Праздничный вечер, напоминавший о былых временах, свидетельствовал о том, что жизнь в Ас-Айрасе вернулась на круги своя: Матильда вновь играла на рояле – но теперь в компании своего суженого, дона Рамиро, и везде звучали разговоры – о повседневных заботах Баси, о замужестве дочек галисийских магнатов, об очередном скандале, о политике, о том, удастся ли навести порядок в Испании при умеренно либеральном правительстве Нарваэса. Хотя в этот раз из-за холодов праздник был устроен только внутри дома, Ирии казалось, что она попала в прошлое: Кастронавеа снова вместе под одной крышей, они преодолели случившуюся трагедию. Cлуги под руководством старого дона Косме и под присмотром Висенте и экономки доньи Нэвес старались изо всех сил. Они разместили в залах вазы с желтыми, белыми, красными цветами; украсили колонны, лестницы, стены; расставили в обеденном зале богемский хрусталь. Лакеи подавали всевозможные прохладительные напитки, ликеры, вина. Гостям предлагали самые разные закуски, сыры (овечьи, козьи и с плесенью), хамон и солонину, бутерброды всех видов; на столах с угощениями ждали своего часа крошечные тарталетки, сласти, бисквиты с крепким кофе, эмпанады и прочие местные лакомства.

Здороваясь с гостями, Ирия прохаживалась по главному залу, самому просторному в имении. Стулья отодвинули к стенам, чтобы освободить блестящий паркет: в центре зала пары – девушки в платьях цвета слоновой кости, розовых, голубых, белых и юноши в идеально сидящих фраках и лакированных туфлях – плясали ригодон. Маленький оркестр в глубине комнаты весь вечер играл все – от менуэта и контрданса до галопада и рейдовака. Вышедшие в свет сеньориты принесли свои бальные книжицы, украшенные золотом и перламутром, серебром и черепашьим панцирем, чтобы записывать приглашения на танец.

Ирия поздоровалась с парой знакомых дам, передававших секретные послания кавалерам жестами перьевых вееров: этот тайный язык был уже довольно широко известен. Те поправляли платки и улыбались, стоя поодаль, о чем-то тихо перешептываясь и стараясь держаться как можно более непринужденно. Покинув бальный зал, Ирия направилась в соседнюю комнату, не уступающую первой по размеру. Там беседовали, смеялись и что-то ели многочисленные гости.

Празднество началось в девять часов вечера, и теперь, к одиннадцати, оно прочно заняло место важнейшего события галисийского сезона. На следующий день в местных газетах и журналах о нем появятся заметки.

В дальнем конце комнаты, возле колонн с деревянной инкрустацией гербового щита Кастронавеа, Ирия заметила дона Фелипе. Из Америки он вернулся с новой женой, юной креолкой из Флориды на двадцать лет его моложе. Она была из хорошей семьи, когда-то приехавшей из Севильи. Судя по всему, девушка совершенно его очаровала, и он женился на ней еще в Америке. У нее были длинные черные волосы и очень черные глаза: радужку едва удавалось отличить от зрачка. На прием она пришла в нарядном – необычайно дорогом – платье цвета слоновой кости с пышной юбкой с кринолином, а грудь ее прикрывала тюлевая накидка. Кожа у нее была смуглая: говорят, солнце там злое. Ирия радовалась за дона Фелипе и мысленно желала ему счастья и обретения семьи, о которой он так мечтал.

Крутясь среди гостей, Ирия обменивалась пламенными взглядами с племянником. Андре, несколько более разговорчивый, чем обычно, не сводил с нее глаз с того момента, как она вошла в зал. В то же время прохвост изображал живую заинтересованность в беседе с доном Луисом Ландейро, корабельщиком с Коста-да-Морте и старым другом семьи. Ирия неторопливо двигалась сквозь толпу, покачивая юбкой с кринолином и обмахиваясь перламутровым веером. Она обошла праздничный зал, почти вдвое больше предыдущего, принимая поздравления с успешным восстановлением имения. Наконец она подошла к дону Фелипе; при виде нее он блеснул своей сдержанной любезностью.

– Моя дорогая сеньорита Кастронавеа, позвольте представить вам мою жену, донью Ану де Аркас-и-Хирон.

– Рада встрече, сеньора, – вежливо откликнулась Ирия, и девушка ответила ей смущенным взглядом и скромной улыбкой.

– Наконец мы с вами познакомились, – сказала она, покраснев. – Фелипе столько говорил мне о вас в самых восторженных выражениях, что я будто знаю вас всю жизнь.

Ирия примирительно улыбнулась. Очевидно, девушка устала слушать о ней, и, очевидно, дон Фелипе пребывал в неведении об этом. Его лицо выдавало удовлетворение: он явно приписывал этой встрече гораздо больше значимости, чем она имела на самом деле.

– Я и правда сгорал от нетерпения познакомить вас, – добавил он.

Ирия подняла безмятежный взгляд на дона Фелипе и заметила в его глазах огонек обреченного желания. «Он по-прежнему в плену чувств ко мне», – с сожалением подумала она. Ирия осознала, что, венчаясь с доньей Аной, он лишь искал спасения от своей страсти, от бездны любви к той, что не разделяла всей глубины его привязанности. Ирия улыбнулась и сердечно, как подобает хорошей хозяйке, сказала, что будет счастлива принять донью Ану у себя в любое время, чтобы поболтать за чашечкой шоколада или чем-нибудь еще. Девушка снова покраснела, и Ирии стало ясно: за этими словами ничего не последует. Их встрече не суждено случиться никогда. Сама Ирия ничего для нее не предпримет, а раздосадованная и смущенная донья Ана – тем более. Ирия подозревала, что хоть дон Фелипе убедил молодую жену в искренности своих чувств, но они не шли ни в какое сравнение со страстью, горящей в его глазах при взгляде на Ирию. Прежде чем она продолжила обход гостей, дон Фелипе со своей привычной старомодной галантностью поцеловал ей руку, и она поняла: он прощается со всем, что их связывало. Она все понимала и уже давно ждала этой минуты. Этим вечером ее друг навсегда похоронил свою несбыточную мечту, и теперь она станет немного печальнее, но и немного свободнее.

Натянуто улыбнувшись им в последний раз, Ирия направилась в музыкальную гостиную, где Матильду окружали многочисленные приглашенные. Она исполняла фортепианную сюиту Генделя; сидящий в конце зала дон Рамиро поприветствовал Ирию кивком головы. Она плохо знала его, но по их редким разговорам было понятно, что у него добрая душа, и человек он простой и порядочный, а потому предсказуемый. Ирии он казался скучным, но благодаря его необычайной искренности она быстро распознала, что он идеален для Матильды, и поддержала их желание пожениться. Хватало одного взгляда на то, как они смотрят друг на друга, чтобы понять: откажи ему Ирия, а за ней и вся семья, и Матильда сделалась бы совершенно несчастна. Доситеу и Амаро никогда бы не приняли это во внимание, устраивая ее брак. Но Ирия принимала. Она знала, что крепость семьи зависит от того, исполнены ли желания сердца. Она подошла к дону Рамиро: тот кивнул с мягкой улыбкой, едва не лопаясь от гордости за свою Матильду и ее игру.

– В вашей племяннице – вся моя жизнь, сеньорита Кастронавеа, – сказал он, не сводя глаз с Матильды. – Я никогда не смогу в полной мере отблагодарить вас за то, что вы поддержали мое сватовство.

– Дон Рамиро, мне важно только счастье любимой племянницы, – ответила Ирия. – Она сказала мне, что вы давно и прочно завоевали ее сердце.

– Поверьте, это не моя заслуга, – сказал он. – Это все она. На меня лишь снизошло благословение.

– Полно, полно, – произнесла она, похлопав его по руке, – не умаляйте своих заслуг.

Дон Рамиро пожал плечами, не переставая лучиться счастьем и не сводя глаз с Матильды. Ирия попрощалась, а он, боясь пропустить кульминацию сюиты, лишь мельком глянул на нее. Не успела Ирия выйти из гостиной, как публика взорвалась аплодисментами. Дон Рамиро хлопал так, будто от этого зависела его жизнь. Ирия усмехнулась и оставила рукоплескания позади. Она миновала пару небольших комнат у парадной – одну для дам, другую для кавалеров, и обе переполненные – и прошла во второй обеденный зал, где стояли игровые столы, рядом с которыми толпились любопытные зрители. В глубине комнаты пианист исполнял небольшой ноктюрн, придавая ночи особое очарование. Среди гостей она заметила Баси: уложив ребенка и оставив его на попечение кормилицы, она присоединилась к большой группе людей, восхищенно наблюдавших за шахматной партией. Ирия с порога поняла, что это дон Родриго, дорогой новый друг Баси, играет с доном Эусебио Мирамоном – самым выдающимся шахматистом в округе, обожающим блеснуть на таких вечерах. Ирия подошла к Баси и шепотом спросила, как идет партия.

– Дон Родриго загнал его в угол, – ответила Баси, глядя на нее ясными, вновь помолодевшими глазами. – Кто бы мог подумать, что мы увидим, как дон Эусебио уступит пальму первенства.

Баси хихикнула, и Ирия улыбнулась ей.

Дон Эусебио занимал в былые годы должность алькальда Кастро-Кальделаса. Он любил бахвалиться, оглаживая пышные бакенбарды, что проигрывал всего три или четыре раза в жизни. Ирия дождалась завершения партии; когда дон Родриго поставил ему шах и мат, дон Эусебио торжественно поднялся и протянул ему руку.

– Превосходная партия, сеньор, – сказал он. – Вы первоклассный шахматист.

Дон Родриго отмахнулся, не придавая похвале значения.

– Вы весьма непростой соперник, дон Эусебио. – Он повернулся к Баси. – Дитя, – дон Родриго звал ее так с невыразимой нежностью, – пойдем перекусим.

Баси почтительно взяла его под руку, будто собственного отца. Увидев Ирию, старый маркиз учтиво поприветствовал ее.

– Дорогая донья Ирия, я так давно не посещал таких приемов, что уже позабыл, как они бывают хороши. Особенно такие, как ваш: вдали от двора, где не протолкнуться от чужого тщеславия.

– Поверьте, дон Родриго, – сказала Ирия, подхватив его под другую руку, – здесь сплетни более провинциальные, но их тоже полно.

– Могу себе представить, но меня не трогают ни те, ни другие. Я уже слишком стар, чтобы тратить время на беспокойство о репутации, которая мне не нужна, – с улыбкой сказал он. – Я редкая птица, как может подтвердить ваша племянница. Мне нравится злиться на весь свет и поливать людей презрением.

– Не слушай его, тетя, – сказала Баси. – У дона Родриго такое большое сердце, что оно не вмещается в груди.

– Клевета, – сказал маркиз, снова отмахнувшись характерным жестом.

– Поймите, дон Родриго, видя ваше обхождение с Баси и другими членами моей семьи, я вынуждена усомниться в ваших словах.

Он коротко хохотнул.

– Дорогая донья Ирия, дело не в благородстве моей натуры, просто Басилиса – ангел во плоти, и ей невозможно в чем-либо отказать, – сказал он и наклонился к ее уху. – К тому же я действительно не выношу лицемерия и тех, кто к нему склонен.

– В этом никто не сомневается, дон Родриго.

Втроем они пошли к буфету, время от времени здороваясь с гостями.

– Я говорю дону Родриго, что ему надо снова жениться. Быть может, на вдове, чтобы не проводить дни в одиночестве в своем громадном особняке под Мадридом.

– Мне нравится мое одиночество, дитя, – сказал он.

– Так у вас будет женское общество – и не только мое, ведь мое-то сердце вы явно украли, – продолжила она, пропуская мимо ушей слова маркиза.

Тот рассмеялся.

– Я не представляю, что мне делать со вдовой, разве что ругаться и кричать, – ответил он, усмехнувшись. – Но вот ты точно должна вернуться к мужу, Баси. Он поверил лживым слухам, и я не стану защищать его, но я всегда говорил тебе, что один Господь не ведает ошибок, а у тебя есть сын, и у него должен быть отец.

Ирия взглянула на Баси: на лице у нее было смешанное выражение. Когда кто-то с такой легкостью высказывал свое суждение о ее жизни, она обычно отвечала сердитой отповедью. Но этот старик заслужил такую глубокую любовь ее племянницы, что ему позволялось иметь любое мнение, как бы оно ей ни претило.

– Если ты не против, родная, я выскажу свое мнение…

Баси кивнула, хотя прекрасно понимала, что сейчас услышит от Ирии.

– Дон Родриго прав. Себастьян – отец твоего сына, даже если тебе это не нравится.

– Я не собираюсь его прощать, – уверенно заявила она. – Во всяком случае пока что.

Задержавшись у двойных дверей, ведущих в буфет, Ирия оставила их, а сама направилась в главный зал. Пройдя несколько шагов, она вдруг почувствовала, как кто-то схватил ее за руку. Это Андре, как вор, подкрался к ней со спины и поцеловал в щеку, намеренно раззадоривая ее.

– Я хочу тебя, – шепнул он ей на ухо. – Сейчас.

Она взглянула на него с притворным возмущением.

– В той дальней комнате, где мы провели первую ночь вместе, – пробормотал он и исчез в толпе так же стремительно, как и появился.

Ирия прикусила губу, обуздывая страсть, и, побродив по залам, чтобы убедиться, что все в порядке, сказала Пятой, что ненадолго удалится в дальнюю комнату: пусть та сообщит ей, если что-то пойдет не так. Пятой хватило этого признания, и она кивнула с улыбкой, промолчав, как и всегда. Ирия развернулась, уведомила дона Косме, что отойдет на какое-то время, и медленно двинулась прочь от толпы. Ею овладевало раскаленное желание, и она не слишком хотела его сдерживать. Ей нужен был Андре: вдохнуть запах его кожи, отдаться волнам его бушующего моря, сгореть в огне, которым они всегда пылали вместе. Испить его дыхание, исполосовать ногтями ягодицы, поглотить всю его жизнь. Она ускорила шаг, понимая, что у них не так много времени на их безумства.

Ей хотелось начать срывать с себя одежду прямо по дороге, но она взяла себя в руки, чтобы не привлечь внимание какого-нибудь любопытного гостя, который пойдет по ее следам. Она пересекла парадную и направилась в полутемную пещеру, которую представляло собой второе крыло имения. «Ай, Ирия!» – подумала она, чувствуя, как нужда обладать им возрастает все больше и разражается бурей. Она снова ускорилась, а желание горячей волной распространялось от живота к груди, к губам, и она поняла, что больше не выдержит. По коридору она пронеслась уже бегом, и дурные воспоминания на миг остались позади, будто их сорвало ветром. Смерть отца Доситеу, брата Амаро, невестки Кристины… бедного Амиля. Их образы оставались позади, пока она бежала вперед, выпуская на волю внутренний жар. Трагические события последних лет – начиная с обвала и заканчивая борьбой против неудержимой страсти к собственному племяннику – показались ей далеким сном; сейчас она хотела только утолить свое желание.

Все это уже неважно, мертвые отомщены: она вернула долг крови Ордасам, и теперь ее родные покоятся с миром. Как сказала Пятая: «Теперь их можно оплакать». Ирия понимала, что если кто-то узнает, что она отдала тот приказ, то крови не будет конца и месть перейдет следующим поколениям, поэтому она не обсуждала произошедшее ни с кем, кроме Пятой. «Ибо прошлое не имеет отношения к настоящему: оно делает нас нами, рассказывает, откуда мы родом, но оно лишь часть жизни, что мы оставляем позади, оно не ведает, кто мы теперь, потому что мы выясняем это с каждым следующим мигом, с каждой секундой, и так происходит постоянно», – подумала она, наконец остановившись возле полуоткрытой двери.

Переведя сбитое после бега дыхание, счастливая, опьяненная желанием, чувствуя, что ее любовь к Андре стремится к бесконечности, она наконец открыла дверь и вошла. Он, полностью обнаженный в свете луны, улыбнулся ей, как и всегда: с детской непосредственностью и пламенем во взгляде. Ирия тихонько рассмеялась и заперла дверь на ключ. Она знала, что никогда не разлюбит его, никогда не откажется от вспыхнувшей между ними греховной страсти, от их путешествия в глубины, во мглу туманного будущего, потому что ее чувство к нему безгранично, безоглядно, бездонно. Она любила его так же сильно, как любила Галисию, как любила свои стада, травы, реки, дожди и грозы, как любила свою семью, ее прошлое и ее трагедии, как любят истинные Кастронавеа; и она будет бороться за счастье своих близких и их потомков, пока не высохнет земля.