Север встречает нас молчанием: белым, хрустящим, бескрайним. Впервые вижу упряжь из скарнов, которые живут только здесь. С первого взгляда их можно принять за оленей-переростков, но стоит присмотреться — и сходство рассыпается. Скарны ниже, массивнее, с короткими, мощными шеями и широкой грудной клеткой. Их ноги — толстые, жилистые, с раздвоенными копытами, покрытыми плотной, почти каменной роговицей, не скользят даже на голом льду. Кажется, они чувствуют трещины под снегом раньше, чем человек.

Шерсть у скарнов растёт слоями: нижний — густой, тёплый, почти войлочный, верхний — длинные жёсткие пряди, отливающие серым, бурым или синевато-чёрным. Снег на них не тает, а скатывается, будто по промасленной поверхности. Вдоль хребта тянется более тёмная полоса, а на боках у многих виднеются старые шрамы: память о волках, морозе и тяжёлых переходах.

Их рога странные: не ветвистые, как у оленей, а изломанные, многослойные, будто выросшие друг из друга. Некоторые напоминают короны, другие — крюки. На них часто вешали обереги, костяные кольца или полоски кожи, чтобы скарны не пугались злых духов севера.

Глаза — тёмные, умные, почти человеческие. В них нет паники, лишь терпение и упрямство. Эти звери не знают бега, только размеренный, неостановимый шаг. Единственное исключение — страх, когда они ускоряются, завидев волка или крахтов.

Дышат они глубоко и редко, выпуская густые облака пара. Иногда из их пастей доносится низкий, вибрирующий звук: не рёв и не мычание, а что-то вроде горлового гула. Говорят, так скарны «согревают» себе грудь.

Они — часть Севера, его плоть и воля. И, возможно, именно поэтому Север ещё держится.

Скарны тянут сани, гружённые тушами, аккуратно уложенными, замёрзшими до каменной твёрдости. Мороз здесь — лучший хранитель.

Места на санях хватает только девочке. Её усаживают на шкуры, укрывают, и она сразу сворачивается клубком, пытаясь сохранить тепло. Остальные идут на лыжах. Эрвейн и об этом позаботился, и к одежде на мне добавился ещё один атрибут.

Там, где я выросла, снег был роскошью. Я видела его лишь несколько раз в годы, когда зима становилась на порядок холоднее. Он накрывал землю тонким слоем и быстро таял, а потому детские забавы, как катание на санках, коньках или игра в снежки — были нам неведомы.

Лыжи я видела в третий раз, а пользовалась и вовсе в первый, а потому постоянно отставала, сбивалась с темпа, наезжала ими друг на друга, падала и ругалась на кельнарском. Пыталась догонять пешком, но сапоги были слишком велики, к тому же шаг и езда — несравнимы. И несмотря на то, что скарны передвигались не так быстро, разрыв между нами увеличивался с каждой минутой.

Может, мой план был лучше? — интересуется Ашкай. — Ещё есть время вернуться и отправиться в Варруген. Несколько дней голода, воды вокруг полно — целое море снега. А там найдём кого-то.

— Нет, — рычу, в который раз ставя ноги ровно, и отталкиваюсь палками, как можно сильнее. — Или они меня, или я их.

Валар возвращается, чтобы мне помочь, и теперь едет рядом, а я решаю задать вопрос.

— Почему Эрвейн, при его возможности обращения, не войдёт во вторую ипостась и не перенесёт всех быстренько в Ледяной Креп?

— Ты и это чувствуешь? — он удивлён. — Ты — сильная лекарка.

— И всё же, мне любопытно.

Тот смотрит вперёд, долго молчит.

— Потому что ему запрещено, — наконец говорит он. — Старый магический запрет.

— За что?

Валар выдыхает.

— Он сжёг город.