Как только Матильда закончила исполнять один из ноктюрнов Шопена, раздались бурные рукоплескания. Ее игра захватила всех в маленькой музыкальной гостиной и даже привлекла гостей из соседнего зала; на какое-то время гул, смех и восклицания стихли. Еще не отзвенел последний аккорд, как слушатели бросились аплодировать и просить Матильду сыграть еще, но ей все это было неважно. Не имело для нее значения даже одобрение матери, которая первой принялась хлопать в ладоши: гордость орхидеей расцветала у нее в груди. Матильда ждала лишь вердикта своего учителя, дона Рамиро Салобреньи, человека тридцати двух лет от роду, безвкусно одетого, в помятом сюртуке, непричесанного и сейчас смотревшего на нее с другого конца комнаты. Он кивнул и беззвучно похлопал в ладоши, давая понять, что она оправдала его ожидания, и у нее внутри будто вспыхнуло солнце. Дон Рамиро был не только прославленным учителем игры на фортепиано в Оренсе, но и ее путеводной звездой. Между ними протянулась связь, рожденная музыкой. Он был таким просвещенным! Таким образованным! Он играл на скрипке, альте и кларнете, но лучше всего – на фортепиано. Не оборви его карьеру пианиста несчастный случай – в Мадриде его сбил конный экипаж, – он бы сейчас уже устроился в Мадридскую королевскую консерваторию при помощи своего приятеля, Мануэля Мендисабаля. Несмотря на травму, он сейчас мог бы преподавать в столице, однако предпочел остаться с ней, чтобы «отточить ее манеру игры до идеала». По просьбам публики Матильда начала исполнять Шуберта со всем доступным ей мастерством. Она хотела, чтобы дон Рамиро гордился ее талантами. Когда она закончила, снова грянули аплодисменты, и она вежливо удалилась туда, где с бокалом анисового ликера ее ждал наставник. Бедняга явно чувствовал себя не в своей тарелке. Темно-коричневый костюм, старомодный жилет, дешевая трость не гармонировали друг с другом и совершенно не смотрелись в высшем обществе Галисии, но он ей так нравился…

– Блестяще, сеньорита Кастронавеа, – сказал он, – как я всегда говорю вам, музыку надо пропускать через себя: играют многие, но лишь прочувствовав ее, мы придаем ей что-то свое, и вам только что это удалось.

– Если хотите, можем вернуться в зал или выйти на террасу, – предложила Матильда; от одной мысли, что она сможет провести с ним время вне занятий, у нее заблестели глаза.

– Разумеется, выйти на террасу – прекрасное предложение.

Матильда пересекала большой зал, здороваясь с друзьями семьи, когда отец, стоявший в боковых дверях возле открытых нараспашку высоких окон, жестом подозвал ее к себе. Матильду это разозлило. Ей наконец выпала возможность увидеть дона Рамиро вне музыкальной гостиной, и каких усилий стоило ей пригласить его и убедить прийти на званый вечер! Он был тих и скромен и не любил толпы. Этим они походили друг на друга. Скромность дона Рамиро не давала ему сделать первый шаг: он принадлежал к числу тех людей, что переживают по любому поводу и никогда ничего не предпринимают, предварительно не обдумав все и не один раз. Однако прием – Матильда не знала, зачем дед решил пригласить знакомых в имение – предоставил ей отличную возможность как-то укрепить молчаливую связь, возникшую между ними, проложить дорогу для дальнейшего развития их отношений. Она не хотела дожить до совершеннолетия без жениха, а отец предлагал ей одних стариков – алькальдов и рехидоров[12], с которыми у нее не было ничего общего. «Дон Рамиро хотя бы старше меня всего на девять лет», – подумала она. И ничего, что он когда-то был женат (его супруга скончалась от чахотки), в глазах Матильды это даже наделяло его определенной привлекательностью и придавало его облику оттенок меланхолии.

Извинившись перед доном Рамиро, она запетляла между гостей, двигаясь в сторону отца. Тот улыбнулся маэстро издалека и снова непринужденно отвернулся, ожидая ее.

– Матильда, дочка, оторвись от своего наставника, я не хочу, чтобы все подумали, будто больше тебя никто из присутствующих не интересует, – сказал он тихонько, поднеся к губам бокал. Матильда нахмурилась. – Хочу представить тебя человеку, про которого я тебе рассказывал, пойдем.

Она хотела было ответить, но рука отца властно легла ей на талию, и Матильде пришлось повиноваться. По пути она оборачивалась, ища взглядом дона Рамиро в гуще людей и глубоко переживая за него. Он там один, нервно улыбается, сжимая рюмку анисового ликера, беззащитный в окружении волков, удивленных присутствию простого человека в кругу зажиточных господ.

– Любезный дон Хайме Родригес-и-Пеньон, позвольте представить вам мою дочь Матильду. – Голос отца заставил ее посмотреть вперед, и она увидела мужчину далеко за пятьдесят, с седой бородой и круглой лысиной: тот уже держал ее затянутую в перчатку руку и целовал ее.

– Рад знакомству, сеньорита, – произнес он, и Матильде показалось, что его взгляд слишком задержался в вырезе ее платья, на талии, и в глазах его мелькнуло что-то грязное, ей незнакомое, но уже отвратительное. – Как вы и говорили, дон Амаро, прелестное создание.

Отец довольно кивнул, а Матильда снова обернулась, надеясь увидеть дона Рамиро. И увидела. Он стоял рассеянным изваянием, ни с кем не разговаривая, потому что никто не удостаивал его и словом. Для прочих он казался невидимкой, и на него обращали не больше внимания, чем на пунш или закуски. Она немедленно раскаялась, что пригласила его, и отчаянно захотела вернуться к нему, но отец указательным пальцем медленно развернул ее за подбородок, вынуждая посмотреть на дона Хайме. Тот разглядывал ее, одновременно утирая платком пот со лба и с жиденьких усиков.

– Милая, дон Хайме входит в исполнительный комитет Банка Изабеллы II, – сказал отец, будто перечисляя регалии военного. – Тебе наверняка будет приятно познакомиться с таким кавалером.

– Разумеется, отец, – ответила она, подстраиваясь под него. – Рада знакомству.

Повисло неуютное молчание, которое отец поспешил заполнить, похвалив ее блестящие навыки игры на фортепиано.

– Меня позабавила ваша игра, хотя, по правде говоря, у меня нет слуха, и я не различаю ни жанров, ни произведений, – сказал дон Хайме, снова осушив свой кубок и взглянув на отца Матильды. – Для меня музыка и искусство в целом – глупости, которые нужны ради забавы, но не могут принести никакой пользы.

Теперь в статую обратилась уже она, застыв между отцом и этим гротескным существом, исходившим по2том и бездарными суждениями о музыке и об искусстве, демонстрируя чуткость души, которой Господь наделил камень. Матильда снова попыталась оглянуться, но отец переместился ей за спину и положил руки на плечи.

– Все так, любезный дон Хайме, – поддакнул Амаро. – Предназначение искусства – приносить радость гостям на приемах, и это удается таким прекрасным созданиям, как моя Матильда.

– Это вы хорошо сказали, дон Амаро, – согласился дон Хайме. – Должен вам сообщить, что ваша дочь – превосходная исполнительница.

– Благодарю вас, я старался, чтобы она выросла милой и воспитанной девушкой и владела навыками, которые помогут ей отличиться; моей Матильде всегда нравилось фортепиано, поэтому мы обеспечили ей соответствующее образование.

Матильда, еле живая, не в силах пошевельнуться, отчаянно гадая, там ли еще несчастный дон Рамиро, почувствовала, как снедает внутренности свирепая тоска, медленно поднимаясь к горлу.

– Я всегда хотел завести детей, но моя супруга скончалась много лет назад, в родах, и это на время отвратило меня от брака, дон Амаро, – сказал дон Хайме ее отцу. – Я знаю, что это не по-христиански, мой капеллан все время твердит, что негоже мужчине быть одному, но горю не прикажешь.

Матильда сжала кулаки и челюсти; пока этот человек говорил, звериная тоска наконец свернулась глубокой печалью, готовой пролиться дождем. На глазах выступила едкая роса, и она украдкой, чтобы не привлекать внимания, утерла слезы до того, как они упадут.

– Я все понимаю, дон Хайме, – ответил отец, – но ваш капеллан верно говорит. Вам следует найти жену, которая хорошо о вас позаботится, пожалуй, молодую и здоровую, чтобы она обеспечила вам наследников.

Каждое слово ножом вонзалось в сердце Матильды, лишая ее жизни, неба, переполняя чашу ее отчаянья. Она не могла даже посмотреть в лицо банкиру, не перестававшему украдкой поглядывать на ее грудь, талию, губы, щеки, шею. Она попыталась шевельнуться, но отец еще сильнее сжал ее обнаженные плечи. Матильда почувствовала, что ее сейчас стошнит.

– Таковы мои намерения, именно с этой целью я уехал из Мадрида, – сказал дон Хайме. – Да поможет мне Господь в этом деле.

– Все сложится, дон Хайме, – откликнулся отец, – все сложится. В мире много красивых девушек, которые будут рады такой находке – опытный мужчина, который упрочит их положение в обществе. Да и вы по-прежнему завидный кавалер.

Банкир рассмеялся, словно желая показать, что отец говорит очевидные вещи, а Матильду скрутил новый рвотный позыв.

– У вас не найдется сигары?

– Есть гаванская, вам придется по вкусу, – предложил отец.

Он потянулся передать дону Хайме сигару, а Матильду при мысли о том, чтó она может увидеть, оглянувшись, охватил ужас даже сильнее печали. «Господь милостивый, пусть его там не будет, или у меня разорвется сердце», – подумала она. Матильда улучила момент, когда отец подносил свечу, чтобы поджечь сигару дону Хайме. Она оглянулась – и ничего не изменилось, дон Рамиро по-прежнему стоял на месте с тем же рассеянным, потерянным и таким мягким выражением лица, сжимал бокал, из которого так и не отпил, и нервничал. В этот самый миг он поднял голову и улыбнулся ей: ему были чужды разыгрывавшийся здесь спектакль, пересекающиеся интересы, вежливые судьбоносные фразы и удачные сделки, разбивающие мечты. Матильда знала, что дон Рамиро, словно сошедший с картины пятидесятилетней давности, был единственным хорошим и честным человеком во всем зале, единственным, кто пришел ради нее – не ради ее грудей, или губ, или детородного чрева. Он стоял тихо, как каменная статуя в роскошном саду, и нес на своих плечах все презрение людского рода – только ради нее, стоял с надеждой, что она сможет к нему вернуться. Пока отец Матильды не обернулся, не вырос снова непреодолимой стеной, она успела улыбнуться дону Рамиро в ответ и, терпя острую, жалящую душу боль, покачала головой: она никогда не будет его, их дорога завершалась бездонным обрывом, и ему больше незачем здесь оставаться. Дон Рамиро лишь улыбнулся ей, будто все эти преграды его не пугали, пожал плечами и продолжил ждать ее возвращения, понимая, что она не вернется.

* * *

Андре спешно добрался до своих покоев и запер дверь. Однако это не принесло ему облегчения: горе вспыхнуло вулканом, готовым к извержению. Он беспокойно заметался по комнате, раз за разом пропуская волосы сквозь пальцы, будто это поможет ему обрести внутренний покой. Он садился на кровать, в кресло у бюро, вскакивал, расхаживал кругами, возвращался к постели. Теперь он ясно видел, какое представление разыгрывалось между ним и тетей. Их завертело ураганом, закружило с бешеной силой. Наконец Андре рухнул на кровать, постарался усмирить сбившееся дыхание. Воспоминание о том, как она поймала его, как поцеловала, лаская его язык своим, порабощало Андре, дразнило, пробуждало в нем чудовищное желание, накрывало кипящей волной, поднявшейся до неба, и он был лишь бессильной мошкой в ее тени. «Теперь ты не только любишь ее, но и желаешь, и не контролируешь себя, – подумал он. – Нужно решать, как быть». С рассветом вся жизнь переменится. При каждой встрече, при каждом столкновении взглядов, при каждом движении они обречены теперь испытывать беспощадную, ломающую волю страсть. Вариантов у него не так много. Она не может бросить семейные владения на произвол судьбы, чтобы отдалиться от него, это убило бы ее: подумать только, передать власть Амилю, чтобы – в лучшем случае – заняться тем же в другом имении, работать на чужих людей. И это еще если они примут женщину, что маловероятно. Принадлежность к слабому полу резко ограничивает ее возможности. Оставить родовое гнездо придется ему, хотя никто не поймет причину, ведь он вернулся после десятилетнего отсутствия всего несколько месяцев назад. Как объяснить, что он бежит от искушения? И к тому же за пределами Галисии его ждет совсем другое будущее. Он устроится секретарем в какую-нибудь конторку, рассорится с семьей, будет влачить жалкое существование в дешевеньком пансионате. Если повезет, он сможет связаться с университетскими приятелями, чьи отцы были важными адвокатами в Мадриде.

Он поднялся с кровати, снова прошелся по комнате. Сел, сделал еще круг, задержался у окна. Посмотрел на дуб с пожелтевшими от летней жары листьями. Внизу сновали гости; Андре, как околдованный, прикипел к ним взглядом, ища ее среди фигур. Он резко почувствовал, что его охватила мания, отчаянная необходимость найти ее, увидеть еще раз, словно больше у него никогда не будет такой возможности.

– Я здесь, Андре.

Сзади раздался голос Ирии, и он закрыл глаза: страсть рвала ему горло и душу. Неспособный держать себя в руках и оттого испытывающий ужас, он обернулся и увидел ее, дивную, статуей застывшую на пороге. Силы небесные, как же она прекрасна! Он хотел было что-то сказать, но с губ сорвался только рваный вздох; она, распознав, что скрывалось за его тоскливым стоном, только слегка поджала губы. Андре, не в силах больше смотреть в зеленые глаза, в которых раскинулась вся Галисия, опустил голову и отвел взгляд.

– Я поднялась к тебе, чтобы сказать, что уезжаю, – сказала она. – Это не сиюминутное решение, я запланировала это уже какое-то время назад. Я сообщила отцу, что собираюсь осмотреть все наши земли, чтобы взглянуть, что там творится, и привести их в порядок. Я долго откладывала поездку, поэтому ближайшие несколько месяцев я проведу, путешествуя по Галисии. Нам обоим… нужно побыть подальше друг от друга.

Андре кивнул, не поднимая головы, онемевший, застывший в кандалах молчания, как узник, прикованный к стене темницы. Стоит ему оторвать взгляд от пола, как на него снова обрушится страсть, и он бросится упрашивать ее остаться. Так он только все усложнит. Она на мгновение задержалась в дверях, словно хотела добавить что-то еще. Андре, снедаемый любопытством и тоскою, поднял голову, увидел ее прямой силуэт, поцеловал одним только взглядом. Ирия не шелохнулась. «Господи, какая в ней сила духа, – подумал Андре. – Если бы не ее решимость, я бы уже бросился ей в ноги и умолял остаться». Андре открыл было рот, чтобы заговорить, но лишь почувствовал, как сдавливает горло воротник.

– Мне невыносима мысль о разлуке с тобой, – наконец произнес он, почти не отдавая себе в этом отчета. И тут же ощутил себя эгоистичным дураком, ведь ей удалось промолчать о чувствах, что обрекают на терзания их обоих.

Его взгляд на мгновение задержался на ней.

– Единственный способ справиться с этим – редко видеться. – Ирия сглотнула. – Поэтому, когда я вернусь, будет хорошо, если ты найдешь повод уехать на время.

– Ирия, это не решение.

– Другого у нас пока нет, Андре, – пояснила она.

– До каких пор это будет продолжаться?

– Пока ты не полюбишь свою будущую жену, – отрезала Ирия с огнем во взгляде. – Тогда проблема будет решена.

У Андре к горлу подкатила волна ярости, внутренний голос кричал, что этому никогда не бывать. Дело не в том, что он не способен разглядеть достоинства других девушек, просто никто не сможет сравниться с целой вселенной, которую заключала в себе его Ирия. Но он ничего не сказал. Только смотрел на нее, а она – на него, сознавая, что они не увидятся месяцами, что встречи их будут коротки и болезненны, молчание – исполнено тайного смысла, а сами они обернутся двумя одинокими островками средь океана отчаяния. Понимая это, они замерли на бесконечное мгновение, не сводя друг с друга глаз, и не было слов, способных выразить то, о чем кричало биение их сердец.

– Никогда не сомневайся в моей любви, мой король. Не сомневайся, что я буду любить тебя вечно, – сказала Ирия и, умолкнув, растворилась во мраке коридора.

Так они простились: в ярости, терзаниях и огне. Андре, прикованный к темному проему, где уже не было ее, наконец оторвал взгляд от пустого места, смиряя собственное дыхание. Уничтоженный, он снова повернулся к окну, к гостям. Понадеявшись этой ночью решить возникшую между ними с Ирией проблему, он открыл ящик Пандоры. Все добрые воспоминания пропитались горечью бесповоротного расставания, жестокой, беспощадной разлуки.

Он блуждал взглядом по фигурам гостей, по саду, как вдруг что-то привлекло его внимание под кроной дуба у окна. Андре выцепил силуэты двух влюбленных, скрывавшихся в ночи. Он подумал, как им повезло быть вместе, сливаться в объятиях, украдкой даря друг другу поцелуи вдали от осуждающих взоров. «Если бы я только мог однажды так же выкрасть душу Ирии… – безутешно подумал он. – Моей Ирии, моей незабвенной Ирии». Влюбленные разорвали поцелуй, скорее целомудренный, чем страстный, и тихонько вышли на свет, делая вид, что просто скромно прогуливаются по саду. В этот миг свечи рассеяли тень, и ему удалось их рассмотреть. Кавалер оказался Себастьяном Ордасом, а рядом с ним, горделивая и не столь уж невинная, держа себя больше как женщина, нежели как девушка, ступала, словно парящая над садом, семьей и всеми гостями, сестра Андре Басилиса.

* * *

Корделия де Рохас, виконтесса Мьерес, улыбалась окружавшим ее кавалерам так обворожительно, что каждый чувствовал, какую честь она ему оказывает своим вниманием. На самом деле она не испытывала к ним ни уважения, ни приязни. В действительности она не ценила никого, кроме мужа и сына. Все прочие вызывали у нее в лучшем случае жалость: так жалеют раненое животное, добивая его. С той лишь разницей, что она наслаждалась процессом. Должно быть, воспринимать мир как игру влиятельных и власть имущих она начала, когда скончалась от чахотки ее мать. Беда заставила ее увидеть жизнь без прикрас: ей пришлось растить двух младших братьев, Карлоса и Мануэля, и защищать их, в том числе и от бессердечного ублюдка, который достался им в отцы. Франсиско де Рохас срывал свою боль от потери жены на дочери, и постоянные семейные ссоры отпечатывались ремнем на ее коже. Она нашла спасение в деньгах и титуле, доставшихся от матери, и в доне Исидро. Когда они поженились, младшие братья поняли, каково жить без защиты сестры. «Терпите старика, его ремень и оскорбления: когда он преставится, все его состояние станет вашим, и вы сможете плюнуть ему на могилу, – наставляла она. – Никогда не пытайтесь увидеть меня в его отсутствие: он лишит вас наследства, и все наши усилия пойдут прахом; а когда старик умрет, что рано или поздно случится, не сообщайте мне об этом, пока не закопаете могилу». Благодаря отчаянной страсти к политике, со временем она сама, как ее отец, стала пожирательницей людских душ. Это помогало ей почувствовать вкус к жизни.

Теперь, в кругу павлинов, блистательных пингвинов и салонной мишуры, она прогуливалась, обмахиваясь веером, по цветнику тщеславия на торжественном приеме дона Доситеу. Корделия присутствовала на званом вечере исключительно из-за того, что так надо было ее мужу, дону Исидро Ордасу. Она никогда и ни в чем не могла отказать супругу. Для нее он был исполином, высшим существом, не похожим ни на одного мужчину и способным свершить все, что бы он ни задумал. Она обожала его хищнические повадки, беспринципность в ведении дел, навязчивую потребность выигрывать сражения в ее честь. Пожалуй, именно за это она его и полюбила. Чудесным образом натура Исидро дополняла ее собственный характер: ей страшно нравилось смотреть, как власть имущие склоняются перед несгибаемой волей ее мужа. А ему, будто все это было игрой, приятно было добиваться подчинения, чтобы потешить свое самолюбие – и порадовать ее.

– Мои поздравления, дон Марсело, я слышала, вы снова женились, – сказала Корделия пузатому алькальду Саррии, улыбнувшись так, будто была готова предаться с ним пороку. – Передайте супруге, что я буду счастлива принять ее у себя. Пусть только напишет мне.

– Не сомневаюсь, именно так она и поступит: она недавно прибыла из столицы и чувствует себя слегка потерянной.

Старик выпятил грудь и невольно опустил взгляд к вырезу ее платья. Корделия отвернулась, оставляя его терзаться желанием увидеть больше, и прошлась по залу. Она засмотрелась на благородную древесину, которой была обшита нижняя половина стены; выше висели масляные картины дона Косме де Акуньи и дона Педро Акосты, а также портреты семьи Кастронавеа кисти дона Хосе Мадрасо. Она подошла к изображению патриарха, дона Доситеу, и рассмотрела его поближе. У него было угловатое лицо человека, познавшего жизнь, из тех, что никого не оставляют равнодушным. Когда решался вопрос с обвалом, скотовод показал когти, хотя и не сильно. И все же Корделии казалось, что неожиданное молчание дона Доситеу после судебного постановления, как и то, что он не попытался подать апелляцию в вышестоящие инстанции, было лишь затишьем перед бурей. И приглашение на званый вечер едва ли случайно. «Этому скотоводу что-то нужно, – говорила она мужу, пока камердинер застегивал на нем ботинки, – будь осторожен, не стоит его недооценивать». Исидро утвердительно кивнул. Затем они отправились на прием, где им предстояло встретиться с разными знакомыми, находясь под зорким присмотром дона Орасио Сальватерры, человека чересчур молчаливого, на ее вкус, но чрезвычайно полезного.

– Матушка, – неожиданно произнес оказавшийся рядом сын, – мне нужно кое о чем с тобой поговорить.

Сперва Корделия только мельком взглянула на него, но при виде его раскрасневшегося лица присмотрелась внимательнее.

– Что у тебя стряслось, родной?

– Пойдем, пойдем в одну из соседних комнат. – Он бережно взял ее за руку. – Нам нужно поговорить наедине.

Корделия, в которой эта просьба пробудила любопытство, проследовала за сыном. Они пересекли зал с его павлинами, насмешливыми шепотками и презрительными взглядами, вышли в главный коридор, соединяющий оба крыла здания, и все больше и больше удалялись от толпы, бального зала и отзвуков оркестра, пока не нашли маленькую чайную. В отличие от остальных залов, где все бурлило, эта комната дышала спокойствием и подходила для уединенной беседы. Корделия залюбовалась лучами заката, жавшимися к зеркалам, к точеным комодам, отделанным мрамором, к молчаливым занавесям с золочеными гардинами, к камину из белой яшмы со статуэтками львов, напоминавшими двух стражей. Выжидательно взглянув на сына, Корделия присела на диван с изящной деревянной инкрустацией, скрывшись в сумерках. Себастьян прошелся по комнате, подыскивая слова, глядя то в пол, то на нее, словно пытаясь справиться с нервозностью.

– Ты расскажешь мне?..

– Я сделал предложение Басилисе де Кастронавеа.

Корделия выгнула бровь, сохраняя спокойствие.

– Что ты, говоришь, сделал?

– Мне нужна твоя поддержка, матушка.

Корделия улыбнулась, будто это все дурная шутка, а ее Себастьян – тряпичная марионетка в руках жестокого кукловода-любви. Тогда сын бросился ей в ноги, прижался щекой к коленям и взял ее руки в свои, глядя с надеждой, что любовь к нему смягчит ее сердце.

– Прошу вас, матушка, – взмолился он. – Я не хочу, чтобы вся моя жизнь прошла мимо: я очень люблю эту девушку. Вы же знаете, что я бы не стал просить вас, не будь я совершенно убежден, что хочу в жены именно ее, а отец никогда не даст свое благословение без вашего одобрения.

Она заглянула ему в глаза – измученные, исполненные отчаянной жажды жизни и надежды, которой не суждено сбыться. «В некотором роде его отчаянье похоже на мое», – подумала она. Она с детства испытывала тягу к политике (не потому, что хотела бороться во благо обездоленных – за подобными заявлениями всякие политики скрывают жажду власти, – а лишь потому, что хотела распоряжаться другими людьми), но для женщины в мире, сделанном по мужским меркам, это было довольно непросто. Ее отец, Франсиско де Рохас, старался развить подобные устремления в сыновьях, Карлосе и Мануэле, но совершенно пренебрегал ее образованием в этой области. «Недальновидный старикан», – думала она, вспоминая о былом. Напротив, братья, которых она обожала всей душой, были благословением свыше, а в ней видели пример для подражания. Благодаря им она не знала недостатка в книгах и учении.

– Матушка, скажите что-то, прошу вас, – взмолился Себастьян, не поднимаясь с колен и явно отчаянно боясь отказа.

Она мельком пробежалась пальцами по волосам сына, погладила по щеке, взяла за подбородок и подняла его голову.

– Пожалуйста, умоляю вас, – продолжил он свою горестную песнь. – Если вы поддержите меня, отец…

– Душа моя, – позвала она, – ш-ш-ш, не терзайся так, это неприлично. Страдать пристало лишь простолюдинам, а ты однажды будешь виконтом.

– Вы поддержите меня? – Себастьян посмотрел на нее и через мгновение отпрянул. – Пожа… луйста.

И снова взгляд раненого зверька, повлажневшие глаза, дрожащие губы, предвещавшие слезы, страшная боль, порожденная слабостью. Корделия скрестила руки на груди и посмотрела на него с невыразимой нежностью:

– Нет, мой хороший, – шепнула она с бархатной мягкостью. – Боюсь, тебе придется отказаться от своих слов, пока отец не услышал о том, что ты натворил.

Кровь отлила от лица ее сына; ошеломленный ее ответом, он судорожно втянул воздух в легкие и обронил одинокую непокорную слезу. Себастьян поднялся на ноги, одернул фрак и направился к двери. На пороге он остановился и гневно выдохнул, не оборачиваясь:

– В этот раз я не уступлю, матушка, сколько бы людей отец ни посылал избить меня, – сказал он.

Мгновение спустя Корделия кивнула и, пока Себастьян не ушел, встала и приблизилась к нему со спины.

– Посмотрим, так ли это, – с вызовом ответила она. – Если ты все для себя решил, сын мой, прими последствия и борись за свое решение.

Себастьян вышел из чайной и закрыл дверь, хлопнув сильнее обычного. Корделия сказала себе, что бедняжка не создан для борьбы. И все же она понимала чувства сына лучше, чем он мог предположить, ведь ей самой пришлось устраивать свой брак всего в девятнадцать лет. Франсиско, ее холодный, как лед, отец, не видел удачной партии в Исидро: у него имелись деньги, но он был скромного происхождения. Однако все изменилось, когда она передала жениху письма деликатного характера, при помощи которых Исидро мог шантажировать будущего тестя: тот полжизни тайно поддерживал карлистов. Перед перспективой оказаться у позорного столба отец уступил. Свадьбу сыграли через пару месяцев, и они с Исидро, похожие друг на друга, как две капли воды, наконец смогли быть вместе. Неудивительно, что отец с сыновьями, Карлосом и Мануэлем, навещали их только по важным поводам. Она тоже не ждала визитов отца, он – как и она – был ужасным человеком, и, хотя страдал безрассудством и чрезмерным самолюбием, был далеко не глуп. Благодаря ему Корделия выучила пару ценных уроков: не стоит тратить время на людей ниже тебя, они существуют для услужения; чтобы сломить чужую волю, надобно узнать секреты этого человека. Ради свадьбы она впервые воспользовалась вторым уроком и выяснила, что, хотя в политику ей дорога закрыта, задавшись определенной целью, она вполне способна управлять чувствами других людей или использовать их в своих интересах. Замужество стоило ей большой жертвы – разлуки с братьями, Карлосом и Мануэлем. Приходилось поддерживать видимость разрыва, но втайне от старика оба частенько писали ей. Узнай он, лишил бы их наследства. Но братская привязанность была сильнее страха; они рано потеряли мать, и сестра практически заменила им ее. Карлос, ближе к ней по возрасту, обожал Корделию всем сердцем, младшенький Мануэль – почти так же сильно, как он. Она была для них маяком, помогавшим пережить любую бурю.

Она подошла к комодам. Огладила ручки с филигранно исполненным цветочным узором, задержалась у высоких окон. Залюбовалась последними лучами солнца, придававшими вечеру оттенок волшебства, подумала, что Исидро плохо воспримет выходку Себастьяна.

– Нам пора, любимая. – Она обернулась, услышав напряженный голос мужа. – Боюсь, что люди галисийца рыскают по шахтам, пока мы здесь.

Это ее несколько обеспокоило. Если станет известно, что таится в шахтах, вся их империя будет под угрозой.

– Ты сообщил сеньору Сальватерре?

– Он помчался туда во весь опор. Нам надо идти.

– Нет, любимый, не надо, – по-прежнему мягко сказала она. – Мы будем в числе последних, кто покинет этот дом. Если люди дона Доситеу ничего не найдут, мы не выдадим себя, в спешке уйдя с приема. А если найдут… Что ж, любовь моя. – Она вскинула бровь. – Если они что-то найдут, боюсь, нам придется навсегда заткнуть ему рот.