Измаил делал все бо́льшие и бо́льшие круги вокруг своего плетеного жилища, пока ему не потребовалось два дня, чтобы вернуться. Он охотился на мелкую дичь и втайне надеялся наткнуться на одного из уродливых, но питательных желтых карликов, которые прятались в деревьях. Он находился на самой дальней границе своей орбиты, где тропинки и следы животных были самыми тонкими. Деревья здесь были сильнее и настойчивее, здесь ощущалось индивидуальность их присутствия. У каждого из этих великанов был свой собственный голос в огромном лесном резонансе. Несмотря на то, что виноградные лозы переплетались и скрывали контуры их необычного семафорного роста, звучание их присутствия и возраст создавали для каждого из них уникальное доминирующее положение, заслуживающее уважения. Общее внешнее поле вокруг них также было сильно заряжено, и Измаил чувствовал призрачный магнетизм тургора, притягивающий тонкие соленые воды его мозга. Но все же он не пострадал так, как все остальные люди, которые осмеливались ступать в пределы этого выщелачивающего давления. Стенки клеток его личности остались нетронутыми. Они не деформировались, не поломались и не превратились в кашицу, как мозги лимбоя. Он содрогнулся при мысли о том, что может стать одним из них, сам того не подозревая, и, чтобы успокоить себя, хлопнул ладонью по твердому стволу ближайшего дерева. Это было нечто большее, чем просто прикосновение к дереву, чтобы отогнать неудачу от ужасной идеи. Это был знак согласия с окружающей его мощью и с ее противодействием вторжению человека. Желание единения с могуществом этого места. Он посмотрел на высокие ветви, чтобы убедиться, что его прикосновение зафиксировано, втайне надеясь на кивок согласия на самой маленькой из веточек. Далекое солнце пробивалось сквозь кроны деревьев, шевелило листья и зачаровывало сахар, заставляя его подниматься. Его изоляция казалась полной от этих вечных сил. Ссылка во все королевства живых.

Неожиданное и мстительное воспоминание о Шоле, Гертруде и Сирене ворвалось в его мрачные размышления. Мелькнул образ лучшей из их компании. Обнаженной, смеющейся и доброй. Перед ним открылись прошлые очаги удовлетворенности с каждой из них. Он вздрогнул от теплоты поразительного, яркого чувства и отогнал воспоминание прочь хлыстом искусственно оплодотворенной злобы. Удар возмездия всем тем, кто предал его и отдал в руки палачей этого жалкого города. Он шел дальше, подпитываемый кошмаром крови, который он устроит, когда они встретятся в следующий раз. Он забыл, где находится, и о своей энергии, которая несколько мгновений назад почти поколебала его решимость. Он с шумом вылетел на поляну, где отсутствие дерева, которое когда-то здесь росло, было сильнее, чем все территории остальных, вместе взятых. Взрыв его невидимости причинил боль. Он стоял потрясенный и ошеломленный, ожидая, когда к нему вернутся чувства. Когда они вернулись, он увидел на далекой периферии пространства согнутую фигуру, которая сидела над ямой в земле и плакала. Когда его глаз снова начал работать и смог посмотреть наружу, ему показалось, что на нем надето пальто, сшитое из дикобразов, таких же, которых он видел убегающими от него в подлеске. Он поднял копье, которое сам смастерил, и прокрался по краю поляны к спине незнакомца. Затем он увидел черные заостренные руки и лицо, усеянное ощетинившимися иглами. Существо было крупнее его, но выглядело старым и усталым. Он бросил свой маленький мешочек с пожитками, взял копье обеими руками и подошел ближе.

Не поворачиваясь, чтобы встретиться взглядом со своим подкрадывающимся посетителем, существо сказало:

— Я скорблю о моем добром брате, который покидает сию прекрасную землю.

Голос звучал так, словно доносился сквозь слои жести и высохшей травы. Измаил смотрел, как слезы капают в яму, где, как он предполагал, лежал только что умерший. Он шагнул вперед, чтобы лучше рассмотреть, обожжённый острый конец копья был нацелен в широкую спину существа. Могила была неглубокой и пустой.

— Взгляни на впадину, кою делить мы собирались. Там спал он, готовясь.

Измаил знал, что это должен быть один из Былых; наконец-то он встретился с одним из них лицом к лицу. Но существо выглядело жалким и на самом деле не замечало его присутствия. Он опустил свою палку и перешел на другую сторону ямы, чтобы получше разглядеть странное и притягательное лицо.

— Он мертв? — спросил Измаил знал, сам не зная почему.

В первый раз существо взглянуло на него, и его фиолетовые зрачки забегали круговыми движениями, когда он склонил голову набок, как любопытный пес.

— Ты ли уже мертв? — прошелестело оно. — Ибо можешь взять ты сию впадину. Для сна создана она, для нашего множественного числа. Можешь взять ты ее, она не для мертвых. Для говорящих она, я сделал ее для него, для того, кто считал себя Слухом. Он спал и был здесь много сезонов, готовясь к нашему появлению во множественном числе. Он был моим, ибо нашел я его, потерянного и покинутого. Было у него имя, у всех у вас есть имена, какое твое. — Существо повернулось и впервые пристально посмотрело на Измаила.

— Измаил.

— Другое это было имя, не то же самое, оно имело два укуса.

Измаил вспомнил неприязнь и недоверие Небсуила к Былым. Небсуил даже отметил, что они сошли с ума, живя веками с чувством вины и неудачи.

Выражение на поврежденном лице Измаила, должно быть, дало неверные знаки, потому что существо продолжило, теперь воодушевленное еще большей потребностью защитить и объяснить свою взращенную нору.

— Посмотри на его форму и на след наших земных форм.

Он указал одной из своих длинных черных рук, похожих на кончик воронова крыла.

— Видишь, там белые корни, которые тянутся из Эц Хадат тов В'ра[44], чтобы питать и объединять множественное число. Но он проснулся слишком рано. Объединить могут только непрерывные столетия. — Существо смотрело вверх, прямо в глаза Измаилу, и, казалось, глубоко обнюхало его. — Он был нужен для другого, чтобы создать множественное число на суровых землях, для суровых собраний огня и камня. Он должен быть во множественном числе со своей парой.

Жесть и трава в его голосе стали суше, а глаза расширились, стали более беспокойными и злыми. Измаил не понимал или не знал, что сказать. Поэтому он дал задний ход и принялся перебирать кости своего прежнего замешательства.

— Так он был похож на меня, тот, что был похоронен здесь?

— Нет! — выплюнуло существо. — Частью нас он был, но не знал об этом, потому пришлось ему мечтать об обратном, мечтать стать похожим на своего отца. Коей был нами.

— Ты хочешь сказать, что он был наполовину человеком, наполовину ангелом?

При слове «ангел» существо прикрыло уши своими заостренными, покрытыми перьями руками и издало звук, который невозможно описать словами.

— Я выучил язык, чтобы никогда не произносить и не слышать этого имени. Не произноси его вслух.

После мрачного и раздраженного молчания Измаил сказал:

— Я ничего о тебе не знаю, я даже не знал, что ты умеешь говорить.

Существо содрогнулось всем телом.

— Я выучил эти звуки вместе с Адамом и многие другие с тех пор, как… э-э… он… пришел… — Существо снова искало имя ушедшего. — Говорил он во сне под землей и растениями, а я лежал над ним и слушал, вжимая уши во влажную землю. — Внезапно существо вытянулось и покачало головой. — Сейлкор… Сейль Кор! Это было его имя. Его имя, когда я нашел его потерянным.

Это имя ничего не значило для Измаила.

— Он много говорил под землей. Я услышал и многому научился, и я даже мог слышать, как сок Эц Хадат тов В'ра проходит через него.

— Что такое Эцадатовфра?

Существо выдвинуло вперед свою остроконечную голову и подняло руку, угрожающе указывая на лицо Измаила.

— Ты бы сказал древо познания. Добра и зла. — Оно опустило обвиняющую руку и указало на могилу. — Его корни ползут и питаются там. Мы питались от него, а оно питалось от нас.

Они оба молча уставились в дыру, пока существо резким движением не разрушило чары.

— Ты должен сделать глоток. — Он встал и протянул руку над отверстием, чтобы взять ладонь Измаила. По какой-то причине это показалось ему самым обычным делом, и циклоп провел нервной лапой по струнам вежливого автоматического ответа. Прикосновение и крепкая хватка были для него полной неожиданностью, и они заставили Измаила обойти могилу и вернуться к центру поляны. В руке существа происходил перепад температур, по сравнению с которым его странная жесткая сухость казалась незначительной. Примерно каждые полминуты рука вспыхивала то от лихорадки, то от обморожения, по очереди. Это создавало тактильную пульсацию, которая, казалось, не имела никакого отношения ни к чему другому в окружающем мире, но она начала создавать похожий ритм у Измаила, как будто его сердце замедлялось, чтобы прислушаться к своему биению в груди, попытаться понять его и подстроиться под него — влажное ухо сердца сильно прижималось к темной клетке из ребер. После несбалансированной и неловкой ходьбы они остановились. Перед ними был приподнятый диск из блестящего черного материала, который блестел, как черный хром. Он был десяти футов в поперечнике и на девять дюймов возвышался над гладкой поверхностью земли.

— Здесь оно было во времена Адама, до того, как все стали Слухами. — Существо подняло другую руку и вытянуло ее высоко над головой Измаила. Измаил оторвал взгляд от круглого, похожего на стол пня и представил себе великолепие дерева, которое когда-то имело такой обхват. Черная поверхность мерцала в тени, отбрасываемой посетителями, и оба снова опустили глаза. Существо забыло, что одна из его рук все еще была поднята и указывала на небо. Поверхность пня задергалась, и Измаил понял, что это не какое-то экзотическое отполированное черное дерево, а кишащая масса из тысяч черных муравьев. Они покрывали каждый дюйм древнего дерева, в точности сохраняя его первоначальную форму.

— Дерево теперь находится под землей, перевернутое множественное число, скрытое, спрятанное, защищенное от всех Слухов. — Существо внезапно отпустило руку Измаила, позволив его сердцу забиться с обычной скоростью.

— Тогда зачем ты мне это показываешь? — спросил он, тяжело дыша.

— Ибо ведаю я теперь, что ты не один из них, и ты это прекрасно знаешь. — Оно отвело взгляд от циклопа, чтобы дать тому время подумать, прочувствовать и вспомнить. И пока он это делал, Былой начал копать в земле рядом с деревом, загребая горсти земли своими длинными, заостренными руками. Он углубился в новую траншею и вытащил бледный бесцветный корень, как будто распутал моток бечевки или моток неподатливого шланга.

— Подойди, малыш, подойди и отведай.

Измаил последовал просьбе, как инструкции, как лунатик с бунтом в голове. Он опустился на колени рядом с протянутым корнем, в то время как существо нараспев или шепотом произносило молитву над его руками. Его голос был суше песка пустыни. Изогнутый зеленоватый ноготь или коготь торчал из одного из его пальцев и пилил бледную жилистую вену. Когда он проделал маленький разрез, наружу вырвалась пульсирующая жидкость, и существо подняло на циклопа свои вращающиеся глаза, показывая, что ему срочно нужен рот, чтобы испить сок величайшего Божьего дара человеку. На вкус жидкость напоминала сливки Родичей, но была гораздо более живой. В ней тоже чувствовалась перемена температуры, и сердце Измаила снова откликнулось на ее требование. Он втянулся в ее пульсацию, когда жидкость превратилась из жидкого молока в гель, проникший глубоко в каждый нервный отросток и капилляр его дрожащего тела. Гель поглотил его в свое богатство, все остальное рассеялось и стало прозрачным вокруг него, за исключением далекого голоса Былого.

Существо стояло над ним и кричало: звук был такой, словно по отполированному металлу били палкой. Одна его рука лежала на голове Измаила, другая все еще сжимала корень. Оно пыталось разъединить их, оторвать маниакально жадный рот циклопа от покалеченного корня. Но у него ничего не получалось, Измаил не отпускал корень. Его рот был яростно сжат вокруг твердого, дрожащего волокна. Существо использовало всю свою силу, чтобы оторвать его, не сломав корень. Оно повернуло его голову к шее и потянуло за волосы. От напряжения оно потеряло равновесие, одна его нога поскользнулась на свежевырытой земле. Оно упало, размахивая руками, рядом с циклопом, хватаясь за все, что могло удержать его. Земля, ветки и опавшие листья взметнулись в воздух во время потасовки на священном месте. Никто из участников не заметил, как в их сторону потекло еще одно движение. Подвижный, блестящий черный поток устремился к ним из основания пня. Существо теперь било Измаила по лицу, его длинные руки безрезультатно размахивали, пытаясь отбросить его в сторону. Затем оно увидело хрупкую, неумолимую реку и отпрянуло назад, его ноги взбивали сухую землю и листья, когда оно, спотыкаясь, пыталось подняться на ноги и падало. Муравьи достигли своей цели и остановились на секунду или две, чтобы собраться в пруд, прежде чем атаковать лицо Измаила. Они текли сотнями и покрыли его лицо и шею. Они текли тысячами и просачивались под одежду, образуя новую кожу. Его рот открылся у основания, липкая белизна стекала по подбородку. Это быстро прошло, черная волна накрыла его, и никто из них не вкусил радостей жидкости. Он не испытывал паники, это успокаивало. Он просто рухнул в сидячее положение, как свалившийся мешок, и позволил нашествию кишеть на нем. Теперь между ним и пнем был узловатый черный приток. Он пульсировал от снующих туда-сюда муравьев, передающих сообщения и команды на своих подергивающихся усиках. Былой взмахнул руками в его сторону, фиолетовые глаза вылезли из покрытых шипами глазниц, и он увидел, как Измаил содрогается под пуповиной, соединяющей его с живым черным кругом, похожий на потерявшуюся земную куклу, привязанную к пульсирующему воздушному шару кошмара.

Толпа двигалась вокруг него в течение нескольких часов, пока они сидели на большой круглой поляне, откуда открывался более ясный вид на небеса, чем из любой другой точки Ворра. Былой не двигался, он просто переводил взгляд с черного лица Измаила на спокойное ночное небо, усыпанное неподвижными звездами, и обратно. В конце концов темнота сменилась серостью, скрывая глубину вселенной и рисуя единое небо, готовясь к розовой тени восходящего солнца. Когда солнце поднялось высоко, и круглая арена задышала под ним, муравьи начали возвращаться ко пню. Три пятых из них вернулись; остальные остались на лице Измаила, где они будут жить и размножаться вечно. Он встал, отряхнул пыльную одежду и посмотрел на Былого. Пока он это делал, черты его лица менялись, приобретая другие очертания и профиль. В один момент он похож на римлянина, в следующий — на африканца, затем на азиата, и так со всеми человеческими расами. Он широко улыбнулся своими блестящими муравьиными губами и подмигнул блестящим черным веком своему спутнику, который, казалось, висел в пространстве, словно подвешенный за воротник на каком-то невидимом крюке, его безвольные руки свисали по бокам. Несмотря на всю его мудрость и вневременные горизонты, несмотря на все, что он видел, приходя, уходя и ожидая прихода, ничто не подготовило его к такому. Голова циклопа была вне всякой эволюции, включая мифическую. Когда он заговорил, его голос тоже изменился. Голосовые связки Измаила были изменены. Его гортань была взломана и изменена хирургическим путем. Специалисты из племени насекомых откусили и разрезали ее, ввели муравьиную кислоту и отогнули несколько тонких лоскутов ткани, придав им новую форму. Пока рана заживала, в ней все еще оставались шероховатости и болезненность, но сквозь боль можно было услышать чистый и овальный звук.

— Я не буду говорить в течение нескольких дней, а в будущем никогда не буду говорить перед людьми, — сказал он. Еще одна широкая улыбка последовала за этим заявлением.

Человеческий наблюдатель мог бы спросить себя, действительно ли выражение нового лица отражало внутренние чувства Измаила или же было внешним проявлением объединенной воли колонии. Это было невозможно определить. Язык его тела также ничего не выдавал, потому что теперь он двигался с простой грацией. Без колебаний или скорости, порывов или сомнений; плавные линейные действия без малейшего намека на смысл.

Былой, который давно уже забыл, как читать выражение лица Слухов, принимал все, что ему давал и рассказывал новый сожитель того места, которое когда-то называлось садом.