Церемония была короткой.

Мы расписались в маленьком зале ЗАГСа, без свидетелей — только мы, мать и Лена. Регистраторша — полная женщина с оранжевыми волосами — улыбалась профессиональной улыбкой, читала стандартные фразы про любовь и верность.

— Я беру тебя в мужья, — сказала я, глядя в зелёные глаза.

— Я беру тебя в жёны, — ответил он.

Кольца — золотое и серебряное — легли на пальцы. Моё новое, его — старое, которое он носил десять лет, ожидая. Серебряное обручальное кольцо на его руке было простым, без гравировки, но он сказал, что это кольцо его отца. Который тоже ждал. Который тоже дождался.

Мы поцеловались. Не страстно, как в фильмах, а коротко, почти целомудренно. Регистраторша сказала: «Поздравляю». Мать заплакала. Лена отвернулась к стене.

Потом был ресторан. Маленький, уютный, с камином и видом на реку. Арсений заказал столик на четверых — пятое место пустовало. Для Павла, который не пришёл.

— Я думала, он явится, — сказала Лена, когда мы сели.

— Ещё может, — ответила мать сухо.

— Не придёт, — сказала я. — Он трус. Трус не приходит на поле боя, где гарантированно проиграет.

Мы пили шампанское, ели салат, говорили о пустяках — о погоде, о ценах на бензин, о том, что косточка на вишнёвом торте попалась именно мне. Неловкая, натянутая беседа людей, которые слишком много знают друг о друге, чтобы делать вид, что ничего не случилось.

Лена встала.

— Мне нужно в уборную, — сказала она.

Я встала следом.

— Я с тобой.

Мать посмотрела встревоженно. Арсений кивнул — едва заметно, разрешая.

Мы вошли в туалетную комнату. Розовые стены, зеркало в полный рост, запах цветочного освежителя. Лена закрыла дверь на щеколду.

— Зачем ты пришла? — спросила я, прислонившись к раковине.

— Ты уже спрашивала.

— Я хочу правду.

Лена повернулась ко мне. Её глаза были красными, но сухими.

— Правда? — сказала она. — Правда в том, что я завидовала тебе всю жизнь. Твоим волосам. Твоей фигуре. Твоей способности любить. Твоему Арсению, которого ты бросила, а он ждал. Твоему Павлу, который казался идеальным. Твоей матери, которая, какой бы она ни была, но она есть. А у меня никого не было.

— У тебя был я.

— Ты была слишком красивой. Я хотела быть тобой. А стала… стала той, кем стала. Предательницей.

Я молчала.

— Павел сказал мне, — продолжала Лена, — что я лучше тебя в постели. Что ты — холодная рыба. Что он только со мной чувствует себя мужчиной. Я поверила. Потому что хотела верить. Я хотела быть лучше тебя. Хотя бы в чём-то.

— И что теперь?

— Теперь я никому не нужна. Павел меня бросил. Ты меня не простила. Я переезжаю в Питер, где никого не знаю. Одна.

— Ты выбрала одна, — сказала я. — Когда легла с ним в постель, ты выбрала одна.

— Я знаю. — Лена закрыла лицо руками. — Знаю. Но я надеялась… надеялась, что ты простишь.

— Я прощу. Не сегодня. Не завтра. Может, через год. Или через десять. Как Арсений ждал меня.

— Десять лет?

— Да.

— Ты будешь ждать меня десять лет? — Она подняла лицо. Растерянное, детское, беззащитное.

— Я не буду ждать. Я буду жить. А ты — живи. Когда-нибудь наши дороги снова пересекутся. И тогда я посмотрю на тебя и пойму, готова ли простить.

Лена кивнула.

— Я люблю тебя, Ань. Как сестру. Я всегда любила.

— Я знаю. — Я шагнула к ней. — Поэтому мне так больно.

Я обняла её. Коротко, сухо, почти ритуально. Она разрыдалась у меня на плече — громко, некрасиво, настояще.

— Прости, — шептала она. — Прости. Прости.

— Замолчи, — сказала я, гладя её по волосам. — Сейчас не время. Сейчас время пить шампанское и танцевать. А плакать будем завтра.

Она отстранилась. Вытерла лицо бумажными полотенцами. Поправила платье. Сделала глубокий вдох.

— У тебя тушь потекла, — заметила я.

— У меня туши нет. Я не красилась.

— Тогда это просто слёзы.

— Просто слёзы, — повторила она. — Последние.

Мы вышли из туалета. Арсений и мать смотрели на нас с тревогой. Я улыбнулась.

— Всё в порядке, — сказала я. — Лена просто вспомнила, что забыла дома зонт.

— Но на улице солнце, — заметила мать.

— В Питере всегда надо быть готовым к дождю.

Мы сели за стол. Пили, ели, танцевали под старую музыку, которую Арсений включил на телефоне. Мать танцевала с ним вальс — тот самый, который не танцевала на своей свадьбе. Лена смотрела в окно на реку и улыбалась — грустно, но мирно.

А я стояла у камина, сжимала в руке бокал с шампанским и смотрела на этих людей.

Мою семью.

Разбитую, склеенную, кровоточащую.

Но мою.