Полгода спустя

Доситеу прошелся по залу своего дома, приветствуя самых видных жителей Оренсе. «Все откликнулись на мое приглашение, – отметил он про себя, окинув взглядом толпу блистательных дам и кавалеров. – Видимо, я еще обладаю достаточным авторитетом». Ему нравился этот просторный зал, обшитый деревянными панелями и расположенный подле террасы, с которой открывался вид на буйную зелень садов: белые каллы, ятрышник, синие бутоны фуксии, обрамленные красными лепестками. У Доситеу было несколько садовников, однако, в отличие от других дворян, в своем саду он предпочитал видеть только местную растительность в ее естественном виде. Поэтому его сады прозвали Дикими: с восточной стороны в них раскинулись каштановые, ореховые, дубовые рощи, поля желтого и пурпурного вереска, тысячелетние тисы, а в центральной части владений тянулись ввысь вязы, ясени, ольха, в отдалении росли плодовые деревья и кусты ежевики. Разумеется, сейчас, летом, сад несколько поблек, но весной или осенью он переливался небывалыми оттенками палитры тонко чувствующего художника.

Доситеу, в сшитом на заказ сюртуке, натянул лучшую улыбку из своего репертуара и вытащил за серебряную цепочку карманные часы: половина девятого. Он одернул фалду сюртука и спрятал руку в карман – эта привычка была у него с детства. Костюм – кремовый атласный жилет и белые рубашка с галстуком – был удобен и подобран со вкусом, и все же Доситеу чувствовал себя неуютно. Ему не нравились ни эти люди, ни поверхностные беседы на званых вечерах; он предпочитал избегать таких салонов. Мужчины говорили только о политике, женщины обменивались сплетнями, молодежи предстояло испытание – произвести хорошее впечатление на гостей и продемонстрировать свои таланты в музицировании на фортепиано. Ничто из этого Доситеу не прельщало, и потому он редко посещал подобные мероприятия. Возможно, он перенял эту черту у Сельсы: когда в дом приходили гости, она сбегала сразу же после неловкого, скованного приветствия. В случае Сельсы причиной такого поведения служило вечное стремление не мешаться под ногами, тогда как Доситеу попросту не было дела до пустой болтовни. Он предпочитал общаться с теми, кто был у него в подчинении или кого он считал друзьями. Здесь же он чувствовал себя обязанным поддерживать разговоры о политике или о том, кто станет мужем юной королевы Изабеллы. Поэтому высшее общество он оставлял Амаро и его жене. Сын умел оказать радушный прием, понимал, когда обсудить Нарваэса или Серрано, а когда лучше промолчать, чтобы не выдать, на стороне он либералов или консерваторов, поддерживает ли реформу конституции или лишь отчасти. Но если первенец Доситеу на званых вечерах чувствовал себя как рыба в воде, то Кристина была истинным специалистом в салонах и приемах. Она следила за каждой мельчайшей деталью, знала вкусы всех приглашенных и каждого привечала с вниманием, достойным высшей похвалы. И неважно, хозяйка она или гостья, Кристина всегда сияла, озаренная внутренним светом. Однажды в Мадриде она побывала на вечере у маркизы де Санта-Крус, Хоакины Тельес-Хирон-и-Пиментель, и та подошла к ней в конце приема и сказала: «Дорогая, какая жалость, что вам так нравится жизнь в провинции, я убеждена, что вы бы полюбились всему высшему свету Мадрида. Непременно поставьте меня в известность, когда будете в столице, или я обижусь». Возможно, эти комплименты были изречены под влиянием вина, но с тех пор они с маркизой действительно обменивались письмами, а при каждой поездке в Мадрид блистательная знакомая щедро одаривала Кристину вниманием. «Поселись Кристина там, и ее саму в миг сделали бы маркизой», – иногда в шутку говорил Амаро. Его жена, несомненно, была даром свыше для семьи Кастронавеа. «А ведь я в свое время не возлагал никаких надежд на брак сына с Кристиной, – подумал Доситеу. – Тогда мне просто надо было избежать скандала». Воспоминания о событиях минувших дней оставили неприятный осадок, и он отринул их, сосредоточившись на достоинствах Кристины. Доситеу совершенно не нравилось видеть в доме толпу людей, с которыми у него было очень мало – или вовсе ничего – общего, но благодаря светским талантам Кристины у него было к кому обратиться с просьбой взять на себя приготовления к приему гостей. Для Доситеу этот званый вечер имел смысл весьма практический. Среди присутствовавших здесь видных жителей Галисии выделялась фигура дона Исидро. Под сюртуком у него виднелась лента с медалью, объявлявшей его любимым сыном Понферрады. Прямой, как грот-мачта, он жестикулировал и улыбался, безотчетно застегивая и расстегивая пуговицы сюртука.

Доситеу медленно двинулся в его сторону. Он предполагал, что дон Исидро не сможет устоять перед приглашением и не упустит шанса публично продемонстрировать, что не испытывает никакого чувства вины по поводу обвала. Взятки, которые Исидро давал горной инспекции, передача судебного дела в архив – все это было, по мнению Доситеу, шито белыми нитками. Приговор вынесли в пользу дельца: «…причиной оползня послужили обильные дожди, и вышеупомянутый обвал произошел бы независимо от наличия шахтных отходов, даже если терриконы, будучи более полными, чем положено, поспособствовали разрушениям». Ни одного правдивого слова. Этот человек чуть не отнял у него дочь, внука и Пятую. Его действия, несомненно, противозаконные, унесли жизни трех хороших людей, жизнь пса Ирии и всю рубьянскую скотину, и, если дон Исидро полагает, что сумел избежать правосудия, он ошибается. Человек с бездушным взглядом не понимает, что пересек опасную черту, и это будет стоить ему гораздо больше, чем выплаченная им скромная компенсация за головы скота, часть коровников и жилой дом пастухов.

Доситеу поднес к губам небольшой бокал белого вина из альбариньо[11] и, углядев вдалеке свою добычу, жестом подозвал дворецкого. Дон Косме немедленно подошел к нему.

– Все готово? – спросил он, не сводя глаз с дона Исидро, стоявшего на другом конце зала, как утес среди волн приглашенных.

– Да, дон Доситеу, – ответил дворецкий.

Доситеу кивнул и направился к дону Исидро. Он неторопливо прошелся мимо гостей, слегка одернул полы сюртука и наконец оказался за спиной предпринимателя. Дон Херман Ромеро, их общий знакомый, тут же заметил его и поднял бокал.

– Друг мой, какой чудесный прием.

Дон Исидро немедленно развернулся, и его лицо осенила двуличная улыбка:

– Как я рад вас видеть, дон Доситеу.

Доситеу немного помолчал. Затем он бросил взгляд на дона Хермана Ромеро и поприветствовал его кивком.

– Спасибо, Херман, – наконец ответил он. И только потом посмотрел на дона Исидро. – Если вы соблаговолите пройти со мной, дон Исидро, я бы хотел вам кое-что показать.

Дон Исидро прищурил глаза, и гусарский капитан Орасио Сальватерра вопросительно взглянул на него из глубины зала, будто спрашивая, нужен ли он ему сейчас.

– Будьте осторожны, дон Исидро, – пошутил дон Херман Ромеро. – Зная дона Доситеу, вы наверняка останетесь у него в долгу.

Остальные посмеялись. Делец неожиданно улыбнулся и, подав какой-то беглый знак своему солдату, с вызовом посмотрел на Доситеу.

– Разумеется, – ответил он и прошел за ним, ведомый любопытством.

* * *

Баси кокетливо наклонила головку набок и искоса взглянула на дона Себастьяна. Тот принарядился по случаю визита, да и, что греха таить, ради нее. Он павлином выхаживал по залу в идеально сидящем бархатном фраке. Образ довершали жилет из тафты, золотая цепочка карманных часов, аккуратный белый галстук, завязанный «по-байроновски». Дон Себастьян протянул руку – ей, ей одной, – чтобы она оперлась о нее, и Баси мягко опустила поверх свою, обтянутую перчаткой. Ей нравился этот юноша, он был очарователен и печален и этим распалял ее. В письмах, которые он писал Баси, все отчетливее читалось его увлечение ею. Ей импонировали его знаки внимания – немного больше, чем ухаживания других ее кавалеров. Дело было не в том, что дон Себастьян уделял ей больше времени или присылал больше писем; по мере их знакомства и разговоров по душам в меланхоличных и несколько пресных чертах его лица она разглядела кротость его характера. Она его не любила, но ее тянуло к нему, и, что греха таить, ей нравилась мысль о том, что в конечном итоге ей достанется титул виконтессы от его матери и необъятное состояние его отца. Баси осознавала необходимость удачно выйти замуж, ей было уже двадцать пять лет, и ни дед, ни отец не одобрили ни одного претендента на ее руку и сердце. «Если так пойдет и дальше, я останусь на попечении семьи, – подумала она. – Я должна удачно выйти замуж, об ином и речи быть не может». Она не собиралась присоединяться к числу ханжей, влюблявших в себя нищих юношей без будущего, а потом полжизни зависеть от деда Доситеу или растить детей, не имея средств их накормить. Вот как Матильда, например. Ей двадцать три года, а она безнадежно влюблена в дона Рамиро Салобренью, своего учителя музыки, который на девять лет ее старше и за душой не имеет ни гроша. Нет уж. Для Баси важнее любви было улучшить свое положение, переехать в столицу, войти в круг высшего общества и цвета испанской аристократии – и Себастьян Ордас отвечал всем ее требованиям.

Они прогулочным шагом направились к стоявшему в музыкальной гостиной роялю; мать ни на миг не теряла их из виду. Обменявшись с той понимающими взглядами, Франсиска, по-совиному зоркая старая служанка, проследовала за ними, как тайная дуэнья. Баси на мгновение посмотрела на дона Себастьяна и подобрала бирюзовую юбку с кринолином, чтобы сесть за рояль наиболее элегантным образом.

– Надеюсь, вы не станете надо мной смеяться, я давно не музицировала, – сказала она, а вернее, солгала. По случаю приема она репетировала последние две недели. Баси была довольно умелой пианисткой. До сестры ей, конечно, далеко: та унаследовала от матери длинные и тонкие пальцы – как же Баси ей завидовала – и к своим двадцати трем годам слыла лучшей пианисткой в округе.

– Не сомневаюсь, что вы виртуозно играете, – ответил дон Себастьян, улыбнувшись и осушив рюмку анисового ликера.

Баси улыбнулась ему в ответ и принялась играть одно из произведений Педро Альбениса; дон Себастьян, опершись о рояль и скрестив ноги, смотрел на нее сияющим взглядом. Он не сводил с нее глаз до самого конца, и, едва она убрала руки с клавиш, негромко поаплодировал.

– Видите, вам меня не провести! Вы замечательная исполнительница.

– Вы мне льстите, дон Себастьян.

– Сыграйте еще, – попросил он, – пожалуйста.

Она уступила. Посмотрев на него, она тут же с горечью вспомнила, что сказал дед за ужином несколько недель назад: «Не увлекайся уж слишком этим юношей, внучка. Боюсь, что его семья совсем тебе не подходит». Баси ужасно не понравились слова деда. Он хотел выдать ее за человека из хорошей семьи, но местной, из Оренсе или хотя бы из Виго, и занимающейся рыбным промыслом, вином или крупным рогатым скотом. Она ничего не ответила. Только подняла бровь и бросила на него быстрый взгляд. Баси понимала, что момент для сражения неподходящий. Мать смотрела на нее с улыбкой, лишавшей ультиматум деда прежней силы. Мать была ей главной союзницей, ведь кавалер Баси импонировал и ей. «Дон Себастьян всего лишь оказывает мне знаки внимания и делает это очень учтиво», – подумала она тогда. Несмотря на то, что Баси промолчала, слова деда она восприняла как вызов: он лишил ее всякого шанса на будущее с доном Себастьяном еще до того, как оно могло бы стать явью, и это было решительно невыносимо. Невозможность получить желаемое приводила ее в бешенство. Она не может выбрать мужа без отцовского благословения, а отец никогда не пойдет против деда, это ей было хорошо известно. Потому после того разговора она не могла находиться рядом с доном Себастьяном и не мечтать о свадьбе. «Меня не заботит, что у деда разногласия с доном Исидро. Какая мне разница, что им там нужно что-то уладить, да пусть хоть совсем не разговаривают, мне-то что? – подумала она. – Раз я хочу выйти за дона Себастьяна, то выйду за него. Он обеспечит мне ту жизнь, к которой я стремлюсь». И потом, насколько ей было известно, суд постановил, что дон Исидро не был виной тому оползню и последовавшей за ним трагедии. Вопрос закрыт. Никакие распри не должны встать у нее на пути.

Как только она закончила следующую композицию, дон Себастьян, красуясь, обошел рояль и, на мгновение оказавшись у нее за спиной, наклонился и дерзко шепнул ей на ухо:

– Я вами совершенно очарован, сеньорита Басилиса. – Отходя, он ненароком, а, быть может, и намеренно, легонько коснулся ее плеча и шеи.

Прикосновение было едва заметным, но у Баси все равно мурашки пробежали по коже, а дуэнья Франсиска насторожилась.

– Я счастлив видеть, что вы надели ленту, которую я подарил.

– Она мне нравится, как я и говорила, – ответила она. – А еще я говорила, что вы можете звать меня Баси. Не хотите прогуляться по саду? Уже вечереет, и в этот час все кажется волшебным.

Дон Себастьян снова подал ей руку, и она изящно оперлась о нее. Она поймала взгляд матери, и та кивнула, разрешая им выйти на прогулку, подобно другим парам на приеме. Франсиска шла за ними, всем своим существом осознавая важность порученного ей задания – проследить за каждым их неосмотрительным шагом. Выйдя на террасу, Баси почувствовала легкий ветерок, будто предвестник добрых перемен; как бы сложно ни было выйти замуж за дона Себастьяна, Баси сказала себе, что, если ее план сработает, вскоре она предстанет перед алтарем и получит дом в Мадриде.

* * *

Андре любовался Ирией в платье цвета слоновой кости, с широким вырезом и простой накидкой из лучшего тюля и изящного муслина. Он ждал, когда она подойдет к нему. В корсете, утягивавшем талию, подчеркивавшем небольшую грудь, и пышной юбке с кринолином она вдруг показалась ему мифическим созданием, явившемся из иного мира. Она была величественна. «Господи, как же она прекрасна», – подумал Андре, подавая ей руку, чтобы пройтись. Он так привык видеть ее в повседневной одежде для верховой езды и работы в поле, среди рыжих коров, что с непривычки в глазах стоял туман.

Ирии, в свою очередь, пришлось сделать усилие, чтобы оторвать взгляд от лица Андре, пока они прогуливались по саду. Он казался ей греческим Адонисом. Его аккуратно очерченная бородка, приталенный фрак с длинными фалдами поверх двубортного белого жилета, подогнанного по фигуре, его неизменное спокойствие, черный галстук, повязанный поверх воротника его накрахмаленной рубашки, – Ирия чувствовала особый аромат его обнаженной шеи. «Ночь еще сильнее подчеркивает его красоту», – подумала она, продолжая разглядывать его: белоснежные перчатки, узорчатые пуговицы, бледно-желтая трость, зачесанные набок волосы.

– Ты прекрасно выглядишь.

– Ай, мой король, это ты сегодня сияешь, – ответила она.

Андре снова взглянул на нее. Ирия смотрела на него блестящими глазами, полными безграничной и непостижимой тоски, и на мгновение он узнал прежнюю Ирию, ту, что исчезла после обвала. Он тихонько вздохнул; она заметила это, но случившаяся с нею перемена сохранилась. Ему пришлось перебороть себя, чтобы не заговорить с ней тут же, но он сказал себе, что лучше сперва дойти до условленного места. Не говоря ни слова, они шли по хорошо знакомой им обоим каштановой аллее в направлении фонтана Минервы.

С тех пор как шесть месяцев назад провидение вернуло ему Ирию, Андре старался не расставаться с нею. Господь будто дал ему время взаймы, и Андре не знал, когда оно истечет. Первобытный страх утраты, пережитый им, когда она была в ловушке под землей, поселился где-то внутри и месяцами терзал его кошмарами, напоминая, что он мог потерять ее. Со временем Андре сроднился с этим страхом, ставшим неотъемлемой частью его привязанности к Ирии. Однако судьба подготовила ему другой кошмар, еще более страшный: каменная лавина не просто погребла под собой телесную оболочку Ирии, что-то изменилось в ней самой. Хотя они казались все так же близки друг другу, между ними будто разверзлась мертвая, бесплодная пустошь. Их смех теперь резко обрывался и казался натужным, а игры уступили место палящей пустыне без капли воды, без намека на оазис. Он не мог понять, что случилось с цветущим садом, некогда полным нежности и взаимопонимания. Скорбь по их прежней близости стала настолько невыносима, что он утратил аппетит, силы и сон. Он был изнурен, подобно бездомному скитальцу: когда она рядом – между ними пропасть и непонятно, что делать, вдали же от нее он и вовсе не находил себе места. Встречи с ней отзывались в нем такой острой болью, что он невольно искал убежища в одиночестве и предпочитал теперь избегать ее, несмотря на отчаянную тоску. На какое-то время ему удалось забыться в тяжбе с доном Исидро, ведь тогда он редко ее видел. Но обнаружить, что его отсутствие ее не печалит, было для него ужасно. Затем вынесли постановление, и дед не захотел продолжать судиться, а Андре, занятый одной только бюрократической стороной управления владениями, ударился в безумие с новой силой. Когда по какой-то причине вдруг появлялась прежняя Ирия, его сияющая, веселая подруга, у Андре душа разрывалась на части. Поначалу эти внезапные проявления любви позволяли ему предаваться самообману. Он убеждал себя, что возникшая между ними отчужденность, затягивающая его в бездну, была лишь плодом его воображения. Но это продолжалось недолго. «Нельзя вечно лгать себе, или сойдешь с ума», – решил он. Поэтому утром в день приема он подошел к Ирии и сказал, что вечером хочет с ней поговорить. Она только кивнула. Слова были излишни.

Для Ирии все было по-другому: раскинувшаяся между ними пустынная степь помогала ей любить его издалека. Она знала, что, поддайся она хоть на миг, на обоих обрушатся и гнев богов, и проклятия троглодитов. Она не хотела для себя такой судьбы, для него не хотела тем паче. Каждый день, видя, как ее отчужденность ранит Андре, как он любит ее, отстранившуюся, она терзалась болью на сердце и по ночам плакала в подушку. А когда, дав слабину, она приближалась к нему, как это бывало прежде, ей оставалось только снова отступить. Но какой мукой для нее было лицезреть его страдания! Она твердила, что это все ради Андре, ради его же блага, разумеется, ради его доброго имени, исключительно ради его будущего, потому что вместе у них будущего быть не может.

Они вышли к бронзовой статуе Минервы, покрытой бирюзовой патиной. Она встретила их мелодичным журчанием воды, лившейся из кувшина в большую морскую раковину в середине фонтана. Оттуда вода стекала в окружавший богиню пруд.

– Такая прекрасная ночь, – сказала Ирия, взглянув на первые звезды, появившиеся на небе.

– Ты меня разлюбила, – вдруг ответил Андре, застыв перед ней. – Ты не любишь меня так, как прежде… до обвала.

Глаза Ирии заблестели, она открыла было рот, но Андре остановил ее жестом руки и усталым вздохом.

– Не отрицай, я лишусь рассудка, если ты будешь утверждать, что твою отчужденность я себе придумал.

Ирия погладила его по щеке.

– Ты путаешь мою отчужденность с моими чувствами к тебе, – ответила она. – Нет в мире такой силы, которая бы заставила меня разлюбить тебя.

Андре покачал головой, не понимая, что она хочет сказать этими чеканно-стальными словами.

– Тогда почему ты отдалилась от меня, откуда эта холодность? Неужели ты не видишь, что я не живу, не ем, не сплю, не…

Ирия прижала палец к его губам.

Андре попытался объять взглядом ее лицо, но это оказалось невозможно: Ирия, которую он видел перед собой – каждая ее черта, губы, щеки, свет зеленых очей с выступившей на них сверкающей росой, – непостижима. Он был безоружен пред ее красотой, раздавлен их общей историей, обрекшей их на этот обманчивый миг. Ирия скользнула пальцами по его подбородку. Вот уже полгода как она силится укротить жар в своей груди и свои сбивчивые мысли. Не в силах более бороться с собой, она позволила слезам разбить лед ее глаз.

– Не заставляй меня произносить это вслух, мой король, неужели ты правда не понимаешь, что стоит за моей холодностью?

Андре, бабочкой нанизанный на ее взгляд, вздохнул, бережно скользнув ладонью по ее шее, и наконец уяснил, что все ее отчуждение было лишь началом пытки, к которой слова Ирии приговорили его душу. Поверженные своей любовью, оказавшейся для них неподъемной ношей, они словно на миг остановили время и стали вглядываться друг в друга, без прикрас, без помех, без неуклюжих слов. Одного лишь дыхания было достаточно, чтобы понять: они дышат друг для друга. В едином порыве, будто всю жизнь ждали этой ночи, они устремились прочь от фонтана Минервы, от Диких садов, от оков этой земли, осознавая, что его жизнь заключена в ней, а ее – в нем. Андре осторожно, словно боясь обронить лепестки с нежного бутона, склонился к губам Ирии, она же распалила огонь, разомкнув губы и увлекая его в поцелуй.

– Ирия, дорогая!

Голос принадлежал Кристине, позвавшей ее из зарослей. Ирия резко оторвалась от Андре, разбив чары волшебства и избегая его взгляда. Он, сбитый с толку, потянулся к ней, чтобы поймать, сбежать с ней в другое место.

– Нет, нет, нет, – прошептала Ирия. – Этого не может быть, Андре. Я не хочу для тебя такой судьбы.

И, сказав это, она утерла слезы и бросилась прочь, оставив его одного у журчащего фонтана под бронзовым взором Минервы.