Катя

Пробный ЕГЭ назначили на среду. Вся школа гудела ещё с понедельника. В коридорах только и разговоров было что о предстоящем испытании. Кто-то хвастался, что купил чёрные гелевые ручки с толщиной линии 0,5 миллиметра. Кто-то паниковал из-за калькуляторов, которые запрещены на базовой математике, и пытался вспомнить, как делить в столбик. Кто-то просто бегал по коридорам с криками «ну и пусть отчисляют» и хватался за голову.

Я сидела на подоконнике в конце коридора на втором этаже. Подоконник был широким, холодным, выкрашенным белой краской, которая уже облупилась по краям. Я поджала под себя одну ногу, вторую свесила вниз и смотрела в окно. По двору бегали голуби, клевали какую-то дрянь из лужи. Я думала о том, что мне всё равно. Потому что какая разница, сколько баллов я наберу, если я даже не знаю, хочу ли куда-то поступать? Может, пойду работать в доставку насовсем. Или в грузчики. Или вообще никуда не пойду.

Ленка Сидорова подбежала ко мне, вся в розовом, с блестящими заколками в волосах.

— Кать, ты чего сидишь? У тебя есть чёрная ручка? У меня только синие, а они говорят, что нельзя.

— Есть, — сказала я, не глядя на неё.

— Дай одну, пожалуйста! Я потом верну.

— Возьми, — я полезла в рюкзак, достала пачку ручек и протянула одну Ленке.

— Спасибо! Ты спасла меня! — она убежала, сверкая розовыми заколками.

Я осталась одна. За окном голуби дрались из-за хлебной корки.

Во вторник вечером, накануне пробного, Артур зашёл в мою комнату. Я лежала на кровати, слушала музыку в наушниках. Группа была тяжёлая, с басами, от которых вибрировало в груди. Я рассматривала люстру на потолке, чтобы занять взгляд. Люстра была стеклянная, с подвесками, и когда я смотрела на неё снизу, подвески казались мне маленькими ледяными сосульками. Артур сел на край кровати, и я вынула один наушник.

— Завтра пробный, — сказал он. — Не позорься.

В его голосе было слышно напряжение. Он сидел прямо, в своей вечной идеальной позе. На нём была домашняя футболка, серая, с выцветшим логотипом, и спортивные штаны. Без костюма и галстука он выглядел моложе, даже похожим на обычного человека.

— Ты пришёл пожелать мне удачи? — спросила я, не скрывая иронии. — Трогательно.

— Я пришёл сказать, что если ты провалишь пробник, то весь следующий месяц будешь заниматься со мной каждый вечер, — сказал он, не обращая внимания на мою попытку съязвить. — Я не шучу. Каждый вечер, кроме субботы. С семи до десяти.

— И так занимаюсь, — буркнула я, отводя взгляд к люстре.

— Ты делаешь вид, что занимаешься. Ты открываешь учебник, смотришь на первую страницу, потом закрываешь и идёшь спать. Завтра покажешь результат.

Он встал, поправил воротник футболки и вышел. Я надела наушник обратно и прибавила громкость. Пусть орёт. Мне всё равно.

В среду утром мы собрались во дворе школы в восемь утра. Холодина-то какая. Нас погрузили в два жёлтых автобуса, старых, с ободранными сиденьями. Я села у окна, положила рюкзак на колени и уставилась в стекло. Автобус трясся на каждой кочке, и меня укачивало. Рядом села Ленка, всю дорогу болтала про то, какие задания могут попасться, и как она боится, что не успеет написать сочинение. Я не слушала.

Школа, куда нас везли, находилась в старом районе, где дома были ещё дореволюционные, асфальт разбит, а провода висели так низко, что казалось, до них можно дотянуться рукой. Сама школа была новой — выстроили года три назад, наверное, чтобы поднять престиж района. На входе стояли металлодетекторы, как в аэропорту. Рядом с ними — женщины в строгих костюмах, с бейджиками «Организатор».

Мы выстроились в очередь. Человек тридцать: наш класс и параллельный. Кто-то дрожал от холода, кто-то от волнения. Я смотрела на одноклассников: у Влада тряслись руки, он что-то бормотал под нос, видимо, повторял формулы. У Машки глаза были на мокром месте — она боялась, что не сдаст и родители лишат её карманных денег. Паши не было. Он взял больничный после того, как я сломала ему нос. Я не жалела. Ни капли.

Очередь двигалась медленно. Каждого проверяли металлодетектором, просили вывернуть карманы. Девушка с бейджиком «Анна Сергеевна» подошла ко мне, велела сдать телефон. Я достала его из кармана куртки и положила в пластиковый контейнер. Мне выдали номерок.

Вошли в аудиторию на третьем этаже. Это был обычный класс — парты, стулья, доска зелёная, мел в коробке. На каждой парте лежала табличка с номером. Моё место было у окна, на последнем ряду, у батареи, которая оказалась горячей. Я села, положила паспорт и ручки на стол.

Инструктаж длился минут пятнадцать. Организатор читал правила монотонным голосом: как заполнять бланки, какие буквы писать, куда ставить крестики, куда галочки. Запрещено разговаривать, запрещено передавать что-либо, запрещено выходить без разрешения. Нарушителей будут уводить, результаты аннулируют. Я слушала вполуха, смотрела в окно.

Когда раздали конверты с заданиями, я вскрыла свой и достала листы. Русский язык. Текст про какого-то писателя, которого я не помнила. Боль, потери, слезы, надежда. Всё как всегда. Я прочитала текст один раз, слова не складывались в смысл. Прочитала второй раз, голова заболела ещё сильнее. Третий — просто смотрела на буквы, как на иностранный язык.

Голова раскалывалась. Не сильно, но ныло в затылке, и каждый шорох, каждый кашель в аудитории отдавались в висках. Я сидела и смотрела на бланк ответов. Часть А тестовая. Нужно выбрать букву. Я выбрала наугад. Везде поставила «А». Потом подумала и в половине заданий исправила на «В». Потом ещё в нескольких на «С». Часть Б с кратким ответом. Там нужно было вписать слово или число. Я написала везде «0» и «не знаю».

Через час я подняла руку.

— Можно выйти? — спросила я.

Организатор подошёл, посмотрел на мои бланки.

— Вы уже написали?

— Да.

— Можете сдать работу и покинуть аудиторию, — сказал он. — Только сначала подойдите к наблюдателю.

Я сдала бланки, взяла свой номерок для телефона и вышла в коридор. Там дежурила молоденькая учительница в очках, из местных.

— Экзамен идёт три часа пятнадцать минут, — сказала она. — Вы не можете выйти раньше.

— У меня голова болит. Я закончила. Всё равно больше не напишу.

Она посмотрела на меня, потом на дверь в кабинет.

— Хорошо, — сказала она. — Идите в медпункт.

Я не пошла в медпункт. Вышла на улицу, села на скамейку у входа. До конца экзамена оставалось ещё два часа. Я достала телефон. Блин, разрядился совсем.

Из дверей вышли первые одноклассники только через два часа. Ленка выбежала радостная: «Я всё написала! Кажется, даже сочинение!». Машка плакала: «Я не успела, последнее задание не сделала». Я поднялась, пошла к автобусу и села на своё место. Ленка села рядом и всю дорогу обсуждала задания. Я кивала, но не слушала.

Через три дня пришли результаты.

Я сидела на кухне, ела гречку с курицей. Гречка была сухая, курица пресная. Вкус был как у картона, но я жевала механически, не чувствуя. Артур зашёл с ноутбуком, поставил его на стол, повернул экраном ко мне. На экране была таблица с результатами пробного ЕГЭ. Моя фамилия в самом конце списка. Русский язык — тридцать четыре балла. Математика — двадцать восемь. Обществознание — тридцать один.

Я смотрела на цифры и ничего не чувствовала. Ни стыда, ни злости, ни огорчения.

— Это ниже минимума, — раздражённо сказал Артур. — Для поступления на бюджет нужно хотя бы сорок по русскому и тридцать девять по математике. Для получения аттестата — двадцать четыре по русскому и двадцать семь по математике. Ты, конечно, аттестат получишь, но с такими баллами ты никуда не поступишь. Даже на платное.

— Я знаю, — сказала я, глядя в тарелку. Гречка остыла, и курица стала резиновой.

— Что ты знаешь? Что ты вообще знаешь? Ты сдала бланки через час! Ты даже не пыталась! Организаторы сказали, что ты просто ушла, даже не дождавшись конца.

— У меня голова болела.

— У тебя всегда что-то болит, — он закрыл ноутбук, и крышка громко щёлкнула. — То голова, то живот, то ещё что-то. Скоро настоящий ЕГЭ. Если ты провалишь его, останешься без аттестата? Без аттестата тебя никуда не возьмут, даже в училище.

— Не останусь. Сдам как-нибудь.

— Как? — он повысил голос. — Как ты сдашь, если ты даже пробник не смогла нормально написать? Ты хоть одну формулу помнишь?

Я молчала. Он постоял, глядя на меня, потом взял ноутбук и ушёл в гостиную.

Я осталась одна. Смотрела на остывшую гречку. Внутри поднималась знакомая волна. Усталость. Такая глубокая, что хотелось лечь на пол и не вставать.

Вечером он заставил меня учить тригонометрию.

Мы сидели за столом в гостиной. На столе лежали учебники, распечатки с формулами, задания из прошлых лет, распечатанные с сайта по ЕГЭ. Артур сидел напротив меня. На нём были очки. Не знала, что он их носит. Оказывается, у него были очки для чтения: тонкая металлическая оправа, стёкла чуть желтоватые. Без костюма, в домашней футболке и очках, он был не адвокатом из суда, а просто мужиком, который пытается вбить в тупую девчонку математику.

— Итак, — сказал он, открывая тетрадь. — Тригонометрия. Синусы, косинусы, тангенсы, котангенсы. Что ты помнишь?

— Что они существуют, — сказала я, откидываясь на спинку стула.

— Отлично. Это уже что-то. Единичная окружность. Помнишь?

— Не очень.

Он начал объяснять. Сначала медленно, подбирая слова, будто разговаривал с ребёнком. Чертил окружность на листе бумаги, отмечал точки, писал формулы. Я смотрела на его руки, длинные пальцы, аккуратный почерк, никаких помарок. Он старался говорить спокойно, но когда я не понимала с первого раза, в его голосе появлялось раздражение. Когда не понимала со второго, он сдерживался, но желваки начинали ходить ходуном. На третий раз он просто переводил дыхание и начинал заново, с другой стороны.

— Синус — это игрек, — сказал он. — Косинус — икс. Запомни. Синус — вертикаль, косинус — горизонталь.

— А тангенс?

— Тангенс — это синус делить на косинус. Если косинус не ноль.

— А если ноль?

— Если ноль — тангенса не существует. Ты в этом задании не встретишь таких углов.

Я кивала, но в голове была каша. Синусы смешались с косинусами, тангенсы вообще улетели в космос вместе с котангенсами. Я смотрела на окружность, на точки, на формулы, и ничего не понимала.

Через час я отложила ручку.

— Всё, — сказала я. — У меня мозг кипит. Если я сейчас ещё раз увижу эту окружность, я её сожру.

— Посиди ещё пятнадцать минут, — сказал он, не поднимая глаз от тетради. — Мы почти закончили. Осталось три задачи.

— Я не могу. — Я встала, стул скрипнул по паркету. — Я лучше кофе сделаю. Тебе тоже сделать?

Он поднял голову, посмотрел на меня поверх очков. Взгляд был очень усталым.

— Сделай, — сказал он.

На кухне я насыпала в турку кофе. Молотый, свежий, который он покупал в какой-то специальной лавке за углом. Кофе пах шоколадом и орехами. Я поставила турку на плиту, включила маленький огонь. Пока кофе закипал, я стояла и смотрела на пузырьки, которые поднимались со дна.

Потом я подумала.

Подумала и насыпала в его чашку две полные ложки соли. Крупной, морской, которая стояла в баночке у плиты, рядом с солонкой. Я просто хотела сделать ему назло. За то, что он заставляет меня учить эту бесполезную науку.

Минуты через три, когда кофе поднялся шапкой, я сняла турку с огня, разлила по чашкам — ему в его любимую кружку с надписью «Обожаю своих клиентов», мне в кружку с динозавром, которую нашла в шкафу. Потом вернулась в гостиную.

— Держи, — сказала я, ставя чашку перед ним. — Кофе. Чтобы ты взбодрился и дальше учил меня этой бесполезной чуши.

Он поднял глаза от тетради, посмотрел на чашку, потом на меня. Взял её, подул, отчего пар пошёл вверх, и сделал глоток.

Я ждала.

Он сделал второй глоток. Поставил чашку на стол.

— Катя, — сказал он медленно. — Что ты положила в кофе?

— Кофе. И воду. А что?

— Соль. Ты положила соль.

Я сделала удивлённое лицо, округлила глаза.

— Правда? Ой. Наверное, перепутала. Там баночки одинаковые. Я не специально.

Он посмотрел на меня, но в глазах его не было злости.

— Сахар в шкафчике над раковиной, — сказал он. — Соль — на столе. Трудно запомнить?

— Завтра запомню.

Он взял чашку и вылил кофе в горшок с фикусом. Фикус стоял в углу, большой, раскидистый, явно старый. Я подумала, что он не переживёт ещё одной такой порции солёного кофе.

— Давай дальше, — сказал он и открыл учебник на следующей странице.

Я села напротив и уставилась в тетрадь. Синус, косинус. Единичная окружность. Через час я ненавидела математику ещё больше, чем раньше.

Артур

Я понял, что криками ничего не добьюсь, на третью ночь после того, как мы получили результаты пробного ЕГЭ.

Она сидела напротив, смотрела в тетрадь пустыми глазами, и я видел — она не понимает. Не потому что глупая. Я знал, что она не глупая. Она схватывала всё на лету, когда хотела. Когда речь шла о тренировках, о режиме — она могла рассуждать. Но в математику её мозг просто отказывался впускать. Но мне нужно было как-то пробиться через эту стену.

— Слушай сюда, — сказал я, отодвигая учебник в сторону, чтобы она видела моё лицо. — Мы будем заниматься каждый вечер. По два часа. Твоя цель — не гениальность, а минимальный балл. Это реально. Ты можешь это сделать.

— А если я не сдам?

— Сдашь. Потому что я не дам тебе провалиться.

Она усмехнулась, но промолчала. Взяла ручку, покрутила её в пальцах.

Я начал объяснять с самого начала. С азов. Говорил медленно, подбирая слова. Сначала она зевала, прикрывая рот ладонью. Потом начала слушать, я видел, как её взгляд сфокусировался на моём чертеже. Потом, удивительное дело, она начала задавать вопросы.

Я чувствовал, что до неё доходит. Медленно, с трудом, но доходит.

Через час мы разбирали задачу из реального ЕГЭ. Задача была сложная, с тремя вопросами. Я уже хотел переходить к следующей, когда она вдруг наклонилась к столу и взяла в руки бумажку. Это была распечатка графика — схема вывода допинга из организма бойца. Я забыл её убрать после вчерашней работы над делом Царя. Она лежала среди черновиков, на виду.

— Это что? — спросила Катя.

— Рабочие бумаги, — сказал я, протягивая руку. — Неважно.

— Царь? — она подняла на меня глаза. — Это кличка бойца? У нас в зале его знают. Мой тренер с ним спарринговал пару лет назад.

Я замер. Рука застыла в воздухе.

— Ты знаешь его?

— Не лично, — она положила бумажку на стол, но не отодвинула. — Но я видела его на тренировках пару раз. Он приходил в наш зал, когда готовился к какому-то бою. Здоровый такой, лысый, с татуировкой на шее — череп, кажется, или дракон. Я не разглядела.

— Да, это он.

— А чего ты его дело ведёшь? Он что-то нарушил?

— Его обвиняют в употреблении допинга, — сказал я, не видя смысла скрывать. — Проба после боя дала положительный результат. Он говорит, что не принимал, но доказательств нет. Все анализы чистые, цепочка хранения не нарушена. Обвинение железобетонное.

Катя посмотрела на график, потом на меня.

— Царь чистый. Я знаю.

— Откуда ты можешь знать?

— Он аспирин-то пить боялся перед боем, чтобы выносливость не сбить. Мой тренер рассказывал. У него принцип — никакой химии. Никаких таблеток, даже от головы. Он из тех, кто на одной силе духа выезжает. Если он говорит, что не принимал — значит, не принимал.

Я смотрел на неё. Впервые за всё время я видел не проблемного подростка, который ломает мои ноутбуки и дерзит учителям. Я видел человека, который разбирается в индустрии. Который знает изнанку этого мира изнутри.

— А если он чистый, то кто-то подмешал допинг, — сказал я, думая вслух. — В еду или в воду.

— Или в мазь, — сказала она, и я вздрогнул. — Есть такие препараты, которые через кожу всасываются. Катмен мог намазать чем-то перед боем.

— Катмен? — переспросил я. — Это тот, кто бинтует руки?

— Да, — она кивнула. — Он же обрабатывает рассечения, мажет лицо вазелином, чтобы кожа не сохла. Если подмешать что-то в вазелин — накожное всасывание, проба будет грязной уже через час. И никто не докопается.

Я откинулся на спинку стула. Это была мысль. Хорошая мысль. Я сам до такого не додумался, хотя должен был. Моя юридическая логика упёрлась в цепочку хранения образцов, а она предложила другую дорогу.

— Спасибо. Я проверю. Это действительно может быть вариантом.

Она пожала плечами, будто ничего особенного не сделала.

— Да ладно, — сказала она. — Любой из зала тебе бы это сказал.

Я улыбнулся, первый раз за долгое время. И потянулся за чашкой кофе. Она стояла на столе уже полчаса, остыла, на поверхности появилась тонкая плёнка. Я сделал глоток. И подавился.

Чёрт, забыл. Во рту была соль. Даже нет, не так. Там был настоящий рассол. Я прокашлялся, поставил чашку на стол. Катя сидела напротив, поджав губы, и смотрела на меня виновато. Как щенок, который нагадил на ковёр и знает, что виноват, но всё равно сделает это снова.

— У тебя проблемы со вкусовыми рецепторами.

Она молча смотрела на стол, а я на неё. И вдруг рассмеялся.

Потому что это было так глупо. Так по-детски. Она подсыпает мне соль в кофе, а я пытаюсь объяснить ей тригонометрию. И всё это посреди ночи, в пустой квартире, где живут два человека, которые должны были бы ненавидеть друг друга, но почему-то сидят за одним столом и говорят о синусах и допинге.

Она замерла. Смотрела на меня, как на привидение.

— Ты чего?

— Твой брат, — сказал я, вытирая губы салфеткой. — Перед своим последним заездом он тоже насыпал мне соль в чай. Я заехал к нему, мы сидели на кухне, он сказал: «Ты слишком сладко живёшь, Артур. Пора тебе вкус соли познать».

Она слушала, не перебивая, не отводя взгляда. Впервые она смотрела мне прямо в глаза.

— Вы одинаковые, — сказал я. — До безумия упрямые. Он не брал у меня денег, потому что хотел доказать, что сам поднимет тебя. Отказался от работы, от помощи, от всего. Говорил: «Я сам, я справлюсь». И я не уберёг его. Не настоял.

В голосе появилась хрипота. С детства, с детдома, я привык держать всё в себе. Но внутри всё сжалось. Я смотрел на неё, а видел его. Его кривую улыбку, его упрямый взгляд, его бесконечную усталость.

— Я не дам тебе угробить себя так же. Поняла? Можешь ненавидеть меня. Можешь подсыпать соль в мой кофе каждый день. Можешь разбить весь мой дом. Но ты будешь учиться и жить дальше.

В её глазах не было ненависти. Не было злости. Было что-то, чего я не мог прочитать. Может быть, удивление или понимание.

— Ты его очень любил, да? — спросила она тихо. — Руслана.

— Он был моим единственным другом. Кроме него, у меня никого не было. Ни до, ни после. Только он.

Она кивнула, медленно, как будто что-то поняла. Потом взяла свою тетрадь, открыла на чистой странице и написала сверху крупными буквами: «Синус — это отношение противолежащего катета к гипотенузе». Подписала: «Катя, 11 класс».

— Ладно, — сказала она. — Учитель. Ещё раз объясни мне эту дурацкую окружность.

Я смотрел на неё и впервые за долгое время чувствовал, что мы говорим на одном языке.