашки. Она не шутит, она действительно предлагает мне убить больную.