Можно сказать, что мои дела здесь завершены. Но по какой-то странной причине я не тороплюсь покинуть мир. Думаю, я должна стать свидетелем еще одного, последнего события.

К тому времени, когда я достигаю Ньюгейтской тюрьмы, уже опустилась ночь. Суд уже завершился и вынес вердикт. «Виновны!»

Камеры для осужденных находятся в самой старой части тюрьмы, где двери толщиной четыре дюйма, а стены покрыты плотной сырой плесенью. В каждой камере есть оконце высоко в стене, забранное двойной решеткой. Оно пропускает как раз столько света, чтобы я могла разглядеть человека, скрючившегося в темноте на своем каменном ложе.

Голова мужчины обмотана тряпкой. Должно быть, в день поимки его ранили камни, брошенные из толпы. Тусклые рыжие патлы свисают вдоль немытого лица, борода в проплешинах и колтунах, а глаза запали так глубоко, что кажется, будто они смотрят из-под маски. Фейгин бормочет себе под нос: «Молодец, Чарли! Молодчина. Куда запропастилась эта девчонка, Нэнси? Где она? Я должен ей кое-что сказать».

Снаружи, во дворе, стучат молотки и гремят доски. Там собирают эшафот.

– Оливер! – бормочет Фейгин. – Отведите мальчика спать.

В этот миг у решетки появляется тюремщик.

– Эй, старик!

– Да, это я, – откликается Фейгин. – Я старик. Господи, как же я стар.

– Сиди, – говорит надзиратель, входя и кладя ладонь на плечо Фейгина, чтобы не дать ему встать. – Тебе хотят задать несколько вопросов. Ты меня слышишь, Фейгин?

Тот поднимает голову.

– Недолго мне уже осталось быть Фейгином, – говорит он надзирателю, фыркает, и лицо его искажается от злобы и ужаса. – Разрази их всех гром! Какое право они имеют убивать меня?

– Спокойно! – бросает ему надзиратель.

Он оборачивается к мужчине, молча ожидающему у двери. Рядом с ним стоит мальчик.

– Можете задать ему свои вопросы, сэр, – говорит надзиратель. – Только поторопитесь. Ему становится все хуже.

Мистер Браунлоу входит в островок света, проникающий сквозь зарешеченное окно.

– У вас были кое-какие бумаги, – говорит он Фейгину, пристально глядя на старика. – Их передал вам для лучшей сохранности человек по имени Монкс.

– Это все вранье, – нараспев произносит Фейгин. – У меня их нет. Ни единой.

– Ради бога! – печально смотрит на него мистер Браунлоу. – Не лгите хотя бы на пороге смерти. Скажите правду. Вы ведь знаете, что Сайкс мертв, а Монкс во всем сознался. Нет смысла что-то скрывать. Где эти бумаги?

Фейгин молчит. Он переводит взгляд на потолок, потом на пол, потом на окно под потолком.

– Дайте мне попробовать, – слышится тихий голос. – Я не боюсь.

– Оливер! – радостно вскрикивает Фейгин. – Иди сюда, – он притягивает к себе мальчика. – Вот так. Давай я скажу тебе на ушко. Холщовый мешок с бумагами спрятан в каминной трубе, в той комнате, что первая наверху. А теперь я хочу тебя попросить об одной вещи. Ты должен передать кое-что Нэнси.

– Давайте мы сначала помолимся? – просит Оливер. – Встанем рядом на колени и вместе помолимся, тогда я вас выслушаю.

Фейгин резко встает и отталкивает мальчика к дверям.

– Прочь, прочь! – бормочет он. – Скажите им, что я уснул, – обращается он мистеру Браунлоу. – Они вам поверят. Скажите Биллу, чтобы не обращал внимания на девчонку. Скажите Нэнси! Скажите Нэнси…

Тут несчастный ребенок начинает рыдать.

– О, Нэнси! – кричит он. – Нэнси…

Мое сердце буквально разрывается на куски.

– Что мне сказать Нэнси? – сквозь слезы спрашивает мальчик.

– Скажи Нэнси… – начинает Фейгин, но умолкает и тревожно смотрит на Оливера. – А где Ловкий Плут?

Оливер пожимает плечиками. Он не знает. Откуда ему знать?

– Скажи Нэнси, что Плут… – снова начинает Фейгин, но тут раздается звук открывающейся двери камеры, и вернувшиеся тюремщики прерывают старика, отталкивая его обратно к каменному ложу.

Фейгин визжит и пинается, сопротивляясь со всей силой отчаяния, с него сыплются хлопья сухой кожи.

Мистер Браунлоу кладет ладонь на плечо мальчика и осторожно выводит его из камеры. Крошечное тело Оливера дрожит от страха.

Они исчезают в темноте, но выходят к свету.

К свету. К будущему, полному ярких перспектив.

Я в последний раз вижу мальчика с ангельским лицом. В последний раз. И мне так хочется снова прижать его светлую головку к своей груди.

Мало-помалу крики Фейгина переходят во всхлипы, затем всхлипы превращаются в стоны, а стоны – в скулеж, а потом не слышно ничего, кроме тяжелого дыхания. Ничего, кроме тяжелого дыхания и икоты. Тюремщики оставляют его и выходят из камеры.

И я обращаюсь к Фейгину, хотя, конечно, не могу издать ни звука.

– Что насчет Плута? Что насчет Нэнси и Плута? Что ты хочешь сказать девчонке?

Фейгин поднимает лицо и смотрит на меня широко раскрытыми от страха глазами, словно услышал меня и понял мои слова.

– Что он – ее брат, – говорит он. – Брат Нэнси.

Что?!

Плут – мой брат?!

– О да… – бормочет он. – Я потчевал ее враньем. Придумал историю о том, как нашел ее на улице. Ведь так и взаправду могло произойти, а она поверила мне, решила, что так и было на самом деле. А их мать? Вот же чертова кукла! Продавала собственных детей вот так вот, одного за другим. Хотя Плут появился у нас позднее, так ведь? Ну, теперь это уже неважно, дорогая моя… Оливер! Отведите мальчика спать. – Он тяжело садится, положив голову на руки, и тихонько раскачивается взад-вперед.

Я стою рядом, слишком потрясенная услышанным, чтобы что-то сказать. Если бы я могла плакать, слезы катились бы по лицу ручьями.

У меня есть семья. У меня есть брат! На самом деле!

И этот брат – Плут, Джек Докинс.

А я все это время даже не подозревала. Все это время брат был рядом со мной почти каждый день. Все это время…

И все же… И все же, если подумать, то я как будто бы и знала, что он мой брат. Так ведь? Я относилась к нему как к брату. Думала о нем как о брате. Только… Только никогда не облекала эти мысли в слова.

О, если бы только я могла увидеться с ним еще раз. Снова прижать его к себе. Плут! Мой брат!

Господи, прости этого жалкого человека за то, что он держал это в тайне от меня!

Я его точно простила.

* * *

Я сижу с Фейгином всю ночь, составляя ему компанию, иногда кладя ладонь на его руку, хоть он этого и не чувствует, потому что теперь он затих.

Когда оставляю его, уже занимается заря. И мне кажется, что я выхожу из камеры Фейгина не по собственной воле, а влекомая какой-то неземной силой.

Я вижу огромную толпу, собравшуюся во дворе Ньюгейтской тюрьмы. В зарешеченных окнах – лица заключенных, бессмысленно выглядывающих на улицу, или курящих и играющих в карты, чтобы убить время. Люди беспокоятся, толкаются, ссорятся и шутят. Кто-то выкрикивает: «Фейгин! Фейгин! Фейгин!», и толпа подхватывает нараспев его имя и продолжает кричать, пока не затихает, перейдя на шепот.

В центре, посреди этого живого моря, темнеет нечто неподвижное. Черный помост, перекладина, веревка.

Все атрибуты повешения. Смерти.

Разворачивающаяся перед глазами сцена наполняет меня ужасом. Я не задерживаюсь. Наверняка ведь больше нет причины оставаться здесь?

Преисполненная ожиданий, я поднимаю взгляд к мрачной пелене над головой. Поднимаю взгляд сквозь копоть и дым к бескрайнему чистому небу.

«Начинаешь внизу, а заканчиваешь наверху, ярко и довольно весело. В облаках».

Это я – Нэнси.