— Почему ты так не любишь свое полное имя? — спрашиваю у Добронравовой.

Мы сидим в машине, между нами коробка с пиццей, и я подцепляю пальцами сыр, который тянется за моим куском.

Ника сосредоточенно жует, уставившись в лобовое. На секунду мне кажется, что она соврет или просто съедет с темы, но она вдруг поворачивается ко мне и произносит:

— Папа настоял, чтобы меня назвали Вероникой. Мама всегда ворчала: как можно было на это согласиться, наверное, после двенадцати часов родов просто отупела.

— Ей так не нравилось имя?

— Наверное, просто жалела о том, что не отстояла мнение. Папа всегда продавливал свое, а она всегда поддавалась, но имя дочери оказалось для нее… важным, что ли, не знаю. В общем, он звал меня Вероникой, а мама — Никой. Всегда, без исключений.

— Ты разозлилась, когда он пропал?

— Он умер, Леш, — поправляет меня с улыбкой и хрустит поджаристой корочкой. Добавляет с набитым ртом: — Конечно. Страшно разозлилась. Мы не белозубая семья из рекламы, но когда он умер, было тяжело. Мне не хотелось, чтобы кто-то звал меня так же, как отец. Триггерило.

— Понимаю. Но у тебя красивое имя, — говорю искренне.

Ее губы блестят от масла и выглядят страшно соблазнительно. Я порывисто подаюсь ближе и целую Добронравову.

Между нами неудобная картонная коробка, но я обхватываю Нику за шею и заставляю ее раскрыть рот, чтобы толкнуться туда языком.

Она смеется и отстраняется.

Восклицает:

— Погодин, я же ем!

— А что не так? Пицца — хорошо. Поцелуи — еще лучше. Если эти две вещи пересекаются, я в любом случае в плюсе.

— Есть хоть что-то, что может тебя остановить? Имей в виду, у меня скоро менструация!

Цокнув языком, ухмыляюсь:

— Даже не надейся.

— Лех, какой кошмар! — восклицает с хохотом.

Пока она веселится, я снова откусываю пиццу, невозмутимо жую. Потом все же добавляю серьезно:

— Твой отказ. Это остановит. Я за обоюдное желание: и в поцелуях, и в сексе. На любых этапах отношений.

— То есть, — прищуривается, — если мы будем женаты десять лет, и я скажу, что у меня болит голова, ты не будешь настаивать на супружеском долге?

Фыркнув, я смеюсь.

Возражаю:

— «Супружеский долг» — звучит ужасно. Надо упразднить эту формулировку. Я люблю секс и не вижу смысла это скрывать. Но я никогда не стану настаивать, если ты не захочешь. Хотя… не исключаю, что сначала приложу усилия к тому, чтобы ты захотела.

Ника открывает в телефоне нашу общую заметку и демонстрирует мне наш текущий счет «2:2».

Говорит:

— Пока меня все устраивает.

Самодовольно усмехнувшись, я набиваю рот пиццей, чтобы не сказать какую-нибудь пошлость. Хочется мне ее, конечно двадцать четыре на семь, но при этом с Добронравовой так комфортно, весело и интересно, как будто мы лучшие друзья. Не помню, чтобы с какой-то девушкой ел пиццу в машине и перекидывался горячими шутками, в действительности ни на что не рассчитывая в этот момент, а просто искренне наслаждаясь этим взаимодействием.

— Расскажи мне про свои отношения, — прошу.

Ника протягивает руку и большим пальцем вытирает мне рот, видимо, собирая крошки.

Кажется, пробует вильнуть в сторону, когда спрашивает:

— Мы успели закрыть твое углеводное окно?

— В идеале, конечно, проталкивать в эту форточку не пиццу. Но да, все хорошо. Тебе вкусно?

— Невероятно, — подтверждает с улыбкой, и сама тянется ко мне, чтобы легко коснуться моих губ.

Как только Добронравова отрывается от моего рта, напоминаю:

— Так что?

Вздохнув, откидывается на спинку своего сидения. Облизывает пальцы и говорит неохотно:

— Просто парень, мы учились в параллельных классах. Встречались месяца три.

— Он был твоим первым?

— Да.

— Почему? — спрашиваю, глядя на нее прямо.

— Леш.

— Без подтекста, мне правда интересно.

Ника отряхивает ладони, обращает взгляд на свой подъезд через окно. Ресницы отбрасывают тени на ее щеки, и это кажется такой загадочной деталью в ее образе. Тонкое колечко в носу блестит. Оно так органично смотрится, что я практически перестаю его замечать.

Моя нежная девочка вздыхает и начинает говорить, видимо, тщательно подбирая слова:

— Если бы сейчас можно было что-то изменить, я бы, наверное, не стала соглашаться… Оттолкнула, попросила подождать. Но это не было плохо. Скорее, никак. Безэмоционально, неловко, больно. Глупо. Мне хотелось тепла. Хотелось чувствовать себя нужной.

— Думаешь, именно это делает человека нужным? — не выдерживаю.

— Погодин…

— Прости.

— Да нет, ты прав, конечно. Но мы, как ты сам знаешь, не всегда поступаем правильно. К тому же мне в тот момент, кроме прочего, хотелось протеста и удовлетворить собственное любопытство. Не то, что должно сопровождать первый сексуальный опыт. Но я не жалею. Это не травма. Но мне все же жаль, что… это был не ты.

Мое сердце тяжело и крайне медленно ударяется в ребра, а грудную клетку схватывает болезненный спазм. Я беру коробку с пиццей и кидаю ее на заднее сидение. Потом сгребаю Добронравову в крепкие объятия и целую ее волосы. Она пахнет так нежно и вместе с тем притягательно. Идеальная моя куколка.

Шепчу:

— Я бы его убил.

Она не отвечает, только прижимается ко мне тесно. Я ее жалею. Глажу по спине, сжимаю плечи, касаюсь губами лба.

— Не стоит. Просто создай новые воспоминания, и они покроют старые. Пока получается отлично.

Последнее договаривает, подняв на меня хитрый взгляд. Улыбнувшись, разглядываю ее лицо. Судя по всему, это и правда не травма, но мне все равно тяжело думать о том, что какой-то ублюдок оказался в ней первым просто потому, что смог продавить в момент слабости. Скотство.

Ника тянется ко мне, и мы целуемся нежно, теряя счет времени. Я тщательно себя контролирую и стараюсь не давить. Только не сейчас. А когда отрываемся друг от друга и восстанавливаем дыхание, я вдруг прошу:

— Расскажи еще про себя.

— Что?

— Могу спросить про отца?

— Конечно, — улыбается, как мне кажется, с облегчением.

— Человек правда так долго считается пропавшим? Извини, никогда не сталкивался.

— Да, все так, — кивает. — Папа ушел рыбачить и не вернулся. На берегу нашли его вещи, а вот тело — нет. Хотя, конечно, было следствие, и подключали поисковиков и водолазов. Скорее всего, лед проломился, и его утянуло течением, так нам сказали. Но… как там? Закон суров, но это закон. Я знаю, что он умер, следователь знает, что он умер, даже наша старшая по подъезду знает, что он умер, но… пока не пройдет пять лет…

Глядя на то, как тяжело Ника сглатывает, договариваю за нее:

— До тех пор он без вести пропавший.

— Да. Но в декабре как раз выходит срок. — Разводит руками и улыбается так, будто ей совсем не больно. — Так что все будет официально.

Подвисаю на Добронравовой внимательным взглядом. У нее очень мягкие черты лица: круглый носик, плавные очертания губ, да и эта ямочка на подбородке… Как будто она от природы задумана совершенно другой, и только жизнь ей досталась такая, которая заточила характер до резких граней.

— А ты никогда не думала, что?..

Она перебивает:

— Нет. Он бы никогда не ушел, кинув все свои драгоценные удочки. У нас на балконе лодка осталась надувная, она охренеть какая дорогая! — Кинув на меня быстрый взгляд, добавляет скованно: — Я ее продала. Поэтому точно знаю цену. Легко представить, что мужчина бросил детей, но такой дорогой инвентарь он бы точно не оставил.

— Никита, наверное, до сих пор его ждет? — спрашиваю тихо.

— Ждал поначалу. Но я не могла позволить ему жить в иллюзиях, поэтому… пришлось объяснить. — Она издает сухой циничный смешок. — Наверное, из-за этого Ник считает меня сукой, но потом было бы больнее.

И вот опять. Ника напрочь выключает из истории мать, но снова говорит о своем влиянии и ответственности. У меня есть предположения, но не знаю, насколько корректным будет уточнять этот вопрос. Если не рассказывает сама, значит, не готова.

Откашлявшись, возражаю тихо:

— Он любит тебя.

— Одно другому не мешает. Ничего, потом сходит к психологу. Проработает.

Вижу, что Добронравова в очередной раз демонстрирует совсем не добрый нрав. Отвечая на неудобные вопросы, вскрывая эмоции, выплескивает накопившуюся злость. И отчаянно пытается скрыть свою уязвимость.

Беру ее за руку, переплетая наши пальцы. Второй ладонью нежно скольжу по ее щеке.

И даю опрометчивое обещание:

— Все будет хорошо.

Как только слова вылетают из моего рта, я почти о них жалею. Я не вправе обещать подобное. Поэтому добавляю:

— Я сделаю все, чтобы так и было.

— Ладно, — отзывается Ника тихо спустя время.

Улыбаемся друг другу, тянемся синхронно за поцелуем, а потом она спрашивает:

— Что чувствуешь после тренировки?

Я тяжело вздыхаю и перегибаюсь на заднее сидение, чтобы вернуть на прежнее место коробку с пиццей. Набив рот тестом, я пользуюсь паузой, чтобы в очередной раз прислушаться к себе. В моей жизни не было смертей, но это не делает мои проблемы хуже или слабее. Как и у всех. Мы все двигаемся исключительно в собственной системе координат.

Наконец говорю:

— Не знаю. Как-то странно. Тело все помнит, но от такой нагрузки отвыкло. То, что раньше давалось легко, сегодня подбиралось к пятой зоне пульса.

— Пятая зона пульса? — переспрашивает Ника с интересом.

— Да… Это интервал максимальной интенсивности, те верха, которые только может выдать твой организм.

Наклонившись, целую ее в уголок губ и добавляю:

— Экстремальная нагрузка.

Подавшись вбок, прижимаюсь своими губами уже с другой стороны.

Шепчу:

— Тело работает на пределе возможностей.

Целую свою девочку нежно и бормочу ей в рот:

— Со мной это случается каждый раз, когда ты оказываешься в моей постели.

Ника ахает, изображая карикатурный шок, и я смеюсь. Она тем временем восклицает с притворным ужасом:

— Разве это не опасно?!

— Я готов к любым опасностям ради тебя, Добронравова.

— Точнее: готов на любые жертвы, только бы затащить меня в постель?

— Знаешь, это довольно забавное выражение. В целом, я с ним согласен, но я ведь никогда не тащил тебя туда. А разбудила…

— Да! — Она хохочет. — Разбудила тебя я! Всю жизнь будешь припоминать?

— Ничего не могу с собой поделать, ты сама вручила мне этот козырь.

Прижимаю подушечку большого пальца к ее мягким губам, и ловлю поплывший взгляд Ники. Она перестает смеяться и замирает, глядя мне в глаза. Потом крайне медленно открывает рот и обхватывает мою фалангу губами. Чувствую ее горячий влажный язык, обилие слюны, и воспламеняюсь за секунду. У меня не то что пилоэрекция, в моем организме по стойке смирно подрывается абсолютно все, что только может стоять. Сердце так колошматит, что скоро встанет и оно.

В салоне машины, кроме нашего сорванного дыхания, нет никаких звуков, поэтому, когда вибрирует телефон, мы оба вздрагиваем.

Я убираю руку, а Добронравова кидается искать свой смартфон. Когда наконец щурится, читая сообщение, то вижу, как с сожалением поджимает губы. Мельком показывает мне экран и говорит:

— Ник еще не спит, спрашивает, где я.

Меня шпарит разочарованием и даже, кажется, некоторым подобием ревности. Этот мальчишка мне нравится, и я прекрасно понимаю, насколько он важен для Ники, значит ровно так же должен быть значим и для меня. Но сейчас я испытываю досаду от того, что мне придется отпустить Добронравову к человеку, который всегда будет весомее.

Это немного царапает.

Откашлявшись, я ободряюще улыбаюсь и говорю:

— Тогда идем, провожу.

Забираю с заднего сидения коробку с пиццей, которую мы взяли специально для Никиты, и гадаю, что же на самом деле происходит в их семье.

Что-то мне подсказывает… что-то очень глубоко внутри… что мне станет стыдно за эту ревность, когда я узнаю, как они живут.

Но пока я хочу себе Нику много, часто, просто безраздельно, и корить себя за эмоции не собираюсь.

Уже около подъезда, обхватив за талию, резко дергаю ее на себя и с ходу целую глубоко. Забираю себе все, что могу. Каждый неровный вздох, каждое жаркое движение языка и каждый ее изгиб, который чувствую своим телом.

Другой рукой удерживая пиццу на весу, я отстраняюсь и бормочу:

— Даже когда просто целую… все равно ты в пятой зоне пульса. Как бы не сдохнуть.

— Живи, Погодин, — шепчет Ника и, улыбнувшись, снова тянется к моим губам.

И пока этого достаточно.