Первые одиннадцать дней после смерти девчонки прошли тревожнее всего – в ожидании удара. Мы покупали все газеты и слушали все выпуски новостей, дожидаясь сообщения о ее пропаже, но ничего не происходило. Эндрю ходил на работу, а я делала свои упражнения, ходила по магазинам, готовила ужины, следила за нашим сыном и домом. Время от времени запиралась в своей спальне и красилась алой помадой матери. Прошли десятилетия с тех пор, как я ей действительно пользовалась, и она полностью высохла, но пигмент был по-прежнему ярок, и я пользовалась жирным кремом, чтобы наносить ее на губы, а потом смотрела в зеркало и видела, как моя мать щурится на меня оттуда.

Иногда я просыпалась и думала, не была ли смерть Энни всего лишь ужасным кошмаром, но каждый вечер, когда Эндрю возвращался домой, одного взгляда на его все более сереющее лицо хватало, чтобы напомнить: это был не сон и мы никогда не проснемся. Из кухонного окна мне было видно свежевырытую могилу. Я попросила Эндрю купить какие-нибудь растения, чтобы прикрыть ее, и теперь, в конце холодного ноября, там разыгралось неприличное буйство красок.

Однако я сохраняла надежду.

– Никто ее не ищет, – говорила я. – Может, никто и не сообщит о ее исчезновении. Ну правда, если бы Лоуренс пропал, мы бы позвонили в полицию уже через несколько часов, правда?

– Ты бы позвонила, – отвечал Эндрю. – Я бы скорее дал ему возможность спокойно выдохнуть.

– Но… эта девчонка. Очевидно, никому нет до нее дела.

– Это просто вопрос времени, когда поднимут тревогу. И ты сама себя обманываешь, если думаешь иначе.

В четверг, 25 ноября, во время ужина в нашу дверь позвонили. Лоуренс пошел открывать, пока я нарезала буженину. Я услышала начало разговора и поняла, что это полиция. Я видела, что Лоуренс внимательно прислушивается, так что закрыла дверь и включила радио, заставляя себя сохранять спокойствие.

Когда Эндрю вернулся за стол, его лицо было мертвецки бледным. При Лоуренсе я не решилась спрашивать его, что случилось, а вместо этого завела разговор по поводу нагревателя для сушилки, который надо изолировать. Он коротко кивнул и скрылся за «Ивнинг Геральд». Лоуренс смотрел на руки своего отца. Огромные руки, более грубые, чем можно было ожидать у представителя правосудия. Эндрю встряхнул газету, чтобы расправить листы, и я подпрыгнула от неожиданности. Он опустил газету.

– Во сколько ты вернулся домой той ночью, когда ходил в кино со своими друзьями? – спросил он Лоуренса.

– Ну, эм… Точно до двенадцати. Ты сказал, что я могу гулять до полуночи?.. – сказал Лоуренс, и я заметила, как у него вспыхнули щеки.

– Хорошо, хорошо, мы не слышали, как ты пришел. Мы уже крепко спали, да, Лидия?

Я не знала, что сказать. Что узнала полиция? Нас все-таки видели на побережье? Очевидно, Эндрю заручался Лоуренсом как алиби. Это был умный ход, но он делал это слишком неприкрыто.

– Кажется… – сказала я.

– Очень крепко, – повторил Эндрю.

Лоуренс выглядел озадаченно. Я подмигнула, чтобы убедить его, что все нормально.

Он не выглядел убежденным.

– Что хотел полицейский, который к нам приходил? – спросил он.

– О, эта была полиция? – сказала я как можно более непринужденно. – Что-то не так, Эндрю? Что-то связанное с делом?

Как судья в Специальном криминальном суде, два года назад Эндрю председательствовал на процессе над несколькими членами ИРА[10]. Он даже получал смертельные угрозы, но без конкретики. Были разговоры о том, чтобы установить у нашей подъездной дорожки сторожевую будку для полицейской охраны, но Эндрю этого не одобрил. «Я отказываюсь жить в крепости», – сказал он, и я согласилась. Начальники полиции время от времени навещали нас, чтобы обсудить его защиту и безопасность, но обычно их приглашали в библиотеку, чтобы поговорить о делах тет-а-тет. Эндрю редко упоминал при нас о работе.

Он помолчал, прежде чем ответить.

– Это никак не касается ни одного из моих дел. Пропала молодая девушка. Полицейский просто опрашивает жителей по протоколу. Я сказал ему, что две недели назад был дома все выходные.

Я наблюдала за лицом Лоуренса и заметила в нем искорки недоумения.

– О, какой кошмар! Где ее последний раз видели? Здесь? Почему он опрашивает жителей здесь? – Пришлось изобразить озабоченность, но мне нужно было знать. Почему они пришли к нашей двери?

Эндрю снова взялся за газету и, прикрыв лицо, ответил:

– Они думают, что у дома пропавшей девушки видели машину, похожую на мою.

Эта машина. Винтажный темно-синий «Ягуар», радость и гордость Эндрю – он настаивал на том, чтобы делать весь мелкий ремонт самостоятельно, – который жрал кучу бензина, а содержать его стоило целое состояние. Он пытался продать его, когда Падди Кери нас кинул, но не нашел покупателя. Но почему ему не хватило осторожности припарковаться подальше от ее дома?

– Но это же какая-то нелепость! Им хватило наглости допрашивать тебя? Тебе стоит с кем-нибудь об этом поговорить, Эндрю. Просто наглость!

– Ну, это необычная машина, Лидия. Они просто делают свою работу. – В его тоне прозвучала сталь.

Лоуренс переводил взгляд с Эндрю на меня. Муж извинился и вышел из-за стола.

– Мам… А папа… Он разве был не в городе в пятницу вечером? Его машины не было на подъездной дорожке, когда я вернулся домой.

Меня удивило, что Лоуренс так хорошо помнил события двухнедельной давности, но он был прав. Мне не хотелось с ним спорить. Мой бедный мальчик совсем запутался.

– Нет, милый, она там была. – Но себя мне тоже надо было прикрыть. – У меня в пятницу разыгралась мигрень, и я пошла спать очень рано, а твой отец, наверное, пошел ко мне до того, как ты вернулся. Ты сам его только что слышал – он был дома, как и машина.

– Но ты не спала, когда он пришел к…

– Лоуренс! – Теперь я засмеялась. – К чему все эти вопросы? Хочешь еще кусок кекса? – Я знала, как отвлечь своего сына.

В прихожей зазвонил телефон. Я была рада вырваться с кухни, и мне отчаянно хотелось выяснить у Эндрю, насколько много знает полиция. Я взяла трубку, и девочка на том конце провода попросила позвать Лоуренса. Я была удивлена. Лоуренсу месяцами никто не звонил, и уж точно не девочки.

– Это тебя, – сказала я ему. – Девушка по имени Хелен. – Он покраснел до корней волос и пошел отвечать.

Я обнаружила Эндрю наверху; он мерил шагами спальню.

– Нас арестуют. Полиция знает. Они знают!

– Что они знают? Что именно ты им сказал? Говори.

– Ее семья заявила о пропаже в пятницу. Полиция опросила тех, кто жил в ее доме, и одна соседка сообщила, что к ней приезжал мужчина на машине, похожей на мою.

– На какой именно машине? Она уточнила? Почему ты парковался у ее двери? Дурак!

– Они знают, что это винтажный автомобиль темного цвета. Он сказал, что, по словам соседки, это был или «Ягуар», или «Даймлер». О господи.

– А тебя она описала? Она тебя видела?

– Нет, не могла. Я думал, что был очень осторожен. Я всегда надевал фетровую шляпу твоего отца и наматывал шарф до подбородка. Никто там ни разу не видел моего лица. Я не хотел, чтобы меня запомнили, знаешь ли.

– Где эта шляпа?

– Что?

– Где эта шляпа? Сейчас?

– В прихожей… О боже. Они могут вернуться с ордером на обыск. – Его начало трясти.

– Прекрати. Не расклеивайся, я этого не выношу. Сколько таких старых машин в Дублине? Десять… Пятнадцать, может? Полиция просто вычеркнет тебя из списка. Никто не видел твоего лица. Я – твое алиби. Ты был здесь, дома, со мной.

– Но мне кажется, Лоуренс знает…

– Ничего он не знает. Мы можем убедить его в этом. Не давай ему поводов для подозрений. Плесни себе воды в лицо и спускайся к нам в гостиную.

Я побежала вниз, в прихожую, и обнаружила там Лоуренса, который до сих пор болтал по телефону, сидя на деревянном табурете прямо под старой фетровой шляпой. Мне казалось, что она лежала на этой полке лет тридцать. Я помню, как ее носил папа. Я не хотела ее выкидывать. Но теперь она должна была исчезнуть.

– Чего ты хотела, мам?

– Ничего. Все нормально.

Надо было зайти за шляпой позже.

Лоуренс присоединился к нам в гостиной. Я попыталась развеять обстановку, чтобы отвлечь его от лихорадочного состояния отца.

– Так кто эта Хелен? – спросила его я, но Эндрю зашипел на меня и сделал телевизор громче. Шли новости. Это уже были не самые важные сообщения, а третий или четвертый сюжет.

«Все больше беспокойства вызывает судьба 22-летней жительницы Дублина, пропавшей одиннадцать дней назад. Энни Дойл не появлялась у себя дома в старом районе Дублина на Ханбери-стрит с пятницы, 14 ноября».

На экране появилась зернистая фотография девушки. Темненькая, худая, ярко накрашенная, в тяжелой кожаной куртке: она стояла с бокалом пива в руках и улыбалась кому-то за спиной фотографа. Похоже, ее застали врасплох: деформированная верхняя губа обнажала сломанный передний зуб. Я глянула на Эндрю. Он смотрел в телевизор не отрываясь.

– Это, видимо, женщина, о которой тебя сегодня спрашивали, пап.

– Ш-ш-ш! – грозно шикнул Эндрю.

Говорил сержант О’Тул, который вел расследование: «…неподалеку от дома женщины в течение последних нескольких недель видели темный автомобиль класса люкс. Мы полагаем, что водитель-мужчина часто посещал дом мисс Дойл. Мы просим всех, кто заметит что-то подозрительное, сообщить в полицию немедленно».

Потом они перешли к другому сообщению про топливный кризис. Лоуренс смотрел на Эндрю, явно пытаясь понять, почему он такой напряженный. Нужно было срочно разрядить атмосферу.

– Надеюсь, они поймают того, кто это сделал. Бедная девочка, – сказала я.

Ни Лоуренс, ни Эндрю никак не отреагировали.

– Кто-нибудь хочет чашку чая?

Лоуренс покачал головой, но Эндрю продолжал сжимать ручки кресел. Мне нужно было вывести его из этого транса.

– Дорогой? – слегка резко окликнула его я.

– Что? Нет! – рявкнул он. Эндрю был очень бледен. Он заметил, что Лоуренс смотрит на него. Его слегка передернуло, а потом он спросил: – Так кто такая Хелен?

– Это… моя девушка.

– Девушка! – ахнула я, обрадовавшись поводу снять повисшее в комнате напряжение. – Ты познакомился с ней в кино тем вечером? Когда вы ходили смотреть «Герби» с друзьями?

Из-за случившегося я толком не расспросила его о той ночи, но надо было сразу догадаться, насколько подозрительна эта его прогулка с «друзьями». Обман давался Лоуренсу тяжело, как и его отцу, и теперь правда вышла наружу.

– Я не ходил в кино с друзьями. Я был у Хелен дома. Она меня позвала. Мы ели пиццу и смотрели «Придурков из Хаззарда», и это все, что я могу вам сказать. – Он посмотрел на Эндрю в ожидании ответа. – Пап?

– Это прекрасно, Лоуренс, прекрасно.

Очевидно, на этом свидании произошло нечто большее, чем сын был готов нам рассказать, и меня это встревожило. Я вспомнила, что в ту ночь работала стиральная машина. У нас с Лоуренсом было правило не хранить друг от друга секретов. До этого момента. Но мне нужно было вернуть ситуацию под контроль после того, как Эндрю вышел из комнаты, не сказав ни слова. Я взяла руки Лоуренса в свои.

– Милый, а теперь не перебивай меня. Я не знаю, что у вас там происходит с этой Хелен, и не хочу знать, но ты соврал своему отцу и мне. Ты вернулся домой с вывихнутой лодыжкой и скормил нам выдуманную историю о том, куда ты идешь, и я не знаю, что́ ты стирал в машинке той ночью, и даже не собираюсь спрашивать. Твой отец дал тебе два фунта, чтобы ты повеселился в кино, и теперь я хочу получить их обратно, спасибо. Мы честная семья, и мы не лжем друг другу. Ты это понимаешь?

Хотя дома больше никто не упоминал о мертвой девушке, в первые два дня после выпуска новостей от ее имени – Энни Дойл – никуда нельзя было скрыться. На следующий день ее фотография оказалась на второй странице «Айриш Таймс» – тот же самый снимок с кривозубой, деформированной улыбкой. Последний раз ее видели днем в ту пятницу, она заходила домой. По неподтвержденным сообщениям, утром ее видели в центре города, и полиция искала тех, кто мог контактировать с ней в тот день.

Фотография и интервью с ее родителями появились в газете на следующий день. Детектив стоял за спинами последних трех оставшихся членов семьи. С первого взгляда было понятно, что они бедны. Лицо отца Энни было искажено болью, глаза остекленели от усталости. Он был неотесанный, небритый, кряжистый. Жена была ничем не примечательна. С ними на фото была еще одна дочь – она опустила лицо, и оно было скрыто под гривой волос. Приводилась цитата матери, где она говорила, что на самом деле Энни была хорошей девочкой, очень умной, заводной и популярной в детстве. Они обращались к общественности с просьбой помочь в ее поисках. Они просто хотели, чтобы Энни вернулась домой. Читая это, я не могла прочувствовать горе матери. Я пыталась, но не могла себе его представить. Интересно, что бы сказал отец Энни, если бы узнал, на что подписалась его дорогая дочь. Может, для него стало бы облегчением, что она мертва. И тем не менее я больше сочувствовала ему, чем его жене. Пресса также сообщила подробности о том, как Энни была одета в последний раз: пальто в елочку, фиолетовые сапоги и серебряный браслет с гравировкой. Непримечательная, дешевая побрякушка, которую могла носить половина молодых девчонок в стране. Они отметили, что ее рыжие волосы были выкрашены в черный.

После этого я успокоилась. Спустя неделю более сальные статьи про Энни Дойл приоткрыли завесу над печальной историей ее содержания в исправительных учреждениях и случаях краж. Об этом нигде не говорилось напрямую, но подразумевалось, что она была проституткой. Это было отвратительно. Эндрю клялся, что понятия не имел, но признал, что она согласилась на их план быстрее, чем он ожидал.

– Надо было понять, надо было догадаться, – повторял он.

И все же, к счастью для нас, она была из тех девушек, которые постоянно впутываются в неприятности, и последним человеком, кого можно было бы связать с семьей типа нашей. Полиции не за что было зацепиться, кроме отдаленно похожей машины. Они так и не вернулись с ордером на обыск. Фетровую шляпу папы я при первой представившейся возможности сожгла в камине. Они бы не нашли ничего, только если бы в буквальном смысле не начали копать, а мы не давали для этого повода.

Сначала от новой клумбы в саду за домом мне было не по себе. Разумеется, она воскрешала воспоминания о сестре. Но оказалось, что рано или поздно привыкаешь ко всему.

Вскоре после Рождества мы с Эндрю пошли вместе поужинать. Я очень редко ходила в рестораны, тем более они стали нам менее доступны после Падди Кери, но я решила, что нужно немного побаловать мужа. Мы через многое прошли. К тому же мне хотелось поговорить с Эндрю в общественном месте, где он не сможет слишком бурно реагировать. Я позаботилась о том, чтобы главный официант нашел нам столик в углу и никто не мог нас подслушать.

Я дождалась основного блюда, чтобы перейти к делу.

– Ты же любишь меня и Лоуренса, правда, дорогой?

– Что?.. Да… Почему ты спрашиваешь? Конечно, люблю.

– Просто… Если что-нибудь случится… Если что-то обнаружат…

– Господи, Лидия… – Он уронил свои приборы.

– То есть все хорошо, я уверена, что мы уже в безопасности. Шумиха улеглась. Никто больше ее не ищет, но все-таки, если…

– Что?

– Ну, я надеюсь, что ты подумаешь о Лоуренсе.

– О чем ты говоришь?

– Если они тебя поймают, если по какой-то причине они найдут доказательства и смогут арестовать тебя и выпутаться будет уже нельзя, то, может, ты мог бы сказать, что сделал все в одиночку?

Эндрю смотрел на меня с открытым ртом, и я была рада, что выбрала этот тихий ресторан, потому что знала: будь мы дома, он бы начал кричать и швыряться предметами. Я всегда знала, как обуздать темперамент своего мужа.

– Понимаешь, дорогой, если Лоуренс потеряет нас обоих при таких ужасных обстоятельствах, его жизнь будет разрушена. Но если они схватят тебя, ты можешь сказать, что это просто пошедшее не по плану свидание. Размолвка любовников. Можешь сказать, что она пыталась тебя шантажировать, и это будет правда! А я могу сказать, что ничего об этом не знала, и мы с Лоуренсом сможем двигаться дальше и выстраивать жизнь заново. Ты бы разве не этого для нас хотел, дорогой?

Его нижняя челюсть задрожала, а потом по иронии судьбы Эндрю заговорил таким голосом, словно его душили:

– Я был дураком, что согласился на твой безумный план. Я сделал это потому, что люблю тебя. Я сделаю все, что ты захочешь. Ты все делаешь по-своему – снова. Как и всегда. Но только не притворяйся, что это ради Лоуренса.

Эндрю никогда не понимал силу материнской любви.