Артур

После турнира мы вышли из спорткомплекса через служебный выход. Катя шла рядом со мной. Её перчатки болтались на шее — она завязала шнурки и накинула их, как странное ожерелье. Она всё ещё тяжело дышала, хотя бой закончился полчаса назад. Я слышал её частое дыхание, глубокое, с хрипотцой. Волосы слиплись от пота, на правой скуле начинал проступать синяк: кожа там покраснела и слегка припухла. Но она улыбалась. Улыбка была усталой, но счастливой.

Я открыл перед ней дверцу машины. Она села на переднее сиденье, откинулась на спинку и сразу закрыла глаза. Её грудь поднималась и опускалась, руки лежали на коленях, пальцы были расслаблены. Я завёл двигатель и выехал с парковки.

Мы поехали не домой. Я свернул в сторону её старой квартиры. Она не спрашивала, куда мы едем, и не открывала глаз. Молчала всю дорогу. Я смотрел на дорогу, но краем глаза видел её. На светофорах я поворачивал голову и рассматривал её спокойное лицо, без привычного напряжения. Синяк на скуле уже потемнел и стал фиолетовым. Я подумал о том, что утром нужно будет купить мазь.

Когда я припарковался у знакомого серого дома, она наконец открыла глаза и посмотрела в окно. Её брови сдвинулись.

— Зачем мы здесь?

Мы вышли из машины. Я достал из кармана ключи, с металлической головкой, на которой не было никакой маркировки. Она смотрела на них, и её лицо выражало недоумение.

— Подожди здесь, — сказал я.

Я зашёл в подъезд один. Внутри пахло сыростью и старой краской. Лестница была такой же обшарпанной, как и три месяца назад. На стенах всё те же надписи. Я поднялся на третий этаж, открыл новую дверь своим ключом, прошёл внутрь, проверил, всё ли на месте. Обои, пол, сантехника, окна — всё было готово. Я вернулся к выходу и кивнул ей из тамбура.

Она поднялась медленно, держась за перила. Когда она вошла в квартиру, то замерла на пороге. Её глаза скользили по стенам, по полу, по мебели. Я видел, как она пытается сопоставить эту новую, светлую комнату с той старой, захламлённой, где она жила с братом.

— Это ты сделал? — спросила она неуверенным шепотом.

— Я. Квартира теперь твоя. Документы оформлены. Родственники подписали отказ. Царь помог: его ребята поговорили с дядей Колей. Он больше не появится.

Она медленно прошла в комнату. Провела рукой по свежевыкрашенной стене — бежевая краска была матовой, чуть шершавой на ощупь. Потом потрогала подоконник — широкий, пластиковый, без сколов. Подошла к окну, выглянула на улицу. Я стоял в дверях и смотрел на неё.

— Тебе восемнадцать. Экзамены сданы, турнир выигран. Твоя подсказка про вазелин спасла мою карьеру. Я сделал всё, что обещал твоему брату. Теперь ты свободна.

Она повернулась ко мне. Её глаза блестели, но слёз не было. Она смотрела на меня долго, несколько секунд.

— Ты уходишь? — спросила она.

— Я выполнил долг. Дальше ты сама решаешь, как жить.

Я боялся. Боялся, что она согласится. Что скажет: «Да, уходи» или «Спасибо, я справлюсь». Боялся, что все эти месяцы она только и ждала этого момента — свободы от меня, от моей строгости, от моих запретов. Я смотрел на неё и пытался прочитать её лицо.

Она подошла к окну, провела пальцем по стеклу. На улице было серо, солнце скрылось за облаками.

— За сколько можно сдавать эту квартиру? — спросила она.

Я не поверил своим ушам. Сначала мне показалось, что я ослышался — слова не сложились в смысл. Я стоял и смотрел на неё, пытаясь понять, не шутит ли она. Она смотрела на меня, и в уголках её губ играла лёгкая улыбка.

— Что? — переспросил я.

— Квартира, говорю, — сказала она. — Отремонтированная, в хорошем районе. За сколько можно сдать?

Я подошёл к ней, и она не отступила. Мы близко стояли друг напротив друга, так, что я чувствовал её дыхание.

— Зачем тебе сдавать квартиру? — спросил я. — Где ты будешь жить?

Она посмотрела на меня, и её улыбка стала шире.

— А ты как думаешь?

Внутри меня что-то разжалось. Страх ушёл. Осталось только облегчение — такое сильное, что у меня перехватило дыхание.

Я обнял её. Прижал к себе так сильно, что она охнула. Моё лицо уткнулось в её влажные волосы. Я чувствовал запах её шампуня с яблочным ароматом и что-то такое родное, то, что я уже научился узнавать за эти месяцы. Она обняла меня в ответ, положила голову мне на плечо. Её пальцы вцепились в ткань моего пиджака.

В этот момент зазвонил телефон. Я не хотел отвечать, но он продолжал звонить. Катя отстранилась, кивнула на карман пиджака. Я достал телефон — на экране высветилось имя Марины.

— Артур Сергеевич, можно вас поздравить? — спросила она. Голос был весёлым, даже игривым — таким я его слышал редко.

— С чем? — не понял я.

— С декретом, — ответила она. — Или как это называется? В вашем статусе в мессенджере написано, что вы ушли в декретный отпуск.

Я замер. Катя смотрела на меня, приподняв бровь. Я чувствовал, как кровь отливает от лица.

— Что? — переспросил я. — Какой декрет?

— В мессенджере, — сказала Марина. — У вас в профиле статус «Ушёл в декрет. Не беспокоить». Вы сами поставили или кто-то пошутил?

— Спасибо, Марина. Я перезвоню.

Я сбросил звонок и открыл мессенджер. Зашёл в свой профиль. Статус был изменён. Вместо обычного «Артур Белов, адвокат» там было написано: «Ушёл в декрет. Не беспокоить».

Я поднял глаза на Катю. Она стояла, сложив руки на груди, и улыбалась. Улыбка была довольной и хитрой. Лисичка, как всегда.

— Ты? — спросил я уже зная ответ.

— А кто ещё? Ты сам дал мне свой телефон, когда просил позвонить твоему водителю. Я не удержалась.

— Ты сменила мой статус на «Ушёл в декрет»?!

— Ну да. Чтобы тебя не отвлекали от важных дел. Например, от меня.

Я смотрел на неё и чувствовал, как внутри поднимается волна чувств, которые я давно в себе подавлял.

— Сама виновата, — сказал я.

— Не ругайся, адвокат.

Я подошёл к ней, схватил за руку и, не давая опомниться, подхватил её на руки. Она вскрикнула от неожиданности, и сразу обхватила мою талию ногами, чтобы не упасть. Её руки обвили мою шею. Она громко смеялась, заливисто, как тогда на кухне, когда мы безуспешно пытались испечь пирог и оба были в муке.

— Ты что делаешь? — спросила она, не переставая смеяться.

— Осуществлять статус, — ответил я.

— Ха, я боец, — сказала она. — Во всём и всегда сверху.

— В суде и в постели, — ответил я, занося её в спальню, — главный — я.

* * *

Катя

Через год после смерти Руслана я снова пришла на кладбище.

С утра моросил мелкий дождь. Такой же, как в день похорон. Небо было низким и серым, будто нависло над землёй и давило на плечи. Влажный воздух пропитал одежду ещё на подходе к воротам. Я шла по мокрой гравийной дорожке, и под ногами хлюпала жидкая грязь.

Мы приехали рано, в девять утра. Артур вёз машину молча, не включал радио. Я смотрела в окно на серые улицы Екатеринбурга, на лужи, в которых отражались фары встречных машин. В салоне было тепло, но я всё равно дрожала от напряжения.

Когда я увидела памятник, ноги стали ватными. Чёрный гранит блестел от дождя. На фотографии Руслан улыбался своей кривой улыбкой — чуть насмешливой, доброй, такой, от которой у меня всегда теплело на душе. Волосы у него тогда были длиннее, чем перед смертью, и он был без своей обычной кепки. Я смотрела на его лицо и не могла поверить, что прошёл уже год.

Надпись на памятнике была короткой: «Ларин Руслан Алексеевич». Буквы выбили глубоко, навсегда. Я провела пальцами по ним. Камень был холодным и шершавым.

Я не плакала. В прошлый раз на похоронах я не могла выдавить из себя ни слезинки, хотя внутри всё разрывалось. Сейчас слёзы пришли сами, без всхлипов и рыданий, просто потекли по щекам, смешиваясь с каплями дождя. Я не вытирала их. Дождь всё равно скрывал.

Артур стоял рядом. Не вплотную, а чуть позади, на расстоянии вытянутой руки. Он давал мне пространство, не лез с утешениями, не пытался взять за руку. На нём было чёрное пальто — то самое, из дорогой ткани, которое не промокало, но сейчас на плечах уже блестели капли. В тот первый раз на кладбище он стоял под зонтом, спрятав лицо. Сегодня зонт остался в машине. Он стоял под дождём, промокший, и смотрел на меня. В его серых глазах не было ни жалости, ни строгости. Только спокойная твёрдость.

Я положила на могилу букет белых роз. Они пахли сладко, но запах смешивался с сыростью и терялся.

Прижала ладонь к холодному камню.

— Я выиграла турнир, Руслан, — сказала я. — Ты говорил, что я сильная. Ты был прав.

Ветер трепал мокрые ветки деревьев за оградой. Где-то далеко каркнула ворона.

— Я поступила в институт, — продолжила я. — На тренера. Буду работать в зале. Угадай, кто помогает мне с учёбой? Тот самый твой друг. Ты не ошибся в нём.

Я повернулась к Артуру. Он смотрел на меня, и в его глазах я прочитала благодарность. За то, что я сказала это Руслану. За то, что признала его.

— Ты прости меня, — сказала я уже брату, снова глядя на фотографию. — За то, что злилась. За то, что не понимала. Я люблю тебя. И всегда буду любить.

Я отошла от могилы. Артур шагнул вперёд, положил руку на камень. Он не сказал ничего, а просто стоял так минуту, опустив голову. Потом взял меня за руку. Его пальцы были холодными и мокрыми, но я не отдёрнула.

— Поехали домой, — сказал он.

Я кивнула.

Дорога обратно была молчаливой. Дождь усилился, дворники едва справлялись, разгоняя воду по стеклу. Я смотрела в окно на серые улицы — знакомые с детства, такие же унылые, как и год назад. На лужи, в которых отражались фары встречных машин и редкие оранжевые огни светофоров. Город был мокрым, грязным, но каким-то родным.

Я чувствовала пустоту внутри. Как будто после долгой и тяжёлой болезни наконец наступило выздоровление. Руслан остался во мне — его голос, его улыбка, его привычка грызть ручку, когда он задумывался. Но боль перестала быть острой. Она стала частью меня, такой же, как шрамы на костяшках.

Когда мы вернулись в квартиру, я скинула промокшие кроссовки в прихожей. Они оставили мокрые следы на светлом полу. Сняла куртку, вода стекала с рукавов, натекла лужица на кафеле. Артур повесил пальто на вешалку, стянул промокшие ботинки.

Я прошла на кухню. На подоконнике стояли две кружки — моя с динозавром и его чёрная, без рисунка. Он поставил чайник, достал из шкафа банку с мёдом и пачку имбирного печенья.

Чайник вскипел. Он заварил чай — чёрный, крепкий, бросил туда дольку лимона и добавил ложку мёда. Я взяла кружку обеими руками и подошла к окну.

За стеклом стекали капли. Город расплывался в серой пелене. Я смотрела, как дождь моет крыши соседних домов, как вода струится по водосточным трубам, как по асфальту бегут мутные ручьи. Напротив, в окне девятиэтажки, зажёгся свет — кто-то вернулся с работы, кто-то ужинал.

Артур подошёл сзади. Я почувствовала его руки на своей талии — сначала осторожно, потом увереннее. Он прижался ко мне, положил подбородок на моё плечо. Его пальцы сомкнулись на моём животе. Я чувствовала тепло его тела сквозь рубашку. Он поцеловал меня в плечо — туда, где кожа была открыта, где не было ткани футболки. Его губы были горячими. Я вздрогнула, но не отодвинулась.

— Замёрзла? — заботливо спросил он.

— Нет, — ответила я.

— Вся промокла.

— Ничего. Сейчас согреюсь.

Я отпила чай. Горячая жидкость обожгла горло, разлилась теплом по груди и животу. Артур стоял за моей спиной, не отпуская. Его дыхание было ровным, и я чувствовала, как поднимается и опускается его грудь, прижатая к моей спине.

— Катя.

— Ммм?

— Ты как?

— Нормально, — ответила я. — Грустно, но нормально. Не так, как в прошлом году. Легче.

— Боль прошла?

Я задумалась. Боль не прошла. Она не проходит никогда. Я знала это. Но она изменилась. Раньше она была острой, и каждое воспоминание вызывало спазм, каждое слово о брате выбивало землю из-под ног. Теперь боль поселилась где-то глубоко, под рёбрами, и иногда напоминала о себе. Но я научилась с ней жить.

— Не совсем, — ответила я. — Но стало легче. Гораздо легче.

Он поцеловал меня в шею, чуть выше плеча. Потом ещё раз — в затылок, в самую макушку. Я откинула голову назад и прислонилась к его груди. За окном всё лил дождь, а в комнате было тепло и уютно. Горел свет, на плите закипал чайник — Артур поставил новый, потому что первый уже остыл.

— Я люблю тебя, — сказала я.

Я редко говорила эти слова. Не потому что не чувствовала. Просто они казались слишком громкими для человека, который привык всё выражать через действия. Но сейчас они вышли сами, в тепло и безопасность его рук.

— Я знаю, — ответил он. — Я тебя тоже, моя лисичка.

Мы стояли у окна долго. Дождь не прекращался. Где-то вдалеке сверкнула молния, но грома не было слышно — может, слишком далеко, а может, звук заглушал шум воды. Я смотрела на улицу и думала о том, что жизнь продолжается. Что Руслан хотел бы видеть меня счастливой. Что он не ошибся, когда выбрал Артура. Что я не ошиблась, когда осталась.