Реда сначала читает письмо на своем безупречном французском, и я вижу, что его рука, обычно такая уверенная и твердая, дрожит. Он доходит до конца, и голос у него срывается. Затем он переводит письмо на английский для нас.

После этого наступает торжественная тишина, которую нарушает только Оливия, громко сморкающаяся в платок.

– Это была последняя весточка от него, – говорит она наконец. – Французские власти отправили Хамида в лагерь для военнопленных в Арзеве, недалеко от Орана. Международный Красный Крест переслал мне это письмо после того, как им удалось добиться официального посещения, но после этого я больше ничего о нем не слышала. – Она всхлипывает и смотрит в огонь. – Должно быть, он умер. Но теперь я уже никогда не узнаю.

– Ох, Оливия… – Какую боль бедная кузина пронесла сквозь все эти десятилетия. – Мне так жаль. Это прекрасное письмо.

Реда благоговейно складывает листок бумаги и возвращает Оливии. Та поглаживает его пальцами, а затем кладет обратно в сумочку.

– Я знаю, чем закончилась эта история, – тихо говорит Реда.

Оливия замирает.

– Откуда вы знаете? Откуда вы можете знать?

Реда отводит взгляд и смотрит куда-то вдаль.

– Хамид – герой нашей семьи.

Мы все смотрим на него.

– Вашей семьи? – переспрашиваю я, чувствуя, как по коже бегут мурашки.

Реда смотрит мне в глаза. В лице у него каким-то непонятным образом читаются одновременно печаль и предвкушение чего-то.

– Я должен признаться, что оказался здесь не случайно. – И он объявляет всем присутствующим в комнате: – Хамид Меджани был моим двоюродным дедушкой: братом моего деда.

Оливия шумно втягивает в себя воздух. Реда берет ее за руку и накрывает ее ладонь своей. Поглаживает ее сморщенную старческую кожу большим пальцем так же нежно, как она гладила письмо.

– Простите, милая леди. Я не знаю, захотите ли вы услышать продолжение этой истории. У нее нет счастливого конца.

– Я должна. – Голос у нее дрожит от волнения. – Вы должны мне рассказать.

– Вы уверены?

Оливия кивает. Когда она вскидывает подбородок, становится виден призрачный профиль той девушки, которой она была когда-то – пылкой, талантливой, полной жизни.

Реда глубоко вздыхает и начинает свой рассказ.

– Мой дед – Омар Меджани, младший брат Хамида, второй с конца по возрасту. Оба они сражались за Национальный фронт освобождения, за независимость Алжира. Не знаю, насколько вы разбираетесь в политике Северной Африки, но французы в Алжире были не просто колонизаторами, а деспотичными хозяевами. Они правили железной рукой. В нашей истории было много зверств, много массовых убийств. Много крови. Война за независимость была жестокой. Хамид вернулся из Европы после Второй мировой войны в надежде на мир, на продолжение прежней жизни, но то, что он узнал, привело его в ужас. Его отец и брат Назим были убиты французами в отместку за нападения на европейцев в Сетифе, в Оране. Неважно, что они не принимали участия в беспорядках: они попались французскому патрулю в горах, где пасли свое стадо, и их казнили за то, что оказались не в том месте не в то время. Их тела повесили на местной деревенской площади, где их облепили мухи. Родным даже не позволили похоронить их по мусульманскому обряду.

И вот в такую страну вернулся Хамид. Он вступил в Сопротивление и очень быстро оказался в руководстве организации: он был храбрым и находчивым. Он командовал партизанским отрядом из Орана, и они совершили много дерзких вылазок, но в конце концов его предали, схватили и отправили в лагерь в Арзеве, откуда он и написал это письмо. – Реда глубоко вздыхает. – Возможно, не стоит слишком углубляться в детали того, что произошло дальше.

– Рассказывайте, – резко говорит Оливия. – Я хочу знать все, как бы мучительно это ни было. Я ведь годами пыталась его разыскать. Связалась с Красным Крестом, и они пытались его найти, но он исчез…

Реда медленно выдыхает, как человек, готовящийся поднять тяжкий груз.

– Мой дед Омар и наши кузены устроили отчаянный налет на лагерь для военнопленных. Они вытащили Хамида! Несли его на руках – ходить он не мог. Ему переломали ноги, а еще раньше руки… Если это лишние подробности, прошу меня простить. Французы очень плохо с ним обращались, и он был очень слаб. Они уложили его в тени кедра на вершине холма над морем, и он смотрел на голубое небо. По словам моего деда, он все время повторял одно слово: Оливия. Они думали, он говорит по-французски, что хочет оливок, и принесли ему оливки. И тогда – это вошло в семейную легенду – он сказал: «Я возвращаюсь в свой маленький рай, в Чайналс». И умер. Мне очень жаль, и очень больно рассказывать вам об этом.

Из глаз Оливии текут слезы, и когда я подношу руку к лицу, то чувствую, что моя щека тоже мокрая.

– Он рассказывал Омару о своей жизни в Корнуолле. Называл его самым красивым местом в мире. Говорил, что нашел там свою любовь, но никогда не называл девушку по имени, чтобы не повредить ее репутации, и так было до самой его смерти, – продолжает Реда. – Как и в письме, он много рассказывал о птицах, о волшебстве, но никогда не говорил ничего конкретного. Омар рассказал эту историю моему отцу, а отец мне. Люди из поколения моих родителей не путешествовали в другие страны, но в нашем поколении, моем и моего брата Мохамеда, все по-другому. Как только мы заработали немного денег, то поехали во Францию и там работали, пока не получили паспорта, – ирония судьбы, не правда ли? Та самая страна, которая угнетала наших предков. А потом мы поехали искать Корнуолл. Мы искали место под названием Чайналс, но никто о таком не слышал. Нашли Чиенхол, там тоже довольно красиво, но моря оттуда не видно, и нет никаких ворот, ведущих к тайной бухте. Но сами места нам понравились: дикие, красивые. А еще Мо встретил в Пензансе Амину и женился на ней – представляете, уехать на другой континент, чтобы найти любовь всей своей жизни – марокканскую девушку, выросшую в Корнуолле! Похоже, нас и правда сама судьба сюда привела.

А потом Бекки позвонила нам, совершенно неожиданно.

Он переводит взгляд на меня, но я не могу выговорить ни слова: ком стоит в горле. Оливия свободной рукой прижимает к глазам платок; даже Рози, кажется, растрогана.

– Ребекка, – тихо говорит моя кузина. – Наверху, в ближней спальне, под кроватью лежит картонная коробка. В ней альбом с фотографиями. Ты не принесешь его мне?

Я не смею признаться, что уже знакома с этой коробкой и ее содержимым. Я поднимаюсь наверх, вытаскиваю коробку, нахожу альбом, возвращаюсь и кладу его Оливии на колени. Она листает его, то грустно улыбаясь, то посмеиваясь про себя. Показывает Рози фотографии ее и Джема. Рози глядит на них, прищурившись, как будто не может поверить, что ее фото сохранилось и пролежало в альбоме больше полувека.

– День нашей свадьбы, – говорит она наконец. – Мы тут совсем еще дети.

Оливия теперь листает страницы все быстрее и быстрее. Мелькают Венеция и Париж, Рим и Флоренция. Дойдя до снимков, сделанных в пустыне, она останавливается. Реда слишком взволнован, чтобы сохранять вежливую дистанцию: он вытягивает шею. Когда Оливия переворачивает еще одну страницу, он придерживает ее рукой.

– Можно посмотреть?

Оливия поворачивает альбом к нему. На фотографии, которая привлекла внимание Реды, изображена семья в национальной одежде – кафтанах и головных платках: четверо мужчин, три женщины и несколько детей, некоторые у матерей руках. Все широко улыбаются, щурясь от солнца: безжалостный фотограф явно требовал жертв ради четкости изображения. Все, кроме одного мужчины с краю: он сидит в профиль, но я сразу узнаю в нем человека с той самой миниатюры.

– Когда это снято? – спрашивает Реда.

Оливия на минуту задумывается.

– Это было летом 1954 года. Боже мой, какая жара стояла! А я-то в твидовом костюме! – Она вынимает фотографию из клейких зажимов и переворачивает ее. В правом нижнем углу карандашом написано: «Уджда, август 1954 года».

Мог бы быть и 1854 год, думаю я, настолько эта картина вне времени.

– Всего за три месяца до начала войны, – говорит Реда, внимательно вглядываясь в лица. – Вот Хамид, – указывает он на мужчину с выразительным профилем, – а рядом с ним мой дед, тот, что самый высокий. Женщина рядом с ним – моя бабушка Хабиба, а ребенок у нее на руках – мой отец! А это… – он указывает на серьезную девочку с настороженными глазами, стоящую перед маленькой темнокожей женщиной на краю группы. Руки женщины заботливо – или властно? – лежат на плечах ребенка. – Это, полагаю, ваша дочь, ваша и Хамида.

Оливия тихонько вскрикивает. Затем качает головой.

– Нет-нет, вы ошибаетесь. У нас не было детей. По крайней мере, выживших, – мрачно добавляет она.

Но Реда невозмутим.

– Это моя двоюродная бабушка, Самира, – говорит он, показывая пальцем на маленькую темнокожую женщину. – Говорили, что она проклята и никогда не сможет иметь детей. Но потом случилось чудо! Однажды в деревню пришли двое мужчин и спросили о семье Меджани. Они принесли с собой письмо и младенца. Я видел это письмо – оно тоже стало легендой нашей семьи. Оно написано по-французски женщиной по имени Эстель Лево.

Оливия громко ахает.

– Так звали мою мать до того, как она вышла замуж за моего отца.

– Мне рассказывали, что под этим именем она сражалась во французском Сопротивлении в конце войны. Мужчины были ее коллегами – партизанами маки. Мадам Лево связалась с ними несколько месяцев спустя и договорилась, чтобы они отвезли ребенка и некоторую сумму денег семье Меджани. В письме сообщалось только, что это ребенок Хамида и что она хочет, чтобы его вырастили в тайне.

Оливия сжимает руки, пытаясь унять дрожь.

– Нет, – твердит она. – Нет, нет. Это неправда. Ребенок умер. Мне сказали, что ребенок умер. Мама не могла… нет, конечно, она бы никогда…

Рози издает смешок.

– Ну вот, представь себе, она все это время тебе лгала. Твоя мать была жесткой женщиной, холодной, как могила! – торжествующе заявляет она. – Столько лет! Ну и ну.

Оливия не слушает ее. Она хватает Реду за руку.

– У вас есть это письмо? Можно посмотреть?

– К сожалению, нет, но я знаю, у кого оно. Рассказывать дальше?

Глаза Оливии наполняются слезами, но она кивает и выпускает его руку.

– Старейшины семьи собрались, чтобы обсудить этот вопрос, и было решено, что ребенка лучше всего отдать на воспитание Самире и ее мужу Касему. Французы привезли немалую сумму денег, достаточную и для того, чтобы построить дом и купить землю, и для того, чтобы обеспечить ребенку будущее. Самира, ее сестра Ясмин и их мужья переехали за границу, в безопасную Уджду. Хамиду об этом не сказали: решили, что будет лучше, если он не узнает. Касем был слишком гордым, он не хотел, чтобы кому-то стало известно, что девочка не его, а Самира была так счастлива, что у нее наконец-то есть ребенок. Они назвали ее Айя, что на арабском языке означает «чудо» или «Божий знак».

Самира рассказала нам эту историю незадолго до того, как мы с Мо отправились в путешествие. Тогда она была уже старушкой и пережила трех мужей!

– А как же Айя? – спрашиваю я. – Она знала о своем настоящем происхождении?

– После смерти Хамида Омар рассказал ей. Ей тогда только исполнилось двенадцать, но она была очень взрослая и очень умная. Говорят, даже слишком умная. Вечно сидела за книгами, сочиняла стихи и песни. Она так гордилась тем, что ее отец герой, что сочинила песню о нем. Эта песня стала довольно известной, особенно после того, как ее перепела и записала Шейха Римитти. Наша семья очень гордится этим: Шейха была очень известной алжирской певицей и очень, скажем так, прогрессивной.

Он подмигивает мне.

Оливия закрывает глаза, стараясь осмыслить все это. Слезы так и текут из-под тонких, как бумага, век. Я вынимаю салфетку из ее безжизненных пальцев и вытираю ей щеки.

Когда она снова открывает глаза, то смотрит на нас суровыми черными глазами девушки с портрета.

– Почему мама так жестоко обошлась со мной? – бормочет она. Берет альбом и подносит его ближе к глазам, чтобы получше рассмотреть лицо серьезной девочки. Мне казалось, что солнце освещает эту девочку сильнее, чем других людей на фотографии, но теперь я понимаю, что у нее просто кожа на тон светлее, чем у остальных. У нее подбородок Оливии – такой же воинственный! – и глаза похожи.

– Разве не лучше, что Айю удочерили родственники Хамида, а не отдали ее каким-нибудь совершенно посторонним людям в Англии? – спрашиваю я.

– Наверное, лучше, – неохотно отвечает Оливия, не в силах оторвать взгляд от фотографии. Я вижу, как она перебирает в памяти все эти годы, которые оказались для нее потерянными, – долгие годы без детей, без любви, без надежды. Это кажется чудовищно жестоким.

– А что случилось с Айей дальше? – спрашиваю я Реду, боясь услышать ответ.

Он улыбается.

– Она стала первой в нашей семье, кто поступил в университет. У нее диплом по французскому языку, и большую часть своей жизни она преподавала музыку и французский в школе в Уджде. У нее было два мужа и пятеро детей. Она прожила прекрасную жизнь, и до сих пор живет. Можете поговорить с ней сами, если хотите.

В комнате повисает наполненная изумлением тишина, пока Габриэль не нарушает ее: он взмахивает крыльями и нависает над нами алым знаком благословения – или проклятия. Рози тут же вскакивает и машет на попугая руками.

– Пошел вон, старый черт! Заприте его в клетке! – говорит она Реде, и он молча запирает.

– Как… как я могу это сделать? – спрашивает Оливия, когда суматоха наконец стихает. – Поговорить с ней?

Реда достает телефон и открывает приложение «Скайп».

– Посмотрим, ответит или нет.

Я еле дышу, пока звучит сигнал, и вот телефон щелкает, а затем Реда начинает говорить, издавая отрывистые гортанные звуки, сквозь которые пробивается более легкий женский голос.

– Она очень волнуется, – говорит Реда, – но согласна. А вы, Оливия? Готовы к знакомству со своей дочерью?

Оливия не может говорить, только кивает.

Реда нажимает на значок, и на экране появляется изображение. Он протягивает телефон Оливии, и она берет его. Рука у нее так дрожит, что Реда с улыбкой подхватывает телефон и поднимает так, чтобы две пожилые женщины могли увидеть друг друга. Долгое время ни одна из них не произносит ни слова. Я вижу Айю только сбоку. Подстрекаемая любопытством, встаю со своего места и обхожу диван, чтобы заглянуть через плечо Оливии.

– Bonsoir, – говорит Айя, и Оливия повторяет:

– Bonsoir. Plaisir de faire votre connaissance[33], – добавляет она, на что Айя хохочет, говорит, что не нужно таких формальностей, и после этого они начинают вовсю болтать по-французски. Я улавливаю только отдельные слова, но и этого достаточно, чтобы понять, как они обе рады этой встрече, так что я сосредотачиваюсь на лице женщины на экране.

У Айи острые скулы и живые глубоко посаженные глаза под круто изогнутыми бровями. Вокруг рта видны мелкие морщинки, они расходятся веером и от уголков глаз. Говорит она выразительно, увлеченно жестикулируя свободной рукой. И при каждом жесте ряд тонких серебряных браслетов мелодично позванивает у нее на запястье. На каждом пальце у нее по кольцу, ногти покрыты ярким коралловым лаком. Айя часто улыбается, и тогда ее глаза становятся веселыми темными полумесяцами. Она выглядит уверенной, привлекательной и почти все время жизнерадостной. Только когда Оливия говорит и Айя наклоняется ближе, чтобы лучше разобрать незнакомый акцент, можно разглядеть морщинки у нее на лбу и слегка провисающие мышцы шеи, что призван замаскировать шерстяной шарф вишневого цвета, составляющий яркий контраст с ее густыми черно-серебристыми волосами, свободно ниспадающими на плечи каскадом локонов и волн – не афро, но и не совсем европейские.

После старых фотографий ее семьи в традиционной одежде я ожидала увидеть халат и головной платок, но Айя выглядит как самая обычная женщина средних лет, еще активно интересующаяся делами своей общины, учебой и жизнью, обаятельная, живая. При всем этом между ней и Оливией есть заметное сходство. Я невольно думаю о том, как могла бы выглядеть Оливия, если бы прожила более счастливую жизнь, если бы не заперла себя в этом доме, не привязывалась так к своему прошлому и своим печалям, не стала заложницей тела, зарытого в туннеле.

Под конец Реда тоже вступает в разговор со своей кузиной – спрашивает о родственниках, отвечает на вопросы о своей семье. Затем Айя исчезает из поля зрения, но через мгновение возвращается с квадратиком бумаги, который тут же разворачивает и подносит к экрану.

– Семье Хамида Меджани, – читает Реда и переводит на ходу: – Пожалуйста, возьмите себе этого ребенка: ваш кровный родственник ответственен за ее появление на свет. Прилагаемых денег должно хватить на ее воспитание и образование. Моя дочь не знает, что ребенок жив: я надеюсь, и вы сохраните эту тайну. Никогда не пытайтесь связаться с ней или со мной. Veuillez agréer, messieurs, l’assurance de ma parfaite considération[34]. Эстель Лево.

Наступает тишина, затем Оливия говорит:

– Это ее девичья фамилия. И я узнаю мамин почерк. Ошибки быть не может.

Она откидывается на спинку дивана, а Реда поворачивает телефон ко мне и Рози – та, правда, сразу же закрывает лицо руками.

– Нет-нет-нет, – смущается она – я не говорю на иностранных языках.

Я просто машу рукой, улыбаюсь, говорю, что, к сожалению, не знаю французского, но, к моему легкому ужасу, Айя отвечает:

– О, пожалуйста, не беспокойтесь, я немного говорю по-английски.

После этого Реда представляет ей Габриэля, который склоняет голову набок и стучит клювом по прутьям клетки – возможно, в ответ на звон ее браслетов.

– Привет, Джибриль, – ласково говорит Айя.

Я жду, что Габриэль начнет ругаться и напугает ее, но он только свистит и щелкает – это те же звуки, которые он обычно издает для Реды.

Наконец все прощаются, связь обрывается, и мы все смотрим на Оливию. Щеки у нее раскраснелись, и кажется, что ее переполняет сдерживаемая энергия – как будто ей только что сделали укол жизни или она стала свидетельницей чуда, – впрочем, это, кажется, так и есть.

Она берет Реду за обе руки и крепко сжимает их.

– Спасибо, большое спасибо. Какая она чудесная! Я не могу поверить… – Мысль остается незаконченной. Наконец Оливия овладевает собой. – Полагаю, это стоило вам целое состояние – такой длинный звонок, да еще в Марокко.

– Это волшебство, дорогая Оливия, – смеется Реда, – а волшебство бесплатно.

* * *

На следующее утро я накрываю стол для завтрака на двоих в столовой, и мы с Оливией болтаем о разных пустяках – о том, как вкусно я приготовила для нее яйцо-пашот, и о том, что ее корнуолльская бабушка по отцовской линии считала, будто яйца с двумя желтками – к удаче; о том, что я совсем не умею заваривать чай («Нужно иметь терпение и не выдавливать пакетик, иначе чай будет горчить»); о том, что надо бы подстричь вьющиеся вокруг окна растения… Однако время от времени взгляд Оливии делается отрешенным и на ее лице появляется блаженная улыбка. Я знаю: она думает о вчерашних открытиях, вспоминает о разговоре с Айей, о том, что у нее есть дочь, что на свете живет их с Хамидом общий ребенок.

Я тянусь к ней через весь стол и беру ее за руку.

– Счастливы? – спрашиваю я.

– Жизнь умеет удивлять, даже в мои годы. – Она ненадолго умолкает. – Расскажи мне о Реде.

Я чувствую внезапный укол в сердце и хочу встать, чтобы убрать со стола остатки завтрака, но Оливия не выпускает мою руку. Хватка у нее удивительно крепкая для женщины, недавно перенесшей инсульт.

– Что вам рассказать?

Мне немного не по себе от такой перемены ролей: это же Оливия у нас хранительница секретов, а не я.

Оливия поджимает губы.

– Если не хочешь рассказывать, дело твое.

– Я просто не знаю, что вы хотите знать.

– Ой, ради бога, девочка. Ты с ним уже спала?

Я открываю рот.

– Что?! – восклицаю я, и Габриэль из гостиной вредным голосом повторяет:

– Что?!

– Он очень привлекательный парень.

Я чувствую, что мои щеки краснеют.

– Да, это правда. И еще он очень добрый. Доброту часто недооценивают, верно?

– Ты не виляй.

Боже мой, какая она настырная.

– Нет, я с ним еще не спала.

Я не хотела говорить «еще» – само сорвалось с языка.

– Ну, если будешь зевать, так его какая-нибудь другая к рукам приберет.

– Я даже не знаю, свободен ли он. Может, у него жена и дюжина детей.

– Вот тупица. Разве ты не видишь, как он на тебя смотрит? Я думала, люди с каждым поколением становятся умнее. Но, похоже, это не так.

– Хватит! – Я начинаю злиться. – Если я захочу переспать с Редой, то сделаю это, когда придет время, а не когда какая-то властная старуха меня к этому подталкивает.

– Ну, знаешь, я бы на твоем месте не тянула.

Глаза у нее озорно блестят.