Ника

— Как вы? — спрашиваю, остановившись на крыльце больницы.

Бодрый голос Погодина из телефона рапортует:

— Все супер, суп поели, уроки сделали, играем в… Ник, что это?

— Мелон бокс, — отвечает брат на фоне.

— В какую-то хренотень, — переводит Леша со смешком.

— Это не хренотень! Ща ты у меня получишь!

— Э, малой, а ну потише!

— Получай!

С улыбкой вслушиваюсь в игровую, но тем не менее крайне эмоциональную драку. Спустя какое-то время Погодин возвращается ко мне. Запыхавшись, спрашивает со смехом:

— Ты еще тут?

— Да…

— Короче, все в порядке. Ты забрала справку?

— Да. Наталья Стервовна еще впихнула мне характеристику, хотя я не просила.

— Это поможет?

— Не знаю, — отвечаю честно, поежившись.

До Нового года осталось не так уж много, и город занесен снегом. Последние дни нас одолевает какой-то циклон, и сегодня очень ветрено. Я натягиваю на голову капюшон куртки и пытаюсь повернуться так, чтобы не дуло прямо в трубку.

— Ну, что ж… Дают — бери, — сообщает со смешком Леша.

— Твое главное правило?

Судя по звукам в динамике, он в этот момент встает и куда-то отходит, чтобы, понизив голос, сообщить:

— Когда даешь ты, я всегда беру.

Несмотря на циклон под каким-то очередным дурацким именем, мне становится нестерпимо жарко. Расстегиваю ворот куртки и глухо укоряю:

— Погодин!..

Он смеется, и в этот момент я понимаю, что Леша снова это делает. Не просто говорит, что думает, это уже глупо подвергать сомнению. Но дело не только в этом, он старается меня отвлечь и разрядить обстановку, и так вышло, что именно секс — это наше безопасное поле, которое не терпит других тяжелых мыслей.

— Знаешь, что мне нравится?

— Что? — отзываюсь едва слышно, продолжая гореть, стоя на холодном ветру.

— То, как контрастирует твоя белая кожа с татуировками на моем теле. Особенно когда я сзади и держу тебя за бедра. Это заводит.

Тяжело сглатывая, просто дышу в трубку.

Потом наконец отвечаю:

— Меня тоже. — Прикрыв глаза, трясу головой, и интересуюсь со смехом: — Ник же тебя не слышал?

— Я не извращенец. Вышел на кухню.

Молчим какое-то время, но будто обмениваемся энергией. Не думала, что люди могут быть настолько честными друг перед другом, и поначалу было тяжело это принять. Однако как только вскрылся самый последний наш грязный секрет, пропал смысл врать и даже просто лукавить. Мне нравится быть голой с ним: и мыслями, и телом.

Леша тем временем спрашивает изменившимся, более серьезным, тоном:

— Ты как?

— Нормально. Никто не приходил?

— Нет, конечно. Я бы рассказал. Ника, они здесь уже были, так быстро не вернутся, — имеет в виду опеку.

— Ну, мало ли… — проговариваю тихо. А потом отшучиваюсь: — Или, может, Ольга Павловна какие-то очередные пирожки принесла.

— Она тебя боится.

Фыркаю:

— Тебя зато обожает.

— Не ревнуй, Ника. — Я усмехаюсь, а он продолжает: — Давай, куколка, я с тобой. Ты все делаешь правильно. Не бойся.

Я киваю несколько раз, хотя Леша, конечно, этого не видит. Потом поспешно прощаюсь и убираю телефон в карман куртки. Стою еще несколько минут на улице, хоть тут и холодно, а крыльцо совсем не защищает от ветра.

А потом захожу и направляюсь в отделение реанимации. Я уже была тут однажды, несколько дней назад, приезжала поговорить с врачом, но к маме подойти не смогла. Была уже в полной экипировке — одноразовый халат, шапочка, маска. Но будто застыла. Все мышцы зажало, включая грудную клетку и горло, причем так сильно, что я едва могла сделать вдох.

Сегодня я останавливаюсь ровно на том же месте, что и в прошлый раз.

Испытываю уже знакомый спазм, который превращает мое тело в неподатливый кусок дерева. Прикрыв глаза, вспоминаю дедушку Васю. Он сказал, что я буду жалеть. Не знаю, что насчет других его умозаключений, но именно в этом он точно был прав.

Поэтому я делаю колоссальное усилие и заставляю себя вдохнуть. Потом медленно выдохнуть. Тяжело сглатываю и открываю глаза.

А потом просто делаю шаг, а за ним еще несколько.

Подхожу к койке матери и сжимаю под маской свои дрожащие губы. Она вся в трубках. Аппарат ИВЛ, который дышит за нее, венозные катетеры, которые ведут к металлической стойке, увешанной системами, как новогодняя елка — игрушками. Какие-то дренажные системы, переплетение шлангов и проводов монитора. Сама мама неподвижна, а кожа кажется мне не то что бледной, даже серой, а в районе губ и вовсе синей.

У меня в горле как будто еж свернулся клубком. Мешает глотать вязкую слюну и давит иголками изнутри, причиняя боль.

Откашлявшись, я подхожу вплотную и говорю:

— Привет, мам.

Она, конечно, не регирует. Врач сказал, что это глубокая кома, называл какие-то цифры, какую-то шкалу, я попыталась запомнить, но в итоге так и не смогла.

Помедлив, я продолжаю:

— У нас все хорошо. Недавно приходила сотрудница опеки и проверяла квартиру. Кажется, осталась довольна. Она строгая, но вроде бы неплохая, и сказала, что все должно получиться. Никита останется со мной.

Замолчав, смотрю в ее лицо. Я всегда была больше папина дочка, но маму, конечно, тоже любила, особенно в детстве. И особенно тогда, когда она пила еще не так много. Или я в силу возраста этого не замечала. Последние годы все изменили, но мне тяжело видеть ее такой.

Возвожу глаза к потолку и пытаюсь сморгнуть слезы, которые наполняют глаза. Наверное, здесь многие плачут.

Прочищаю горло и говорю:

— Прости меня, мама. — После этого чувствую, как две горячие капли все-таки срываются вниз и скрываются под моей медицинской маской. — Я должна была поступить иначе. Даже если бы нас у тебя забрали… у тебя был бы шанс на другую жизнь. Просто на жизнь. Хотя, если честно, то я страшно зла на тебя. Я же просила… я тысячи раз просила тебя не пить…

Шмыгнув носом, замолкаю. Слезы все текут, а я испытываю вину еще и за эти недобрые слова. Не то надо говорить в реанимации, если хочешь, чтобы человек каким-то чудом тебя услышал и очнулся.

— Мам, я обещаю, что прощу тебя когда-то в своей душе за все. И что прощу себя за все, что сделала с нами. И буду заботиться о Никите за нас всех. А ты обещай… что попытаешься проснуться.

Мне хочется, чтобы сейчас, как в кино, у нее дрогнули веки. Или она пошевелила пальцами. Или… не знаю, чтобы произошло хоть что-то, что дало бы мне надежду. Но мама остается недвижима.

Меня разбирает нервная дрожь, и грудная клетка дергается на вдохе мелко, как будто трепыхается, словно едва живая птица.

Я в очередной раз откашливаюсь и наклоняюсь над матерью, чтобы добавить:

— Мы все равно всегда будем тебя любить. Я и Ник. И мы ждем тебя обратно. Любой.

Слова звучат фальшиво, и мне остается только надеяться на то, что она этого не чувствует. Врач сказал, что у нее, судя по всему, была алкогольная деменция, хотя сейчас говорить об этом уверенно нельзя. Говорил, что это осложняет выход из комы.

— Это можно было бы вылечить? — спросила я его тогда.

Мужчина выглядел уставшим и немного раздраженным, хотя напрямую, конечно, не грубил, просто использовал достаточно резкие формулировки и несколько раз на мои наивные вопросы повторил, что он не гадалка.

— При продолжении алкоголя срок жизни обычно три-пять лет.

— А если бы бросила пить?

— При полной трезвости, когнитивной терапии и соблюдении всех рекомендаций, конечно, дольше. Если грубо: до пятнадцати лет. Иногда дольше. А иногда значительно меньше. Я не…

— Вы не гадалка, я помню, — хмыкнула тогда, отводя взгляд в сторону.

— Она посещала врача? Психиатра? Нарколога? Хотя бы невролога?

— Я записывала ее. Три раза. Два из них… она не пошла. В силу… образа жизни. А один раз вернулась домой злая и расстроенная, сказала, что к ней отнеслись несправедливо. — Помолчав, добавила: — Но я могла бы…

— Вы тоже не гадалка, — оборвал врач меня резко. — Может, могли бы, а может, не могли бы. Вы очень молоды.

— Она вам неприятна?

Он посмотрел на меня застывшим, лишенным всякого выражения взглядом.

Проговорил отстраненно:

— Ваша мать — пациент. Я — врач. В моей работе отсутствует понятие симпатии. Мы здесь делаем все возможное для того, чтобы ее состояние улучшилось. У вас остались вопросы?

— Думаю, нет.

— Тогда извините, я вас оставлю.

Вопросы у меня, конечно, были, но большинство из них к себе. С этим уставший суровый врач мне помочь никак не мог.

Как и я сейчас не могла больше ничего сделать для своей мамы. Поэтому, кинув на нее внимательный взгляд, я запоминаю этот момент, и иду на выход, вытирая сопливый нос медицинской маской.

Я не сказала, что юридически она скоро перестанет считаться нашей матерью. И что, даже если очнется и будет в порядке, то ее ждет какое-то наказание в правовом поле, потому что на момент аварии она, конечно, была пьяна. Все это не нужно знать человеку, который даже не может сам дышать. И то что я соврала о своей любви — тоже. Думаю, нужно решать проблемы по мере их поступления, и сегодня я поступила так, как считала нужным.

А когда я переодеваюсь и включаю телефон, то вижу уведомления о пропущенных звонках, оба из школы, и у меня все внутри обрывается. Я захожу в туалет и привожу себя в порядок, прежде чем перезвонить учительнице Ника. Глубоко дышу и прикрываю глаза, восстанавливая душевное равновесие.

Как только она принимает вызов, говорю бодро:

— Мария Филипповна, вы звонили?

— Да, Вероника, здравствуйте. Я только хотела сказать, что у нас запросили характеристику на Никиту.

— Я знаю, — подтверждаю будто бы безразлично, хотя сама внутренне холодею.

Что они там могут написать — одному Богу известно. А уж если этим вопросом займется Натали Алексеевна лично, нас вообще могут ждать большие проблемы.

— Вы не переживайте, — говорит молодая учительница мягко. — Я указала, что Никита хорошо успевает по всем предметам, и у него очень ответственная и любящая сестра. Директор подписал.

Я отзываюсь тихо:

— Спасибо.

Вспоминаю, как она раздражала меня при встрече, ее дотошность и участливость, и даже пушистый блокнот с заячьими ушами. И в очередной раз испытываю муки совести. Возможно, не все в этом мире хотели причинить мне вред.

— Еще мы собрали немного денег…

— Мы не нуждаемся, — перебиваю ее.

— Вероника, это просто небольшой знак внимания от преподавательского состава. Мы хотим поддержать вашу семью, это ни к чему вас не обязывает. И мы очень ждем, когда Никита сможет вернуться к занятиям. Уже после каникул, верно?

— Да, но… — мямлю, — мы делаем все домашние задания.

— Хорошо. Звоните при необходимости, может, я могла бы позаниматься с ним дома на праздниках. Если, конечно, захотите.

Скинув, я смотрю на себя в маленькое зеркало в больничном туалете. И вижу там очень строгую молодую девушку. Уставшую. Сомневающуюся. Но, несмотря на все это, она не кажется мне несчастной. И я заставляю себя улыбнуться ей. Привет, Вероника, будем знакомы.