Впервые с похорон Тео, прошедших неделю назад, Йо проснулась отдохнувшей.

Солнечный свет пробивался в окно и заливал гостиную, выхватывая из полумрака толстый слой пыли на письменном столе Тео. Она расчистила небольшое пространство, сложив письма и газеты в аккуратные стопки. Каждый день почта приносила новые соболезнования. Первоначальный робкий ручеек превратился в настоящий потоп, особенно после публикации некролога на шестой странице Le Figaro. Все конверты оставались нераспечатанными – Йо словно боялась разорвать тонкую оболочку, которой она окутала свое горе.

Но сегодня она проснулась с решимостью вскрыть письма.

Дрис взял на службе выходной и зашел рано утром. Покормив малыша Винсента и выпив чашку крепчайшего кофе, Йо соорудила из ящиков подобие ширмы вокруг стола Тео, чтобы ребенок не уполз. Сложив письма с соболезнованиями в стопку, она убрала бумаги Тео в ящик, чтобы разобрать их позже. Дрис принес ей траурные бланки с широкой черной каймой.

Она вскрыла один из конвертов: в правом углу письма виднелся бледный отпечаток пальца.

– Сара де Сварт… Кажется, скульпторша? – спросила она Дриса, появившегося в дверях столовой. Она невольно прикрыла отпечаток подушечкой своего пальца.

Дрис прислонился к дверному косяку и откусил рогалик. Крошки посыпались на пол.

– Ага, любовница Родена, – пояснил он и откусил еще.

Йо провела пальцем по письму. Огюст Роден… У Тео была одна из его скульптур. Теперь она вспомнила и Сару – та была с Роденом на вечеринке в голландском павильоне Всемирной выставки в прошлом году. Выравнивая края конвертов, Йо напряженно задумалась. Смутно припомнилась темноволосая женщина с громким смехом, но та скорее висла на руке подруги, а не Родена. Неужели они были любовниками? Йо покраснела. Какая возмутительная наглость! Она представила, как Сара согнулась над столом: распущенные волосы падают на лицо, перепачканные пальцы сжимают ручку. Отпечаток был сероватый, должно быть, от глины…

Слово «скульпторша» звучало чувственно, чуждо. Каково это – быть такой дерзкой, как Сара? Или Сюзанна Валадон. Еще одна женщина, пожелавшая стать художницей. Она вспомнила, как Тео со смехом пересказывал слухи о ее скандальной связи с Ренуаром, для которого она позировала. Или это был Тулуз-Лотрек?

Эти женщины так разительно отличались от нее. Они заводили любовников. Ни от кого не зависели. Жили собственными идеями.

Йо представила, как идет по Парижу совсем одна. По спине пробежал холодок.

Это не для нее.

Она всегда знала свое место. Была самой зависимой в семье. «Папина дочка», – дразнили ее сестры. Получив отцовское благословение на брак, она просто перешла из-под опеки отца под крыло мужа. Так было безопаснее.

Йо склонилась, чтобы написать несколько сухих, формальных строк. Даже слишком холодных. Она скомкала листок. Перебирая конверты, она пробегала глазами имена отправителей.

– Я и не подозревала, сколько Тео сделал для своих художников, – сказала она Дрису.

– С чего бы тебе это знать? – Он отломил крошечный кусочек рогалика и протянул его малышу Винсенту, карабкавшемуся по ширме. Покачнувшись, карапуз взял угощение и плюхнулся на пол.

Йо помахала открыткой.

– Камиль Писсарро пишет, что Тео как-то дал ему денег на аренду. Клод Моне вспоминает, как Тео из собственного кармана оплатил перекраску галереи для его первой персональной выставки.

– Анни бы меня убила за такие траты.

– А вот записка от Альбера Орье. Они с Тео планировали опубликовать часть писем Винсента.

– Это тот арт-критик? Но зачем?

– Честно говоря, я сама не очень-то понимаю. – Йо оглядела полки над столом, забитые желтыми конвертами. – Тео хранил все письма Винсента с тех пор, как они начали переписываться лет десять назад. Некоторые зачитывал мне вслух. – Она опустила глаза на открытку. – Не уверена, что стоит их публиковать. Винсент порой бывал очень резок.

– Он был безумен.

– Тео так не считал. У Винсента бывали приступы, но в остальное время он мыслил ясно.

– Как скажешь. Это уже неважно. Их обоих нет. Ох, Нетти… – Дрис замотал головой, сожалея о сказанном. – Я бесчувственный болван.

Глаза Йо заблестели. За неотесанностью ее брата скрывалось золотое сердце. Как ему объяснить, насколько больно узнавать ту сторону Тео, которая прежде была ей неизвестна?

– Я думала, Тео ничего от меня не утаивал, – продолжала она, придерживая малыша Винсента, пока Дрис вкладывал ему в ладошку последний кусочек рогалика. – Он любил положить голову мне на колени и рассказывать о том, что произошло за день – обо всех обидах, укорах, отказах. Он так жаждал помочь своим художникам, что зарабатывал себе мигрени.

– Это была болезнь.

Она покачала головой.

– Ему правда было не все равно, Дрис. И я хотела разделить с ним это бремя.

– Зачем?

– Разве это не долг жены?

По лицу Дриса пробежала странная тень.

– Как бы я хотел, чтобы Анни… Впрочем, теперь у тебя нет этой обязанности. – Он потрепал малыша Винсента по голове и скрылся в столовой.

В течение следующего часа у Йо перед глазами проходили вереницы имен и лиц: Эмиль Бернар, Исаак Исраэлс, Одилон Редон, Эдгар Дега, Мейер Исак де Хан, Поль Синьяк, папаша Танги, – все те, с кем она познакомилась через Тео, но кого так и не узнала по-настоящему. Она была просто женой. Той, что безропотно сопровождает мужа на прогулках и помалкивает за ужином. Почему она не изучила их получше? Не уделила им больше внимания?

Теперь уже поздно.

Вздохнув, Йо взяла со стола еще одно письмо. «Меврау Ян Вет»[8] – замужнее имя ее подруги детства Анны сразу бросилось в глаза. Прижав листок льняной бумаги к носу, она вдохнула легкий аромат лаванды. Такой изысканный штрих – это было очень похоже на Анну, элегантную даму и внимательную подругу. Год назад они с Тео ездили в Нидерланды, чтобы навестить Анну и ее мужа Яна в их новом доме в Бюссюме. Эта поездка так оживила Тео, что Йо заставила его пообещать, что такие визиты станут ежегодными. Но помимо улучшения его состояния, она ценила возродившуюся дружбу с Анной. Отстав от мужчин, горячо споривших об искусстве, они с Анной, взявшись под руки, вспоминали детские проказы и хохотали до слез. На вопрос супругов: «Что с вами?» – подруги лишь мотали головами, утирая глаза, и снова заливались смехом.

Трудно было поверить, что с той поездки прошло всего девять месяцев.

Малыш Винсент потянул ее за юбку, прервав поток воспоминаний. Пригладив его шелковистые светлые кудри, Йо поцеловала сына в макушку. Нельзя застревать в прошлом. Теперь ее главная забота – растить ребенка.

Вытерев глаза, Йо взяла сына на руки.

– Дрис! Не присмотришь за малышом?

Из столовой донесся скрип открывающихся шкафчиков.

– Не шарь по моим вещам, – сказала Йо, когда брат появился в дверях. Он умудрялся устраивать беспорядок, даже когда пытался помочь.

– Поди ко мне, Винсент, – Дрис подхватил ребенка.

– Малыш Винсент.

– Он теперь хозяин дома. Может, стоит называть его по-взрослому?

– Нет! Он все еще мой малыш.

И все же будущее ее сына изменилось навсегда. Скоро он поймет, как не похожа его жизнь на жизнь других, каким одиноким и обделенным чувствуешь себя, когда растешь с одной матерью. Последнее, чего хотела Йо, – это торопить его взросление.

Дрис принялся подкидывать малыша Винсента, пока тот не захихикал.

– Пойдем-ка займемся мужскими делами.

– Только беспорядок не устраивайте, – крикнула им вслед Йо. Она вытянула руки над головой и размяла затекшие плечи. Отец договорился с грузчиками – они прибудут через два дня. У нее уже созрел план: кроватку малыша и два сундука с одеждой она отправит к отцу, а все остальное – на склад, поскольку ее бывшая комната в родительском доме после ее отъезда почти не изменилась. Несмотря на возражения старика, одежда Тео тоже отправится на хранение. Йо еще не была готова с ней расстаться.

Вернувшись к письмам, Йо прочитала на одном из конвертов имя Октава Мауса. В висках запульсировала боль. Она еще не ответила на его телеграмму. Рисунки Винсента так хорошо приняли на выставке «Группы двадцати», что Маус не стал их возвращать и отправил прямиком в Брюссельский музей современного искусства на новую экспозицию, которая должна была открыться на следующей неделе. Йо все еще сомневалась: Тео всегда так тщательно подбирал места для работ Винсента. Но если на выставке «Двадцатки» их действительно приняли восторженно, как утверждал Маус, разве Тео осудил бы его инициативу?

Была еще одна проблема: Маус спрашивал, какие цены ему установить на рисунки.

Йо провела пальцем по записке.

Ценообразованием всегда занимался муж.

Она понятия не имела, как оценивать работы.

Из столовой донесся грохот.

– Дрис! – Йо отодвинула ящик и выбралась из-за импровизированной баррикады. – Я же просила не устраивать бедлам!

Под обеденным столом валялась дюжина серебряных ложек. От опрокинутой сахарницы веером тянулся белый след. К ножке стула беспомощно прислонился открытый бархатный футляр.

– Я пересчитываю серебро, – заявил Дрис, подбирая ложки, пока малыш Винсент проворно полз к россыпи сахара.

Йо поймала ребенка за обе ноги и оттащила назад. Затем сгребла в охапку футляр и швырнула его на стол.

– Ну зачем, Дрис?!

Тот схватил несколько ложек и со звоном бросил их в открытый футляр.

– Их можно продать!

– Ложки? Щипцы для сахара? Это же свадебный подарок от матушки!

– Отец велел оценить твое состояние. – Йо открыла было рот для возражений, но брат ее опередил: – Насчет премии Тео ты ошиблась.

Прикусив язык, она подхватила малыша Винсента, который вновь упорно стремился к сахару. Пока она пыталась усадить сына на колени, он извивался и пинался. Борясь с ребенком, она никак не могла взять в толк, почему ее расчеты оказались так далеки от правды, но ни за что не хотела просить помощи у Дриса. Йо едва заметно покачала головой. Видно, арифметика не ее конек. Хотя бестолковый Дрис и подавно ничего не смыслит в таких вещах.

Он прокашлялся.

– Йо, теперь вести твои дела буду я. Отец назначил меня твоим опекуном.

– Опекуном? – Йо расхохоталась. Да его жене по утрам приходится напоминать ему, чтобы носки надел! Смех замер на ее губах, когда она встретила его каменный взгляд. – Ты это… всерьез?

– Я твой старший брат, Йо, – сказал он, задрав подбородок, и потянул футляр с серебром к себе. – Теперь я отвечаю за все твои дела. И потом… – его голос дрогнул, – я думал, ты обрадуешься. Мы же всегда заботились друг о друге.

– Дрис, это тебе не игрушки! Это моя жизнь!

– Разумеется, ты все равно переедешь к отцу. Но картины останутся в Париже. – Он похлопал по ближайшему ящику. – Я договорился с папашей Танги перевезти этот хлам к нему на чердак. У него уже хранятся работы Винсента из Овера.

Йо никогда не видела последние полотна, которые Винсент написал в Овер-сюр-Уазе. Тео вернулся оттуда настолько потрясенным самоубийством брата, что ей и в голову не пришло спрашивать.

Ее взгляд скользнул по ящикам, выстроившимся вдоль стен. Дрис говорил о картинах как о досадной обузе – жалких реликвиях, оставшихся от покойника. Вернее, покойников. Неужели все кончено? Столько лет Тео поддерживал брата – и все напрасно. Жизненный труд Винсента сгниет на темном чердаке захудалой лавки художника.

Комок подступил к горлу.

– К вечеру зайдет Эмиль Бернар – отобрать несколько работ для выставки, – продолжал Дрис.

– Для выставки? – Йо пересадила ребенка на другое бедро. – Какой? – Ее сердце учащенно забилось. Неужели Бернар планировал выставку? Какой он все-таки преданный друг!

– Он обещал Винсенту, – пояснил Дрис. – Прямо у смертного одра. Теперь он, конечно, хочет посвятить ее памяти обоих братьев.

– Тео был бы счастлив! – воскликнула Йо. У нее словно выросли крылья. – Месье Бернар хочет занять то же помещение этажом ниже? – Год назад Бернар и Тео уже пытались выставить работы Винсента в этом здании – безуспешно. Прежде чем Дрис успел ответить, ее осенила другая идея: – Или можно все организовать прямо в нашей квартире! Когда вынесут мебель, пространства будет достаточно. В спальне прекрасное освещение, и аренда оплачена на полгода вперед.

Дрис поморщился.

– Давайте устроим выставку здесь, – стремительно выпалила Йо, ослепленная воспоминаниями. – Мы с Тео как раз обсуждали, как лучше провести следующую, – она на мгновение замолчала. – Странно, что месье Бернар не упомянул об этом в записке.

– С чего бы ему тебе это рассказывать? Я же тебе не сказал, когда ко мне обратились Независимые[9].

От этих слов Йо обрадовалась еще больше и начала легонько подбрасывать малыша на коленях. Выставка в Салоне Независимых – какая чудесная новость! Друзья Тео не забыли Винсента. Его работы не сгниют в безвестности. Облегчение принесло с собой внезапную догадку.

– Погоди, Дрис… – Она поставила малыша на пол и, не раздумывая, сорвала крышку с ближайшего ящика. – В прошлом году Тео выставлял десять работ Винсента… но какие именно?

Она сосредоточилась и стала вдумчиво перебирать полотна, внимательно всматриваясь в каждое. Ежегодный Салон Независимых стал главной площадкой для начинающих художников в стране. Некоторые даже утверждали, что его популярность погубила знаменитый Парижский салон.

– Я ищу те рыбацкие лодки из Сент-Мари-де-ла-Мер, – объясняла она, торопливо переходя к следующему ящику. – Там такие насыщенные синие и лиловые оттенки в волнах… Ой! – Она достала автопортрет Винсента. Желтая соломенная шляпа придавала ему сходство с крестьянином. Винсент взирал на нее с холста пронзительными голубыми глазами, а хаотичные синие штрихи на фоне только подчеркивали их цвет.

– Даже если Тео уже показывал эту работу в прошлом году, мы обязаны включить в новую выставку хотя бы один автопортрет, – мягко сказала она. – Как дань памяти…

– Хватит, Йо!

– Раз уж это посмертная мемориальная выставка, разве там не должно быть изображения Винсента? – Она не смогла сдержать легкого упрека. – Жаль, конечно, что ты не составил опись картин, когда упаковывал их. Придется нам пересматривать всё с особой тщательностью.

Дрис вырвал портрет у нее из рук. Его лицо пылало.

– Нам? Ты вообще не имеешь к этому отношения, Йо. Ты возвращаешься к отцу. Теперь я решаю, что с ними делать.

Йо отступила на шаг. Дрис очень плохо разбирался в искусстве – и она, если честно, немногим лучше. Но она представляла, чего Тео хотел для Винсента. Лучше, чем кто-либо еще. Ее охватило внезапное облегчение. Все эти люди из длинного списка парижских знатоков искусства, возможно, и знали Тео, но не так, как она. Каждый день она видела свидетельства безграничной любви Тео к брату – этой всепоглощающей преданности, ставшей негласной частью их брака.

Дрис грубо затолкал портрет обратно в ящик.

Йо решительно подбоченилась. Она не позволит Дрису распоряжаться своей жизнью. Пусть доказывает отцу свою состоятельность как-то иначе. Что же касается отца…

Она замерла от внезапного осознания: для него она больше не будет той самой любимой, покорной дочерью. Она не сможет втиснуть себя обратно в узкие рамки, из которых давно выросла.

Ее взгляд упал на малыша Винсента. Он сидел посреди рассыпанного сахара, с довольным видом облизывая пальцы. Если она вернется к отцу, ее сын вырастет с желанием соответствовать его меркам. Она взглянула на Дриса, нервно перебирающего картины. Как и брат, малыш Винсент будет вечно страдать от завышенных требований придирчивого старика.

Нет. Она не поедет обратно. Малыш Винсент должен стать таким, каким его хотел видеть Тео. Это был ее долг, ее обязательство перед мужем.

– Мне не нужен опекун, Дрис, – тихо, но настойчиво сказала Йо. – И я не вернусь к отцу. Признайся, это он тебя надоумил?

Лицо Дриса исказилось.

– Ты не можешь жить в Париже одна!

«А Сара де Сварт может», – едва не вырвалось у нее, но она сдержалась. Брат был прав: Париж не лучшее место для них с малышом.

– Ты никогда не жила одна, – продолжал он.

– Жила! В Лондоне.

Дрис горько усмехнулся.

– Студенткой? Ну ты вспомнила…

Йо прикусила губу. Поездку в Лондон на окончание университета ей подарил отец. Она тогда жила в пансионе с двумя другими девушками: блаженные дни среди книг в читальном зале Британского музея, упоение романтическими стихами Шелли, легкомысленные ночные прогулки, когда они тайком пробирались мимо хмурой вдовы, содержавшей пансион… Лондон стал последним глотком свободы перед тем, как она устроилась работать наставницей – и вернулась под отцовскую опеку.

С тех пор она так сильно изменилась.

Йо задумалась, и вдруг ее осенило. Ну конечно! Она и впрямь стала другой.

– Дрис, – медленно проговорила она. – Ты наверняка решишь, что я сошла с ума, и отец, скорее всего, будет рвать и метать… Но я не хочу возвращаться домой. С тех пор как я вышла замуж, я повзрослела. Я справлюсь.

Йо пронзил страх, но она заставила себя продолжать.

– Я… я должна это сделать ради Тео. Наша совместная жизнь оказалась куда счастливее, чем я смела мечтать. К тому же он подарил мне сына. Ты дружил с Тео. Десятки людей знали его как арт-дилера с Монмартра, торгующего современным искусством. А я… я была… его женой. Я знала его совсем с другой стороны.

Она провела пальцем по краю ближайшей картины.

– Винсент всегда был в его мыслях. Ты вспомни, Тео ведь каждую картину в галерее оценивал сквозь призму его работ. Будто искал в них ту самую потаенную красоту, что скрыта за слоями краски.

Внезапная ясность озарила ее. Она повернулась к Дрису.

– Я знаю, что Тео думал о каждой картине Винсента – без исключения. Какого цвета для нее нужна рама. Какие работы следует выставлять вместе.

– Откуда тебе это знать?

– Я жила и дышала искусством Винсента. Полюбив Тео, я полюбила его целиком, без остатка. Вместе с его преданностью брату.

Дрис покачал головой.

– В твоих словах нет смысла. Анни ничего не известно о моей работе в бюро. Арт-дилер – это профессия. Тебе кажется, что ты что-то в ней понимаешь, но это не так. Тео был братом Винсента, но он был и его меценатом. Вспомни, как он каждый месяц отправлял ему деньги. Годами. Тео только и твердил что о продаже работ Винсента. Хотел вернуть вложенные средства.

– Нет. Ты ничего не понял. Деньги его не волновали. Тео верил в близких ему людей. Он верил в Винсента.

Так же, как и в нее.

– Я не буду с тобой спорить, был ли Тео глупцом, – отрезал Дрис. Йо вспыхнула, но, не дав ей вставить слово, брат поднял руку. – Впрочем, это все не меняет того факта, что ты не готова жить одна. Отец не будет тебе помогать. На что ты будешь жить? – По его лицу пробежала тень паники. – Да, Тео имел возможность содержать Винсента, но тебя я содержать не могу, пойми, Йо! Анни меня прибьет. Вспомни, в Лондоне ты жила на деньги отца.

В памяти Йо всплыло лицо хозяйки пансиона. Ее осенило.

– Дрис, я могу содержать пансион! Это самое подходящее занятие для вдовы.

– Для старухи, – буркнул он.

– Для любой вдовы, – парировала она. Мысли бежали вперед, складываясь в план. – У меня хватит средств на аренду. Я найду дом с просторным чердаком для картин.

– Что ты такое говоришь?

– Я забираю все картины с собой.

– Нет, Йо. Мы с Бернаром готовим выставки…

– Мы отберем работы для них до моего отъезда, – твердо сказала Йо. – А те, что хранятся в лавке папаши Танги, трогать не будем. Я знаю, что он их иногда выставляет у себя в витрине, так что они под присмотром.

– Ты лезешь не в свое дело, – отрезал Дрис. – Твое мнение никого не интересует.

– Может, и так. Но это не отменяет того, что картины принадлежат мне, и это мое решение. И вот еще что, Дрис… Я сама объясню все отцу. Это моя идея. Я могу говорить за себя. И получше тебя.

Дрис зажмурился. Они оба знали: что бы Йо ни написала, отец во всем обвинит его.

– Что ж… – со вздохом протянул Дрис. Сердце Йо отозвалось надеждой. Все-таки они были лучшими друзьями с самого детства. Он останется на ее стороне, как и она – на его, несмотря на гнев отца. – И где же, позволь узнать, будет находиться этот мифический пансион?

Ответ сорвался с ее губ сам собой, будто это было самое естественное решение на свете.

– В Бюссюме.

Дрис резко открыл глаза.

– Там живет Анна Вет, – пояснила Йо. И, заметив его гримасу, добавила: – Ох, Дрис… Тео одобрил бы мой выбор.

Она смолкла, ощутив неожиданную легкость, и пробормотала, словно убеждая саму себя:

– Да и я этого хочу.

Едва пробило полночь, Йо прокралась в спальню и юркнула под одеяло. Ныли все мышцы, особенно в руках. Днем, перебирая картины для выставки, она не чувствовала усталости, но теперь все конечности отяжелели, будто налились свинцом. Внутри у нее все сжалось от тревоги.

Те ли картины она выбрала? Дрис, раздраженный ее постоянными сомнениями, уже через полчаса ушел, хлопнув дверью. Но он ведь ничего не смыслил в искусстве. Неужели он сам этого не понимал?

Она размяла затекшие мышцы сквозь рукава ночной рубашки.

…Не понимал, как, впрочем, и она сама. Если быть честной.

Труднее всего сегодня было не таскать картины, а составлять телеграмму отцу. Как бы она ни старалась подобрать слова, перед мысленным взором вставало его разгневанное лицо. Его долг – вернуть ее домой во что бы то ни стало – был неоспорим. Йо увидела себя его глазами: младшая дочь. Вдова с младенцем на руках. Беспомощная. Обуза. В конце концов она отказалась от цветистых выражений в пользу нескольких коротких и простых фраз.

Она не могла предотвратить его гнев. Но и к компромиссам не была готова.

Ее глаза постепенно привыкли к темноте, и она, как обычно, вгляделась в тень кроватки, высматривая очертания малыша Винсента. Он лежал неподвижно. Ее вдруг пронзил острый страх. Она вскочила с кровати и приложила ладонь к его спинке. Под пальцами ощущалось едва заметное движение – ребенок дышал спокойно и ровно. По телу разлилась волна облегчения.

Но тотчас нахлынула новая тревога: что же она наделала? Перед глазами возникла картина: они с малышом Винсентом в рваной одежде, с грязными лицами, брошенные на незнакомой улице, среди равнодушных прохожих, которые спешат мимо, не замечая их отчаяния. Они могут остаться без гроша в кармане. Не совершила ли она ужасную ошибку? Как она будет одна заботиться о сыне? О чем она думала? Она сошла с ума.

Подсунув руку под теплое тельце малыша Винсента, она бережно подняла его и прижала к груди. Шевельнувшись, он устроился на своем привычном месте у нее на плече и вздохнул во сне. Со слезами на глазах Йо поцеловала его в шелковистую макушку и начала тихо покачиваться взад-вперед в убаюкивающем ритме, как делала уже сотни раз.

– Я люблю тебя, – прошептала она. – И папа тебя любил. – По ее щекам потекли слезы. Она должна попытаться. Она осуществит свой план. Переедет в Бюссюм. Возьмет картины с собой. Нет, малыш Винсент не запомнил Тео, но она всеми силами постарается сохранить его в их жизни. Тео поедет в Бюссюм вместе с ними. Малыш Винсент узнает своего отца. Узнает его дело; узнает, как тот его обожал.

Маленькое тело сынишки согрело ее грудь. Она провела пальцем по влажной линии волос у него на затылке. Потом подошла к окну, чувствуя стойкий запах скипидара. Приоткрыв створку, она впустила в комнату тонкую струйку холодного воздуха. Глубоко вдохнула.

– Вместе мы справимся, правда?

Она шмыгнула носом и вытерла его рукавом. Надо умыться.

Бюссюм ждал.