— С моих слов, мною лично записано верно и верно мне разъяснены мои права и обязанности, — читаю вслух едва слышно. — Ну и формулировки у вас.

— Все по закону, Алексей Александрович. Что-то не устраивает?

Молодой сотрудник полиции поднимает кружку с чаем со стола и с досадой разглядывает круглое мокрое пятно, которое она оставила на каком-то листе бумаге. Ему, кажется, лет тридцать, но под глазами уже залегли тени, и я уже не говорю о мрачном выражении, которое притаилось где-то на дне его радужки.

Отвечаю:

— Нет-нет. Все прекрасно.

Улыбаюсь ему, но в ответ получаю только тяжелый взгляд. Ладно. Дружить я тоже желанием не горю.

Подписываю протокол в нужных местах и поднимаюсь.

Уточняю:

— Это все?

— Да. Позвоним. Если, разумеется, вы будете брать трубку.

— Не до того немного было, — проговариваю извиняющимся тоном.

Следователь смотрит на меня, не моргая, и я уже решаю, что это у него такой способ попрощаться, но он в итоге произносит нехотя:

— Это было смело.

— Спасибо. Я там был не один.

— Идите, Алексей Александрович.

Я понимаю, что это максимум эмпатии, который он только способен продемонстрировать, и, кивнув, ухожу.

Сажусь в свою ауди, которую в день происшествия почти успели отогнать на штраф-стоянку, но папа вовремя подъехал с документами.

Набираю ему и отчитываюсь:

— Все в порядке, протокол составили и отпустили.

— Проблем не было?

— Да нет, какие проблемы? Следак с каменным сердцем и таким же выражением лица даже сказал, что это было смело.

Синхронно хмыкаем и замолкаем ненадолго.

Откашлявшись, он говорит:

— Там это… Марина заряжена, так что звони ей, как будете готовы подъехать на консультацию.

— А мальчик?

— Вроде, нормально все.

— Вроде? — уточняю, покидая парковку и направляясь к дому Добронравовых.

— Леш, — ворчит отчим. — Вроде нормально. У меня близких друзей там нет, ты знаешь, я не люблю так решать вопросы. Поэтому не точно. Но мне обещали.

— Понял.

— Все, звони. И матери ответь.

— Отвечу, когда она перестанет начинать разговор с криков.

— Она волнуется, — повторяет он в сотый раз за последнее время. — Все, не будем ругаться. Пока, сын.

В очередной раз ощутив внутреннее тепло от этого простого слова, я сбрасываю. С биологическим папочкой не повезло, с мамой мне не всегда бывает просто, но именно с отчимом отношения всегда складывались идеально. Наверное, мы были очень нужны друг другу, и судьба сподобилась на такой подарок.

Запарковавшись там, где раньше стояли проклятые жигули, я отлавливаю у подъезда какую-то женщину. Она с пристрастием интересуется, к кому я приехал, а я решаю, что это отличная возможность для меня.

Судя по тому, что женщина представляется старшей по подъезду, наделяя это определение важностью вселенского масштаба, я понимаю, что это именно она звонила тогда Нике. Значит, Добронравова ее терпеть не может, но дверь ей скорее всего откроет.

Поэтому я и говорю:

— А пойдемте со мной.

— Зачем? — интересуется с подозрением.

— Идемте-идемте. Вместе узнаем, как у Вероники дела.

Глаза ее загораются таким любопытством, что меня даже немного слепит. В глубине души посмеиваясь, я сохраняю полную серьезность.

Старшая по подъезду заливается соловьем:

— Надо же какое горе! Кто мог представить! Нет, — здесь она понижает голос, — если бы кто-то спросил меня, то я-то знала, в каком состоянии мать у этих бедняжек… Но всем же все равно! А я всегда повторяю, что соседское неравнодушие — это самое важное.

— Да что вы говорите?

— А как еще? Мне вот, представляете, даже сын нашел все видео с аварии! В интернете все теперь есть. Так там один парень их всех и вытащил!

Остановив на мне пристальный взгляд, женщина крайне медленно подгружается, но, кажется, начинает узнавать. Хотя все видосы с места происшествия классным качеством не отличаются.

— Ага, ага, — киваю воодушевленно. — Очень интересно! Вы извините, я на секунду, мне звонят.

Демонстрирую свой молчащий телефон и, нажав на кнопку звонка в квартиру Ники, я скрываюсь за поворотом.

— Звонят? — переспрашивает старшая по подъезду растерянно.

Притаившись за стеной, выкрашенной в отвратительный зеленый цвет, который, наверное, призван внушать спокойствие, я слушаю, как яростно проворачивается замок в двери.

— Ольга Павловна! — рычит Добронравова. — Хватит ходить! Хватит звонить! Сына вашего еще раз…

Я делаю шаг вперед, и она тут же концентрируется взглядом на мне. Замолкает резко, хватает ртом воздух.

А я отстраняю в сторону женщину и для верности фиксирую дверь ногой.

Говорю:

— Привет.

— Привет, — выдавливает Ника с трудом.

— Ольга Павловна, благодарю, — оборачиваюсь через плечо с улыбкой. — Смотрите, жива-здорова, но, кажется, не в настроении. Вы тогда в другой раз поболтаете, да?

И, втолкнув Добронравову в квартиру, шагаю следом и закрываю за собой.

— Леш, я…

— Отвечать на звонки разучилась? Там одна кнопка.

— Я же написала, что сейчас… не лучшее время.

Ника стоит передо мной в домашних шортах и майке, в руках мокрая тряпка. Кинув взгляд за ее спину, вижу несколько мусорных мешков и ведро с водой.

— Почему? Занята уборкой?

— Да! Погодин, я не знаю, как тебе объяснить, что мне сейчас не до отношений! Я вообще… очень плохой кандидат на роль девушки.

— Даже звучит тупо, — сообщаю, выгнув бровь.

— Ты чуть не умер!

У меня из груди, как на зло, в эту же секунду начинает рваться лающий грудной кашель. Добронравова испуганно замирает, глядя на меня круглыми глазами.

Потом, словно отмирая, начинает суетиться.

Спрашивает:

— Воды? Подожди, я сейчас.

Направляется на кухню, а я беззастенчиво этим пользуюсь и скидываю кроссы, чтобы пройти за ней. Судя по тому, что на столешницах стопками стоит чистая посуда, здесь тоже ведется какая-то бурная деятельность.

Развернувшись, натыкается на меня и обливает мою толстовку из стакана.

— Черт… Прости. Я же говорила.

Глаза Ники стремительно наполняются слезами, и она шмыгает носом.

Я забираю у нее из рук воду, делаю несколько глотков. Затем снимаю с себя худи и вешаю на спинку стула. А потом, ломая хрупкое сопротивление, аккуратно обнимаю Добронравову и бережно прижимаю к себе.

Говорю:

— Мне других «кандидатов» для отношений не нужно, Ника.

Она отстраняется и вытирает глаза тыльной стороной ладони.

Поднимает руку в воздух и принимается загибать пальцы:

— Моя мать в коме. Мой брат завтра отправится в ресурсный центр, а оттуда, возможно, в детский дом. Мне нужно привести в порядок квартиру, собрать хренову гору документов, чтобы попытаться оформить опеку. Не говоря уже о том, чтобы работать, учиться и придумать, как жить дальше.

Я обхватываю ее запястье, разгибаю все пальцы обратно и глажу ее влажную ладонь.

Говорю:

— Твой брат никуда не поедет. Ты бы это знала, если бы отвечала на мои звонки. Моему отцу обещали, что Никиту вернут домой, пока ты собираешь документы. Нас ждет юрист, которая расскажет, что нужно сделать, чтобы все прошло гладко.

Она трясет головой, снова вытирает слезы, сбегающие по щекам.

Произносит с нажимом:

— Я только прошла испытательный срок, у меня доход мизерный! Долг по кредитке! В школе, наверняка, такую характеристику на нашу семью выкатят… мне его не отдадут!

— Мы все решим.

— Леш… — выдыхает, глядя мне в глаза. — Я не хочу, чтобы ты меня спасал. У тебя своя жизнь, которая только начала налаживаться.

— Я тебя не спасаю. Я помогаю. Научись, блин, принимать помощь!

Последнее выдаю чересчур эмоционально, и Ника наконец выдергивает свою руку из моего захвата. Прижав ее к груди, смотрит на меня молча.

Я тяжело вздыхаю и тру ладонью шею.

Потом произношу, тщательно подбирая слова:

— Ника… У меня действительно есть своя жизнь. А у тебя — своя. Но мы все еще можем быть вместе и помогать друг другу проходить сложные моменты. Вместе. Скажи… ты винишь меня?

— Что?

— Винишь за то, что не вытащил вашу маму раньше?

Качнувшись вперед, неожиданно бьет меня кулачком в грудь. Снова закашлявшись, я потираю это место и прикладываюсь к стакану с водой.

— Господи, нет!

Приложив пальцы к вискам, начинает кружить по кухне. У меня появляется ощущение, что, не стой я на пороге, она убежала бы из квартиры к чертям.

Останавливаясь, нацеливает на меня горящий взгляд.

Восклицает:

— Как тебе только в голову это пришло?!

— Ты не отвечала.

— Леша… Боже… Я не хочу для тебя проблем, понятно?! Мне и так сказали, что у тебя будут брать показания!

— Сегодня взяли. Это, кстати, не больно.

Вытирая мокрый нос, Ника убирает от лица выбившиеся из хвоста пряди. Глубоко и тяжело вздыхает, накрывает губы пальцами, будто боится сказать лишнего.

— Я люблю тебя. И хочу помочь. Ты не можешь отказаться, Ника, для тебя это слишком важно. И не можешь бросить меня, это несправедливо.

Она молчит, а я позволяю себе надавить, специально делаю это так же, как тогда в машине.

Говорю:

— Давай, девочка, соображай.

Добронравова вскидывает на меня покрасневший и болезненный взгляд. Помнит. Как бы ей ни хотелось обратного, это нас навсегда связало.

И я повторяю:

— Я люблю тебя. И ты меня тоже.

Ника убирает руку ото рта, медлит. Потом кивает и подтверждает шепотом:

— И я тебя тоже.