Генерал от кавалерии Алексей Максимович Каледин за талант военачальника и героизм считался в Российской империи «второй шашкой» Отечества – серебряной. Первая золотая шашка России по признанию общественности была у генерала от кавалерии графа Ф. А. Келлера, командующего 3-м конным корпусом, который в Февральскую революцию встал против отречения от престола императора Николая II. В 1918 году генерал Келлер, занимавший в УНР при гетмане П. Скоропадском пост главнокомандующего войсками в борьбе с петлюровцами, был захвачен ими в плен и убит в Киеве. Ранее он же начал формирование Северной армии Белого движения. В отличие от графа, имевшего немецкие корни, казак А. М. Каледин и по духу, и по делам своим был плоть от плоти русской земли, выходцем из старинного донского рода. О верности генерала Каледина казачеству и его глубочайшем уважении среди земляков красноречиво говорит тот факт, что в 1917 году он стал первым за двести лет выборным атаманом Войска Донского. Право избирать атаманов, упраздненное Петром I в начале XVIII века, было восстановлено именно для него.

Алексей родился 24 октября 1861 года на хуторе, носившем фамилию его семьи – Каледин. Еще во времена Екатерины II казак Дмитрий Каледин из станицы Усть-Хоперской владел зимовником, который располагался неподалеку, на речке Цуцкан. Согласно одной из версий, фамилия Каледин ведет начало от турецкого слова «кале» – «крепость». Усть-Хоперская стояла на берегу Верхнего Дона. Эти места отличал суровый ландшафт: степи, разорванные оврагами, с гигантскими меловыми курганами, какие бывают под сто метров высотой. А километрах в тридцати пяти к югу от станицы располагался хутор Каледин (в 1933 году переименованный в Блиновский), который, напротив, всегда утопал в зелени – его левады и сады скрывали белые стены казачьих куреней.

Дед будущего генерала, майор Василий Максимович Каледин, был соратником атамана М. И. Платова и героем Наполеоновских войн. Во время Заграничного похода он потерял ногу и в 1815 году вернулся домой, где воспитал пятерых детей. Его сын, Максим Васильевич, продолжил военную династию: дослужился до чина войскового старшины и отличился при обороне Севастополя. В его семье, помимо среднего сына Алексея, будущего атамана, росли еще двое сыновей и две дочери.

Донские казаки, в отличие от большинства жителей Российской империи, никогда не знали крепостного права. Их дворянство кардинально отличалось от столичного и вырастало исключительно из воинской доблести. Официальным днем рождения этого сословия стало 22 сентября 1798 года, когда император Павел I подписал Высочайший указ на имя Военной коллегии: «Взирая всегда с удовольствием на ревность и службу войска Донскаго в знак признательности и благоволения Нашего к оному для уравнения чиновников в войске оном служащих повелеваем признавать их чинами по следующей табели, сохраняя им по службе прежние их название в войске Донском…»

Свое дворянство офицер Максим Каледин получил за боевые заслуги. Его жена Евпраксия Васильевна – казачка с Хопра. В станице у отца Алеши было два дома, а на Дону – водяная мельница. Уже в 1917 году, во время своего последнего визита на родину, А. М. Каледин вспоминал о детстве, проведенном в этих местах, делясь со своим адъютантом: «Эти места мне все хорошо знакомы. Каждый кустик, каждый камень знал я. Вот сейчас, переправившись через Дон, въедем в мою родную Усть-Хоперскую станицу. Вот здесь, под Обрывом, еще детьми мы играли, устраивали “кровопролитные” войны, нападали и защищались».

Старший брат А. М. Каледина Василий Максимович во время Первой мировой войны командовал 12-м Донским казачьим полком, был награжден Георгиевским оружием. На Гражданской войне генерал-майор Василий Каледин был управляющим Отделом внутренних дел в атаманство генерала П. Н. Краснова. Младший брат Алексея Мелентий окончил Николаевское кавалерийское училище, служил в Донской артиллерии.

После Усть-Медведицкой гимназии Алеша Каледин поступил в воронежскую Михайловскую военную гимназию (так тогда именовались кадетские корпуса). Здесь, помимо военных дисциплин, юноши получали разностороннее образование: именно там Каледин освоил безупречный французский, игру на флейте и пристрастился к чтению. Продолжая образование в Санкт-Петербурге, он вслед за старшим братом поступил во 2-е пехотное Константиновское училище, но вскоре перевёлся в Михайловское артиллерийское. Стремясь стать офицером-универсалом, Каледин успешно сочетал подготовку в двух родах войск, а кавалерийское мастерство, унаследованное от казачьих предков, было у него в крови. После выпуска из училища Каледин служил сотником в конноартиллерийской батарее № 2 Забайкальского казачьего войска в Чите. В 1886 году он сдал вступительные экзамены в Николаевскую академию Генерального штаба.

Окончив академию, штабс-капитан Каледин был направлен в Варшавский военный округ, где служил на штабных должностях. Он также командовал эскадроном в прославленном 17-м драгунском Волынском полку, чьи боевые заслуги были отмечены 17 Георгиевскими трубами с надписью: «В воздаяние отличных подвигов в минувшую кампанию 1812 г. и за усмирение Венгрии в 1849 г.». В 1895 году, получив чин подполковника, Каледин вернулся на Дон, в Новочеркасск, на должность старшего адъютанта штаба Войска Донского. Сюда он приехал с невестой, француженкой Марией Гранжан. После венчания в Новочеркасске Мария приняла православие, став Марией Петровной, всей душой полюбила Россию и стала настоящей казачкой. Страшной трагедией для Калединых оказалась гибель их единственного сына, утонувшего в двенадцатилетнем возрасте.

Воспоминания о Марии Петровне Калединой, которую Алексей Максимович ласково называл «Ма», оставила Елизавета Богаевская – вдова Митрофана Богаевского, премьера Донского правительства, расстрелянного красными в 1918 году:

«Познакомилась я с ней с того момента, как был избран Атаман [А. М. Каледин]. Несмотря на большую разницу в возрасте, хорошо было с ней, приятно. Чуткая, добрая, деликатная, доступная. Иногда попадали к ней на прием казаки, так выходя, говорили: “Вот это настоящая атаманша”. О прошлом ее мы не говорили: было тяжелое настоящее и жуткое будущее. Встречаясь каждый день, говорили о текущих событиях и о том, что надо сделать. О ее прошлом знала только, что она вторым браком за А.М.К. Остальные все сведения я получала из 3-х рук, но это меня очень мало интересовало. Алек. Макс. ее, видно, очень любил и она его. Пережила атамана только на один год. Похоронена в одной могиле с мужем. Теперь, конечно, уже никаких следов могилы, как и других, не найти: нет больше кладбища; есть футбольное поле и топчут его и скачут и прыгают по костям бедных наших покойников».

С апреля 1900 года Алексей Максимович служил в 64-й пехотной резервной бригаде и 23-м драгунском Вознесенском полку. В 1903 году, уже в чине полковника, он вернулся на Дон, чтобы возглавить Новочеркасское казачье юнкерское училище. За три года его руководства училище стало одним из лучших учебных заведений: увеличились бюджет и набор юнкеров, было получено знамя и введена форма Войска Донского с шифром «Н.У.». 26 августа 1906 года Каледин становится помощником начальника штаба Войска Донского, а в апреле 1907 года его производят в генералы «За отличие». А в 1912 году А. М. Каледина назначают командиром 12-й кавалерийской дивизии, в составе которой находился легендарный 12-й Ахтырский гусарский полк, известный по подвигам героя партизана и поэта Дениса Давыдова в 1812 году.

Во время Первой мировой войны, известной в России тогда как Великая война, воинский талант и личная храбрость генерала А. М. Каледина раскрылись в полной мере. Генерал А. И. Деникин отмечал, что Каледин не посылал, а водил войска в бой. С первых дней войны он оказался в эпицентре сражений. Возглавляемая им дивизия наступала в направлении Карпатских гор и самоотверженно держала контратаки врага. Испытанием на прочность стал бой у деревни Руда 17 августа 1914 года, где целый день пришлось отбивать атаки превосходно обученной венгерской пехоты. В переломный момент А. М. Каледин заявил солдатам, что не отступит и готов умереть вместе со всеми. Генерал привычно стоял в полный рост под огнем и ему поверили, выдержали. За это сражение Алексей Максимович получил орден Святого Георгия 4-й степени.

При взятии Львова на Каледина легла сложнейшая задача – провести конницу через горные перевалы под шквальным огнем, на местности, совершенно непригодной для развертывания кавалерийской лавы. Дивизия несла тяжёлые потери, но командующий, постоянно находившийся в самом эпицентре боя, своим примером мужества вдохновлял подчинённых. Благодаря его лидерству задача была выполнена, и дивизия нанесла неприятелю сокрушительный удар. За успех в Львовской операции Алексей Максимович был удостоен Георгиевского оружия, хотя из-за своего принципиального характера часто оставался без наград. Он никогда не боялся спорить с начальством, если видел в приказе неоправданный риск для солдат. Генерал А. И. Деникин вспоминал, что в октябре 1914 года А. М. Каледин прервал наступление своей дивизии, дабы помочь соседним частям, находившимся под угрозой прорыва противника. Он нарушил приказ командовавшего их 8-й армией генерала Брусилова, но спас людей от бессмысленной гибели.

В середине февраля 1915 года генерал-лейтенант Каледин был тяжело ранен в ногу и провел в госпитале несколько месяцев. В июне его назначили командиром 41-го армейского корпуса, затем он принял 12-й корпус. За успешное сражение под Калушем Каледина удостоили ордена Святого Георгия 3-й степени. В марте 1916 года он после Брусилова стал командующим 8-й армии. Занимая этот пост, Каледин сыграл ключевую роль в легендарном прорыве, вошедшем в историю как Брусиловский – по фамилии командующего фронтом генерала А. А. Брусилова.

8-я армия под командованием Каледина стремительным ударом на Луцк сметала любое сопротивление противника, захватывая огромные трофеи. Уже в первый день наступления было взято в плен более десяти тысяч солдат и офицеров. За три месяца операции русские войска продвинулись вглубь вражеской территории на 120 километров, причем на счету армии Каледина было более семидесяти из них, пройденных всего за девять дней. В результате были освобождены Волынь, Буковина и часть Галиции.

В этом сражении генерал А. М. Каледин, плечом к плечу стоял под огнем с двумя генералами, которым вскоре суждено было возглавить российских офицеров в создании Добровольческой армии для борьбы с красными, – А. И. Деникиным и Л. Г. Корниловым. Деникин в то время командовал прославленной 4-й стрелковой «Железной бригадой», отличившейся еще в Русско-турецкую войну. Именно ее части совершили знаменитый переход через Балканы и героически сражались на Шипке. Стрелки молниеносным броском выручили истекавший кровью гарнизон, удержали перевал и не уступили врагу ни пяди земли. За эти подвиги бригада получила почетное наименование «Железной», которое впоследствии было официально закреплено за ней в Высочайшем рескрипте.

Часть Деникина получила в 8-й армии Каледина еще одно меткое прозвище – «пожарная команда». Она практически не знала позиционного затишья: едва завершался один кровопролитный бой, как главком Брусилов отводил «железных» в резерв всего на два-три дня для отдыха – и вновь бросал их в самое пекло. Потери были столь велики, а использование столь интенсивным, что за время войны бригада побывала в составе четырнадцати различных корпусов.

В Галицийской битве, наступая от Львова, Брусилов усилил 12-ю кавалерийскую дивизию генерала Каледина 14-м полком из доблестной «Железной бригады» Станкевича, который штурмом взял форты города-крепости Миколаева. Тем временем Деникин стремительными маршами вел свою бригаду вдоль Днестра. С 6 по 12 сентября их части сошлись с войсками генерала Конрада в Гродекском сражении, где главная тяжесть боя легла на растянутый фронт Брусилова и особенно на 24-й корпус. Именно на левом фланге корпуса, в самом центре позиций, насмерть стояли «железные» стрелки.

Правее деникинцев сражалась измотанная 48-я пехотная дивизия, которую недавно принял генерал Корнилов. Правый фланг корпуса Каледина оказался опасно выдвинут, чем немедленно воспользовались австрийцы. Их яростная атака врезалась в русские ряды. Деникин видел, как вражеская лава захлестывает правый фланг корпуса. Секунда – и фронт дрогнет…

Видел это и Корнилов, но в его распоряжении был лишь последний измотанный батальон да несколько разрозненных рот. Он только вступил в командование, и бойцы еще не знали, на что способен этот словно изваянный из камня генерал… И тогда под шквальным огнем он выскочил вперед и скомандовал последнему батальону: «В атаку!» Генерал первым шагнул навстречу вихрю свинца, увлекая за собой рванувшиеся цепи. Эта отчаянная контратака, в которой батальон, неся потери, неудержимо шел вперед, отбросила австрийцев.

Удар австрийцев с юга на Миколаев поставил под угрозу всю 8-ю армию. Генерал Каледин бросил вперед своих конников. Казаки неслись на врага, круша его в сабельных атаках. Если их отбрасывал пулеметный огонь, в бой стеной поднимались стрелки из «Железной бригады». Едва пехота держала удар, калединские эскадроны вновь неслись в кровавую мясорубку…

Однако за эти сражения генерал Каледин не был удостоен следующей по старшинству награды – ордена Святого Георгия 2-й степени, хотя и получил повышение в чине до генерала от кавалерии. Причиной тому, вероятно, была личная неприязнь Брусилова, которая также объясняет, почему Каледин с тех пор не фигурировал в наградных списках вплоть до своего фактического отстранения от командования в 1917 году при Временном правительстве.

О своих непростых взаимоотношениях с генералом Брусиловым и другим начальством А. М. Каледин откровенно рассказывает в письмах к супруге с фронта, которые вошли в эту книгу.

16 июня 1916 года

В эти недели непрерывных боев я очень изнервничался; пришлось очень много пережить. В период перелома, т. е. после 1 июня начались к тому же постоянные недоразумения с Бр[усиловым]. и Штабом. Меня изводили мелочные и совершенно неправильные замечания по поводу действий Армии, на которые я ответил самым энергичным образом. Затем взгляд мой на дальнейшее развитие наших действий расходится с Бр. и Клемб. [Прим. В. Ч.-Г. – Генерал В. Н. Клембовский (1860–1921) с 13 декабря 1915 года был начальником штаба Юго-Западного фронта, занимал этот пост во время «Брусиловского (Луцкого) прорыва».], по-видимому, способствует развитию атмосферы недовольства и взаимного недоверия, создавшейся между Бр. и мной. Я дошел до того, что несколько дней тому назад едва не подал просьбу об отставке. Моя прямота и резкое отстаивание своих убеждений, по-видимому, не нравятся. Кажется, воображают, что, мол, я зазнался, тогда как у меня ничего нет кроме сознания правоты моих взглядов и необходимости применения их для пользы Армии и всего дела. По-видимому, считают меня недостаточно почтительным и послушным. У меня глубокое равнодушие к моей личной судьбе и моей карьере; я об этом совершенно не забочусь. Мне только дорога моя честь и ответственность перед Родиной.

26 июня 1916 года

Тебе, бедной, только трудно разбираться, что именно касается моей армии, т. к. меня умышленно замалчивают в бюллетенях, подаваемых Ставкой для печати; даже стараются не называть армии, а перечисляют части и пункты так, что можно для неосведомленного читателя понять их отношение к другим армиям. Я никак не могу объяснить себе причину этого, ибо совершенно «в дамки» не лезу и ничего другого не хочу, кроме честно выполнить свой долг перед Родиной… Удивительно странная и непонятная для меня вещь. По-видимому, в сферах сложился взгляд, что я делаю какую-то особую блестящую карьеру, и меня следует придержать. Я положительно, по сравнению со своими сверстниками, не могу этого сказать, ибо масса моих товарищей давно командует корпусами, а командующие армиями есть даже моложе меня (Гурко). Поэтому в моей карьере ничего особенного нет. – Думаю, что когда у меня начнутся неудачи (а кто от них гарантирован?), тогда начнут вовсю пропечатывать «в войсках Ген. Каледина». Ну, да Бог с ними.

28 августа 1916 года

…Твое письмо содержало газетную выдержку о награде Клемб. Редакция ее меня сильнейшим образом возмутила, ибо представляет беззастенчиво и непомерно раздутое представление Бр., чтобы наградить Клемб. Георгиевским оружием. Возмутительно то, что в отношении значения посещения моей армии (это о ней идет речь) Клембовским, – это, безусловно, ложно, ибо его фазаний налет не имел и не мог иметь никаких последствий в смысле успеха всей армии. В свое время, когда я это прочел в приказе (до получения твоего письма), меня это сильно взволновало и взбесило; но ведь описание «подвига» Клемб. взято было из реляции Бр., и тут сделать уже ничего нельзя, кроме разве грандиозного скандала. Дело в том, что в результате посещения моей армии (Клемб. пробыл два неполных дня) в свое время появился приказ Бр. по фронту, как результат, конечно, доклада Клемб., расписавшего свои подвиги. Этим приказом был задет один из Нач. Штабов корпусов, подавший офиц. рапорт с указанием на неправильности и с просьбой довести до сведения Нач. Штаба Верхов. Главнок. Я этот рапорт представил Бр., указав, что факты рапорта я подтверждаю. Бр. это дело замял и дальше его не пустил. – Тем не менее, этот урок ни к чему не послужил, и Бр. не постеснялся в представление Кл. включить фразы совершенно неуместные и по существу неправильные. Ну, да все равно.

Тактика 8-й армии под командованием генерала Каледина стала предметом изучения в советских военных училищах и академиях, однако его имя, как и в годы Первой мировой, старательно замалчивалось. Советские историки также обошли вниманием и других выдающихся участников того наступления, вроде будущих колчаковских генералов Ханжина и Сахарова. Сама операция, известная в Российской империи как Луцкий прорыв, в СССР была переименована в Брусиловскую. Причина этого заключалась в том, что, в отличие от других полководцев, Брусилов оказался единственным, кто впоследствии перешел на службу в Красную армию.

К Февральской революции генерал А. М. Каледин отнесся отрицательно. Давно антимонархически настроенный генерал А. А. Брусилов, характеризуя Каледина этого времени, отметил, что он «потерял сердце и не понимает духа времени». Каледин отказался выполнять распоряжения Временного правительства о демократизации в войсках и был отстранён от командования своей 8-й армией, не получив нового назначения.

Весной 1917 года Алексей Максимович Каледин уехал на Дон и, уступив настойчивым просьбам казачьей общественности, согласился баллотироваться на выборах войскового атамана. 18 июня 1917 года Большой войсковой круг Донского казачьего войска избрал его войсковым атаманом: за его кандидатуру проголосовало более 600 из 700 делегатов. Согласно древней традиции, ему была вручена грамота, гласившая: «По праву древней обыкновенности… избрали мы тебя нашим войсковым Атаманом». Это событие стало историческим – Каледин стал первым за двести лет выборным атаманом, тогда как до этого они назначались правительством в столице.

Высокую должность Каледин принял с тяжелым сердцем: «Я пришел на Дон с чистым именем воина, а уйду, быть может, с проклятиями». Причины его нежелания возглавлять войско были очевидны: Россия погружалась в хаос, а единства не было даже среди казаков. Большинство в круге причисляло себя к кадетам (конституционным демократам), часть поддерживала эсеров (социалистов-революционеров). Власть атамана при Временном правительстве стала во многом номинальной, урезанной новыми «демократическими» нормами. Заседания правительства всё чаще сводились к пустым спорам и отстаиванию партийных интересов, а пробивать свои решения Каледину удавалось лишь благодаря огромному личному авторитету.

Революция спровоцировала сепаратистские настроения среди казачества, опасавшегося всеобщего уравнительного передела земель. В Российской империи казаки обладали значительными привилегиями в земельном вопросе. Министр земледелия во Временном правительстве эсер В. М. Чернов на Крестьянском съезде прямо заявил, что казаки обладают слишком большими земельными наделами и им придется поделиться. Для генерала Каледина пост атамана стал средством достижения главной, хотя и неафишируемой цели – восстановления национальной русской государственности. «Вторая шашка» империи, Каледин оставался таким же убежденным монархистом, как и ее «первая шашка» граф Келлер.

Генерал-майор Н. В. Шинкаренко (1889, Кубанская область – 1968, Сан-Себастьян, Испания), выпускавший в эмиграции свои труды под псевдонимом Николай Белогорский, так характеризует сущность атаманской миссии «первого среди равных» Каледина на Тихом Дону:

«Каледин являлся носителем верховной государственной власти, правда, только на небольшом Дону, но государственная идея, которую он воплощал, была того же порядка, что и идеи самых больших государств в мире, ибо она была родственна умученной государственности русской империи. Так закрутились узлы судеб, так переплелись и спутались понятия, что Дон оказался островком, на котором собрались последние остатки России, а в кустарных теориях о казачьем государстве теплились все по тому времени надежды на сохранение Государства Российского. Поэтому и сущность власти Каледина глубочайшим образом разнилась от той антирусской сути, которая жила в претензиях всех этих новообразований, что всплыли и лопнули как пузыри в болотной мути нашего развала. Дон же в то время заменял Россию. И потому на атаманском перначе Каледина догорали последние вечерние лучи той святости, которая сияла на императорском скипетре».

Неулыбчивого А. М. Каледина казаки даже прозвали «атаман-печаль». Но за этим внешне сдержанным генералом, в застегнутом на все пуговицы до подбородка мундире, скрывалась иная натура. Как вспоминал А. И. Деникин: «Около Мокржан 12 кав. дивизия встретила части Павлова, отходившие на Селец. Казаки везли на седлах значительное количество всякой добычи. Трое из них надели на плечи в виде бурок зеленые портьеры с розовыми попугаями. Каледин, всегда хмурый, не удержался от добродушной улыбки, сказав: «Ну и сукины сыны».

На московском Государственном совещании 13 августа 1917 года Донской атаман генерал Каледин изложил конкретную программу мер, необходимых, по его мнению, для спасения Отечества:

1. Армия вне политики, запрещение всех митингов и собраний.

2. Все Советы и комитеты должны быть упразднены как в армии, так и в тылу, кроме самых низовых, но и их права должны ограничиваться хозяйственной деятельностью.

3. «Декларация прав солдата» пересматривается и дополняется «Декларацией обязанностей солдата».

4. Дисциплина поднимается самыми решительными мерами.

5. Все меры, принимаемые на фронте, распространяются и на тыл.

6. Дисциплинарные права начальствующих лиц восстанавливаются.

По сути, А. М. Каледин озвучил программу действий, которая могла бы спасти Россию от грядущего Октябрьского переворота и Гражданской войны с миллионами смертей. Его тезисы во многом перекликались с идеями генерала Л. Г. Корнилова, который в августе поднял мятеж против правительства А. Ф. Керенского. После ареста Корнилова Каледина заподозрили в соучастии, и 1 сентября военный министр А. И. Верховский отдал приказ о его аресте. Однако Войсковое правительство отказалось это выполнить. Ситуацию разрешила делегация Донского казачьего круга, посетившая Керенского: казаки выразили недоверие правительству и потребовали восстановить Каледина в правах командующего их войском. В результате Керенский был вынужден признать решение об аресте «печальным недоразумением», а Чрезвычайная следственная комиссия официально вынесла постановление о непричастности генерала к корниловскому мятежу.

Казаки юга России все больше выходили из-под контроля центра, занимая откровенно оппозиционную позицию по отношению к слабеющему Петрограду. В октябре 1917 года Кубанская Рада провозгласила создание собственной республики в составе России на правах автономии. Переговоры с Донским войском завершились созданием Юго-Восточного Союза из Донского, Кубанского, Терского, Астраханского казачеств, калмыков и горцев Северного Кавказа. Рассматривалась возможность присоединения Уральского войска и закавказских территорий. В отношениях с Временным правительством казачество перешло на язык ультиматумов.

Обстановка была крайне противоречивой. В главных городах преобладало «пришлое» население, которое в корне отличалось от коренных жителей Дона как по своему социальному составу, особенностям быта, так и по политическим настроениям. Особенно в Ростове-на-Дону и Таганроге господствовали социалистические партии, с недоверием относившиеся к казачьей власти. Рабочее население Таганрогского округа поддерживало большевиков. В его северной части находились угольные копи и шахты южного выступа Донбасса. Ростов стал центром протеста иногородних против «казачьего засилья». Местные большевистские руководители могли рассчитывать на поддержку солдат из запасного полка, размещённого в городе.

После Октябрьского переворота 1917 года атаман Каледин выступил с обращением, в котором заявил, что считает захват власти большевиками преступным, и объявил, что до восстановления законной власти Временного правительства вся полнота власти в Донской области переходит к Донскому правительству. Полагая, что Временное правительство еще может быть восстановлено, Каледин стремился установить связь с его членами для организации борьбы с большевиками. Его верность принципам законности была столь высока, что он долгое время отказывался использовать на нужды Дона денежные запасы областного казначейства. 26 октября, когда Совет попытался взять власть в Ростове-на-Дону, Каледин из Новочеркасска ввел военное положение в углепромышленном районе области. Он разместил в ее 45 населенных пунктах войска, установил контакты с казачьим руководством Оренбурга, Кубани, Астрахани, Терека. 27 октября военное положение было распространено на всю территорию Области Войска Донского, а в Новочеркасск были приглашены члены Временного правительства и Временного Совета Российской республики («Предпарламента») для организации единого антибольшевистского фронта. 31 октября калединцы арестовали делегатов Дона, возвращавшихся со II Съезда Советов.

Ситуация стремительно осложнялась. Петроградское правительство большевиков развернуло активную деятельность по установлению контроля над казачьими регионами. Под боком у Каледина образовалась «Донецкая социалистическая республика». Союзный ей Черноморский флот начал направлять в Новочеркасск ультиматумы и готовить корабли к десантной операции. Повсеместно шло формирование красных карательных отрядов. Несмотря на это, Донское правительство поначалу сохраняло уверенность. У него в войске под ружьем находилось 62 полка, 72 отдельные сотни, десятки артиллерийских батарей. С учётом традиционно высокого уровня боевой подготовки казачества у руководства Войска были все основания полагать, что оно сможет дать отпор внешней угрозе.

Главная проблема заключалась во внутреннем разладе самого донского казачества. Область, как и вся Россия, начала тонуть в хаосе. Блок социалистов-революционеров и меньшевиков в прессе, в рабочих организациях и на крестьянских съездах подвергал Донское правительство резкой критике, выносил одну за другой резолюции о недоверии властям. Демократически настроенная общественность протестовала против военного положения на Дону, против разоружения и высылки разложившихся армейских запасных полков из области, против ареста большевистских активистов. Демократы различных мастей предлагали принять стратегию «примирения с большевиками». Правительство в свою очередь тратило время и силы на достижение согласия между партиями, группами, организациями. Учредили одновременный съезд казаков и крестьян. Создали «паритетный» кабинет из 7 представителей казачества и 7 «иногородних». Однако это лишь усилило противоречия в области. А местное крестьянство, не удовлетворенное уже предоставленными правами – участием в станичном управлении, широким приёмом в казаки и получением трех миллионов десятин помещичьей земли, – требовало передела всего земельного фонда области.

Ситуация усугублялась и тем, что с фронта начали возвращаться казачьи полки. Казаки-фронтовики, в отличие от обычных солдат, двигались домой организованно, целыми воинскими частями, со своими конями и вооружением. Помогало, что многие части состояли из жителей одной станицы. Вместе казакам было легче идти на Дон, проще захватывать себе на продвижение эшелоны, пробиваться через отряды большевистской ориентации или украинских националистов. Так что в свою область донцы дружно прибывали хорошо вооруженными, часто даже с артиллерией. Но как только они оказывались дома, порядок рушился. Истосковавшиеся по мирной жизни фронтовики чурались новой войны. Они враждебно относились к любой силе, которая призывала их опять в бои, в том числе к своему правительству. Часть казаков-фронтовиков сочувственно относилась к идеям большевиков, другим понравилась анархия, и они стали противниками любой власти. По станицам, хуторам казаки раскололись на пожилых хранителей заветов предков и на фронтовиков, что отвергали традиционный уклад, незыблемый доселе авторитет станичных стариков. В итоге верх одержали фронтовики – самая многочисленная, молодая и энергичная часть казачества. В этих сварах Дон оказался слабым перед надвинувшейся на него большевистской силой.

2 ноября 1917 года в Новочеркасск из Петрограда прибыл генерал М. В. Алексеев – бывший начальник штаба Верховного главнокомандующего в Великой войне императора Николая II, Верховный главнокомандующий Русской армии с апреля 1917 года. Он обратился за помощью к атаману Каледину в создании добровольческих формирований для борьбы с большевиками. Каледин, однако, отказал ему в просьбе «дать приют русскому офицерству», сославшись на то, что казаки-фронтовики устали от войны и ненавидят «старый режим». Каледин попросил Алексеева «не задерживаться в Новочеркасске более недели» и перенести его дела с добровольцами за пределы Донской области. Тем не менее генерал Алексеев, воочию наблюдавший большевистский переворот в Петрограде, где он еще в октябре заложил начало своей «Алексеевской организации», немедленно приступил к практическим шагам. Он опубликовал воззвание к офицерам, призывая их «спасти Родину». По свидетельству М. В. Алексеева о тогдашней донской обстановке, «идеи большевизма нашли приверженцев среди широкой массы казаков», которые были «глубоко убеждены, что большевизм направлен только против богатых классов – буржуазии и интеллигенции».

Первые декреты Советской власти оказали значительное влияние на казачество, склонив его основную массу к компромиссу с большевиками. Среди рядовых казаков широко распространилась идея «нейтралитета» по отношению к новой власти. Большевики умело использовали социальные противоречия, агитируя беднейшие слои казачества – так называемое «трудовое казачество» – против зажиточной верхушки, и представляя Войсковое правительство как собрание «классовых врагов».

Генерал А. И. Деникин, прибывший в Новочеркасск 22 ноября, немедленно направился к Алексею Максимовичу. Атаман, обрадованный визитом старого боевого соратника, с которым ему доводилось вести беседы и под свист пуль, сердечно его принял. Деникин, в свою очередь, поинтересовался, не создаст ли его приезд, а также предстоящее прибытие генерала Корнилова дополнительных осложнений в довольно напряжённых отношениях атамана с местными революционными комитетами. Каледин хмуро ответил:

– На Дону приют вам обеспечен… Но, по правде сказать, лучше было бы вам, пока не разъяснится обстановка, переждать где-нибудь на Кавказе или в кубанских станицах.

Деникин смотрел на него и не узнавал. Каледин, с аккуратной короткой прической, крутобровый, со смоляными пышными усами, всегда выглядел боевым. Теперь перед ним был человек, «как будто бы придавленный неизбежным горем».

26 ноября 1917 года Совнарком РСФСР выступил с обращением ко всему населению «О борьбе с контрреволюционным восстанием Каледина, Корнилова, Дутова, поддерживаемым Центральной Радой». 6 декабря СНК РСФСР образовал Южный революционный фронт по борьбе с контрреволюцией. Главнокомандующим войсками был назначен В. А. Антонов-Овсеенко. Каледин отдавал себе отчет, что не располагает достаточными силами для прямого противостояния большевикам. Именно этим объясняется его осторожная, уклончивая позиция в переговорах с Алексеевым и Деникиным, которым он долгое время избегал оказывать открытую поддержку. Только после того, как в ноябре власть в Ростове-на-Дону и Таганроге захватили большевики и почти все казачьи части объявили «нейтралитет», атаману пришлось призвать на помощь алексеевцев.

Каледину, по его словам, «было страшно пролить первую кровь», однако он решился на вооружённую борьбу с земляками на Божьем Присуде – так донские казаки называют свой край. Из «Алексеевской организации» срочно сформировали отряд офицеров и юнкеров почти в 500 штыков, к ним присоединилась донская молодежь – гимназисты, кадеты, подошло несколько казачьих частей. Атаман Каледин возглавил освобождение города. Шесть дней в середине декабря шли ожесточенные бои между калединцами и красногвардейцами.

В первый день наступления на Ростов боевой порядок атакующих сложился следующим образом: в центре наступали офицеры генерала Алексеева, на правом фланге – юнкера, слева – казаки-добровольцы генерала Попова. Во главе цепи шел сам войсковой атаман Каледин. Большевики встретили их шквалом пулеметного огня, а красные тральщики с Дона вели обстрел шрапнелью. Несмотря на это, атакой в полный рост белые части смяли оборону противника и ворвались в город, где основные бои развернулись в районе сквера Островского (нынешнее название).

За дни ожесточённых боев только железнодорожный вокзал пять раз переходил из рук в руки. Победа была так описана очевидцами:

«После вступления казаков в город автомобиль Каледина медленно проезжал по Большой Садовой. Улица была запружена ликующим народом. Автомобиль с трудом продвигался вперед.

Атаман, словно не обращая никакого внимания на то, что делалось кругом, сидел не двигаясь, погрузившись в молчаливую думу. Толпа задержала автомобиль. Атаману устроили овацию. Аплодисменты, крики “ура”, цветы. Каледин сделал властный жест рукой, толпа замолчала.

– Мне не нужно устраивать оваций, – сказал атаман, напрягая голос, так чтобы все его слышали. – Я не герой, и мой приход не праздник. Не счастливым победителем я въезжаю в ваш город. Была пролита кровь и радоваться нечему. Мне тяжело. Я исполняю свой гражданский долг».

Помимо изгнания красных из Ростова-на-Дону, калединцами были очищены Таганрог и большая часть Донбасса. Их отряд есаула Чернецова без потерь взял Александровск-Грушевск. Ростовское сражение стало первым для Добровольческой армии, части которой еще под названием «Алексеевсквая офицерская организация» стали костяком сил атамана Каледина при освобождении Донского края от красных. При этом после боя большинство пленных пришлось распустить по домам – содержать их было негде, да и численность сдавшихся превышала число победителей.

В начале декабря на Дон прибыл генерал Л. Г. Корнилов и подключился к работе по формированию Добровольческой армии, начатой генералом Алексеевым. Приказом атамана Каледина № 1058 было разрешено формирование на территории Донской области добровольческих отрядов. 25 декабря 1917 года (7 января 1918 года) созданные на базе «Алексеевской организации» вооруженные формирования – отдельные роты и батальоны – получили общее официальное наименование «Добровольческая армия». Корнилов сосредоточил в своих руках военную власть, за Алексеевым остались политическое руководство и финансы. В их воззвании указывалось, что Добровольческая армия создается для противостояния «немецко-большевистскому нашествию». По должностям Верховным руководителем армии стал генерал от инфантерии М. В. Алексеев, главнокомандующим – генерал от инфантерии Л. Г. Корнилов, начальником штаба – генерал-лейтенант А. С. Лукомский, начальником 1-й дивизии – генерал-лейтенант А. И. Деникин, начальником его штаба – генерал-лейтенант С. Л. Марков. В Сибирь для объединения антибольшевистских организаций был направлен генерал Флуг. На Кубань, где сложился добровольческий отряд капитана Покровского, поехал для связи генерал Эрдели. Личный состав той Добровольческой армии на Дону был приблизительно в две тысячи бойцов.

«Нейтралитет» казаков помешал Алексееву и Корнилову сформировать на Дону многочисленную армию из добровольцев. Их войско воспринималась станичниками как не вполне демократический институт, посягавший на казачьи вольности, и как инструмент большой российской политики, до которой им не было дела. Казачество, наблюдая за серьезными военными приготовлениями Советской власти в южном направлении, полагало, что они направлены лишь против «непрошеных пришельцев» – добровольцев. Этому взгляду не чуждо было и само Донское правительство, надеявшееся согласием с местными революционными учреждениями и лояльностью к советской власти примирить ее с Доном, спасти область от нашествия большевиков.

Однако правительство Советской России рассматривало Донское правительство атамана Каледина и Украинскую Центральную раду как основные оплоты контрреволюционных сил. В начале декабря 1917 года во главе южной группы красных войск Антонов-Овсеенко прибыл в Харьков и возглавил оттуда борьбу против Дона. Ближайшая задача большевиков состояла в том, чтобы отрезать Украину от Дона и окружить область с нескольких сторон. Первоначально общая численность их сил, направленных на Украину и Дон, составляла не более 6–7 тысяч штыков и сабель при 30–40 орудиях и несколько десятков пулеметов – в основном это были сохранившие боеспособность части старой армии, выделенные с фронта и из тыловых запасных полков. По мере продвижения они увеличивались за счет местных отрядов Красной гвардии Донбасса и присоединения здешних большевистски настроенных гарнизонов.

В Новочеркасск стекались генералы, до того скрывавшиеся на Кубани и Кавказе. Город стал центром притяжения для бывших членов кадетской партии, представителей торгово-промышленных и либеральных кругов: здесь были Милюков, Струве, князь Трубецкой, Родзянко, Гучков, Шульгин, Львов, Савинков. Однако эта публика встречала отнюдь не всеобщее одобрение. Так, А. И. Гучкову, принимавшему отречение императора Николая II, один из офицеров публично отвесил пощечину. А ворота дома, где остановился бывший председатель Государственной думы Родзянко, измазали дегтем – позорной меткой, которую традиционно ставили на домах женщин легкого поведения. Среди офицерства открыто высказывались:

– Провалили все, а теперь драпанули под защиту добровольцев и донцов.

Крайне таинственно мелькнул здесь и Александр Керенский, которого Каледин лично не принял. Внутренние противоречия усугублялись их напряженными отношениями. На совещании старших генералов и столичных общественных деятелей эта проблема особенно заострилась. Корнилов потребовал полной власти над Добровольческой армией и заявил, что в случае невозможности этого переберется в Сибирь. Алексеев, своими руками создававший армию, тоже хотел прямо участвовать в деле. Прибывшие из центра оставшиеся представители умеренных и либерально-демократических партий потребовали, чтобы Корнилов остался на Дону, справедливо полагая, что только к нему потянутся многие военные. Московские финансовые круги выдвинули еще более жесткое условие: материальная поддержка будет оказана лишь реально существующей военной организации при условии, что вожди Белого движения будут работать вместе и разделят между собой обязанности. Эту позицию поддержали и представители Антанты. Париж и Лондон пообещали 100 млн рублей, хотя начали оказывать кое-какую помощь только через год.

Всем было очевидно: если уйдет Корнилов, армия развалится, а коли покинет своё детище Алексеев, добровольцы расколются. Для успеха дела требовались именно эти двое. Собравшиеся взволнованно убеждали их пойти на компромисс, пожертвовать личными амбициями ради высших государственных интересов. Неизвестно, чем бы закончились эти споры, если бы не вмешался уравновешенный генерал Деникин. Он предложил компромиссное решение, ставшее золотой серединой: военная власть полностью переходила к Корнилову, гражданское управление и внешние сношения – к Алексееву, а все вопросы, связанные с Донской областью, оставались в ведении Каледина.

Так родился триумвират первого антибольшевистского правительства в лице Корнилова, Алексеева и Каледина. При нем был создан Гражданский совет, куда вошли М. Федоров, Г. Трубецкой, П. Струве, П. Милюков и Б. Савинков. Наиболее одиозной фигурой в этом составе оказался бывший сподвижник Керенского Борис Савинков. Его присутствие вызывало такое неприятие среди офицерства, что, по позднейшим словам одного из них, «на Савинкова была устроена правильная охота с целью его убить». Знаменитого террориста самого едва не «заохотили», и вскоре он был вынужден тайно покинуть Дон. Впоследствии он нелегально появится в Москве, чтобы в одиночку продолжить борьбу с большевиками. В состав правительства также были введены генералы Лукомский, Романовский и Деникин. Однако последний отказался в нем участвовать из-за пребывания там Савинкова.

«Триумвират» совместно с Донским гражданским советом выработал политическую декларацию, в основу которой легла «быховская программа» – документ, разработанный корниловскими генералами, противниками Керенского, во время их заключения в тюрьме Быхова. Согласно этой декларации, «хозяином земли Русской» должно было стать Учредительное собрание, призванное «окончательно сконструировать государственный строй». Речь шла о новом Собрании, которое предполагалось созвать после свержения власти большевиков, а не о том составе, что был разогнан в январе 1918 года. «Непредрешенческая» декларация не провозгласила лозунга монархической реставрации, но и не объявила о намерении учредить республику. Создавшие ее белые генералы сознательно откладывали окончательное решение о будущем государственном устройстве, следуя наполеоновскому принципу: главное ввязаться в бой, а там видно будет. «Триумвират» встал во главе Донского гражданского совета для руководства Белым движением на всей территории бывшей Российской империи в роли всероссийского правительства. С ним вступили в контакт страны Антанты, прислав в Новочеркасск своих официальных представителей.

Главные силы атамана Каледина группировались на Воронежском направлении. Их тыл обеспечивала из Новочеркасска и Ростова Добровольческая армия. Мелкие партизанские отряды донских добровольцев и несколько регулярных казачьих частей занимали Горлово-Макеевский район Донбасса, откуда они ранее вытеснили отряды Красной гвардии. Внутреннее состояние калединских частей, однако, исключало возможность широких активных действий.

К концу 1917 года Антонов-Овсеенко занял Донецкий бассейн. Отсюда он намеревался, действуя колоннами Сиверса и Саблина, уничтожить основные силы Каледина на Воронежском направлении. Но дальнейшее продвижение красных войск замедлилось как из-за сопротивления противника, так и в силу своеобразия начального периода Гражданской войны: боевые стычки сменялись переговорами и самовольными перемириями, которые заключали части обеих сторон друг с другом. В этих условиях активно действовала только колонна Р. Ф. Сиверса, но и она сильно уклонилась от намеченного направления, причём в ее частях, выделенных из старой армии, началось разложение. Калединцы воспрянули, собрали свои небольшие боеспособные резервы, короткими ударами осадили назад обе колонны Антонова-Овсеенко. Главная беда заключалась в том, что основная масса казачьих сил не проявляла готовности к борьбе, будучи дезориентированной активной большевистской агитацией. Чуть ли не единственной ударной военной силой Каледина оставался партизанский отряд, состоявший преимущественно из учащейся молодежи, сформированный есаулом (вскоре полковником) В. М. Чернецовым.

10 января 1918 года в станице Каменской был созван Съезд фронтового казачества, провозгласил себя верховной властью в Донской области, объявил о низложении атамана Каледина и избрал казачий Военно-революционный комитет (ВРК) во главе с подхорунжим Ф. Г. Подтелковым и 24-летним прапорщиком М. В. Кривошлыковым. Съезд также признал единственной законной властью в стране Совнарком во главе с Лениным. Прибыли представители Донского областного Военно-революционного комитета, созданного еще в октябре, а также такие деятели, как А. Френкель и С. Сырцов от Московского совета рабочих депутатов, А. Мандельштам и М. Янышев от ВЦИК. Им удалось склонить на свою сторону фронтовое казачество, что и привело к созданию казачьего Военно-революционного комитета. Новый ревком отражал преимущественно настроения середняцкого казачества; он не наладил взаимодействия с иногородними и рабочими, которые могли бы стать его реальной опорой, и даже отрицательно отнесся к их военной организации. Донские же части настолько разложились, что не желали драться ни на той, ни на другой стороне. Поэтому Каледину в середине января 1918 года опять удалось достигнуть со своими отрядами местного успеха, вытеснив силы Донревкома за пределы Донской области.

Небоеспособные донские части были заменены на белом фронте Добровольческой армией. Калединцы сумели затормозить наступление колонн Сиверса и Саблина. Но тут в Таганроге, в тылу белых войск, вспыхнуло восстание. Красные получили значительные подкрепления с Украины и из центральных губерний. 21 января ударная колонна Сиверса перешла в решительное наступление и установила связь с восставшими рабочими в Таганроге. Положение белых ухудшалось с каждым днем: казачьи эшелоны, пытавшиеся прорваться на Дон с бывшего фронта, разоружались большевиками в пути. С Кавказа грозила еще одна опасность: образовавшийся в Царицыне штаб красной Юго-восточной армии сосредоточивал в районе станицы Тихорецкой 39-ю пехотную дивизию старой армии, чтобы перерезать сообщение Дона с Кубанью, захватив Батайск.

На Дону установилось двоевластие, все чаще выливавшееся в вооруженные стычки на улицах Новочеркасска. Донские полки один за другим отказывались подчиняться Каледину, который, как утверждали злые языки, «ненавидит революцию до предела психической слепоты». В начавшейся Гражданской войне донцы пытались убедить себя в старой поговорке – «казачья хата с краю». При этом от генеральского триумвирата в Новочеркасске на них веяло ненавистным «царизмом».

Подтелков на переговорах между калединским правительством и казачьим Военно-революционным комитетом (ВРК) выдвинул ультиматум о сдаче власти:

– Войсковое правительство не добьется мира. Оно само разжигает гражданскую войну… Вы, атаман Каледин, обманываете казаков, говоря о независимости Дона. На самом деле вы дали убежище врагам русского народа и втягиваете в войну с Россией все казачество. Как и в 1905 году, вы хотите пролить казачью кровь за помещиков и богатеев… Смеетесь? Придет срок – плакать будете! Мы требуем передачи власти нам, представителям трудящегося народа, и удаления всех буржуев из Новочеркасска и Добровольческой армии с Дона!

Каледин, родившийся на простом донском хуторе и поднявшийся вместе с выходцами из народа – Корниловым и Алексеевым – против столичных «казаков», все еще мог смеяться над обвинениям в адрес «буржуев» и «богатеев». Но генерал не смог убедить разбушевавшегося подхорунжего (которого позже повесят образумившиеся казаки), что не может быть «независимости Дона» без войны с красной Россией. Он ждал вестей от полковника В. Чернецова.

Кумир донской молодежи Чернецов вел свой партизанский отряд на штурм большевистского гнезда в Каменской. И эти восемьсот офицеров, гимназистов, кадетов и студентов под командованием отважного полковника сумели разбить и разоружить несколько ревкомовских частей! Как только об этом донесли Каледину, он выдвинул казачьему ВРК свой ультиматум – немедленно самораспуститься.

Делегаты ВРК бросились в Каменскую, на которую уже наступал Чернецов. Под его ударами ВРК пришлось перебраться в Миллерово. Подтелков и Кривошлыков воззвали к «трудовому казачеству», но фронтовики не хотели драться ни за Каледина, ни за них. Тогда казачий ВРК признал власть ВЦИКа и Совнаркома, сплотившись с Донским областным ВРК. Это и решило судьбу Чернецова, а потом и Каледина.

В конце января войска 1-й Южной революционной армии под командованием Саблина, в авангарде которых шли казаки 10-го, 27-го и 44-го полков во главе с войсковым старшиной Голубовым – человеком, широко известным своим «разинством» и пристрастием к пьянству, – обрушились на чернецовцев. Многие из юных партизан лишь недавно научились стрелять; их отряд был разгромлен, а раненого Чернецова привели к Подтёлкову. Когда тот принялся оскорблять Каледина и дружину полковника, Чернецов ударил его по лицу. Разъярённые большевики тут же изрубили Чернецова шашками…

Генерал Деникин потом писал: «Со смертью Чернецова как-будто ушла душа от всего дела обороны Дона. Всё окончательно развалилось».

Пока Чернецов сражался за Каменскую, Корнилов перебросил свои белогвардейские части на ростовское направление, где ситуация становилась критической. Однако и в Ростове призыв вступать в Добровольческую армию не встретил массового отклика. Вновь, как и в отряде Чернецова, на призыв откликнулись лишь юнкера, гимназисты, студенты – молодежь и подростки, обречённые разделить участь чернецовцев.

Со смертью полковника Василия Михайловича Чернецова из-под ног атамана ушла последняя опора. Каледин, наверное, первым из вождей антибольшевистского движения на Дону обнаружил, что проигрывает главную битву – битвы за умы. Если другие представители белых еще надеялись достичь цели через террор и принуждение, то атаман понимал: этот путь не принесет ничего, кроме новых массовых жертв.

28 января отряды красных заняли Таганрог и начали наступление на Ростов. Генерал Корнилов известил атамана Каледина о решении отвести Добровольческую армию на Кубань, поскольку в условиях стремительного наступления красных и при полном отсутствии поддержки со стороны донского казачества дальнейшее пребывание на Дону грозило армии неминуемой гибелью.

29 января генерал Каледин собрал в Атаманском дворце войсковое правительство, прочитал корниловскую телеграмму из Ростова и сообщил, что для защиты Донской области на фронте нашлось лишь 147 казачьих штыков. Он сказал:

– Положение безнадежно. Население не только нас не поддерживает, но настроено враждебно. Сил у нас нет, сопротивление бесполезно. Я не хочу лишних жертв, лишнего кровопролития. Предлагаю сложить мои полномочия и передать власть в другие руки. Свои полномочия войскового атамана я слагаю.

Стали обсуждать, Каледин прервал:

– Господа, короче говорите. Время не ждет. Ведь от болтовни Россия погибла!

После окончания последнего совещания этого правительства Алексей Максимович прошел в свои комнаты. Постоял у двери гостиной, в которой его жена разговаривала с гостьей. Молча ушел к себе. Сел за стол и написал предсмертное письмо генералу Алексееву:

«Казачество идет за своими вождями до тех пор, пока вожди приносят ему лавры победы, а когда дело осложняется, то они видят в своем вожде не казака по духу и происхождению, а слабого проводителя своих интересов и отходят от него. Так случилось со мной и случится с Вами, если Вы не сумеете одолеть врага…»

Донской казак Н. М. Мельников, соратник атамана Каледина, в своей книге «А. М. Каледин: герой Луцкого прорыва и Донской Атаман» описал это так:

«Рано утром 29 января 1918 года меня разбудили – пришел из Атаманского дворца вестовой: Войсковой Атаман приглашает членов Правительства во дворец на экстренное заседание. Собрались. <…> Ген. Назаров нарисовал совершенно безнадежную картину: противник в нескольких верстах от Новочеркасска; казаки драться не желают; молодежь изнемогает; Донское войско защищают немного больше 150 человек и две роты Добровольческой Армии. Алексей Максимович дополнил и в заключение прочитал полученную ночью от ген. Корнилова телеграмму, в которой сообщалось, что Добровольческая Армия решила в виду безнадежности положения на Дону уходить на Кубань. <…> Я уходил из кабинета одним из последних, и, прощаясь с Атаманом, сказал, что ему необходимо теперь же уехать из Новочеркасска. Атаман безнадежно махнул рукой. Я сказал что-то в этом смысле, что все еще впереди, что силы его еще понадобятся родине, на что он ответил: «Оставьте это мне», – и быстро протянул мне руку, чтобы прекратить этот разговор. Около двух часов дня мы ушли от Атамана, а через ½ часа его уже не стало…»

Генерал А. М. Каледин застрелился. Проигрыш решающего сражения, означавший потерю чести, для русских генералов императорской закалки был равносилен смерти.

* * *

В этой книге около сотни писем А. М. Каледина, адресованных его жене Марии Петровне и датированные периодом с 1 сентября 1915 года по 13 марта 1917 года. Алексей Максимович часто писал с войны любимой супруге, потому что видел в ней надежную подругу жизни, которой доверял самые сокровенные чувства и мысли. Его письма пересыпаны французскими словами, фразами для лучшего их восприятия уроженкой франкоязычного кантона Швейцарской Конфедерации Марией Гранжан, впитавшей в себя русский казачий быт. Они дневниково удачны для понимания натуры, мышления Каледина, неподдельно раскрывают его характер, который многим по сдержанному поведению и строгой внешности Алексея Максимовича казался непроницаемым. В своих письмах он выглядит типичным тогдашним русским офицером высшего армейского звена, дворянином.

Вот как, например, психологически, а то и шутливо осмысляет свои фронтовые будни генерал Каледин:

28 октября 1915 года

Вчера день прошел в ознакомлении с делами за мое отсутствие; сегодня я поехал в передовые линии, повидаться с Нач. дивизий и кое-что посмотреть. Был на одном из наблюдательных артиллерийских пунктов и австрийцы послали нам несколько шрапнелей и гранат; мне это не доставило никакого удовольствия и можешь себе представить, должно быть вследствие отвычки – прямо-таки это было неприятно. Положительно военному человеку не следует выходить надолго из сферы огня; я был очень недоволен и огорчен своими внутренними ощущениями.

25 декабря 1915 года

Живу прежней жизнью; занят исключительно касающимся до боевой работы; отвлечения нет, ибо не с кем делиться тем, что переживаешь; виноват, конечно, мой характер. Иногда, когда невтерпеж, начинаю бранить все и вся. Прошлую ночь против одного из моих полков австр. выпустили газы, к счастью, не удушливые (т. е. не ядовитые) и не в большом числе; сильно действуют на глаза, вызывая слезотечение. После этого перешли в наступление (на небольшом участке), но людьми, успевшими надеть маски (часть бежала), были отбиты огнем. По-видимому, у них большого запаса газа нет. Принимаем меры предосторожности. Пускание газов облегчается тем, что в некоторых местах наши окопы пододвинулись к австр. на 100–50 шагов. Больше всего донимает грязь (не лично меня, конечно); в окопах вода и грязь буквально по колено. Глина хватает, как собака; на днях, идя ходом сообщения (канава для укрытого движения), я едва не растерял сапоги. – Читала ли ты в «Инвалиде» (перепечатано было и в других газетах) о мученической кончине крест. Веремчука; об этом, помнишь, я тебе писал из Сатиева! – Сегодня за обедом (с традиционным рождественским «гусем») заведующим столовой был в ход лист для письменного выражения, кто желает встречать Новый Год с шампанским (для охлаждения пыла добавлено – «это вызовет лишний расход до 10 р. с носа»). Я был сконфужен плачевным результатом Всероссийской проповеди трезвости: единогласный ответ «с шампанским», а многие энергично приписали «и с водкой, в неограниченном количестве».

30 декабря 1915 года

Что у нас делается? Идет затяжной бой, судьба которого еще не решилась. Мой сосед справа встретил такие трудности (созданные первоначальными ошибками), что до сих пор не может выполнить своей задачи; из-за этого держат меня на месте, не смотря на мои протесты. Вот тебе общее, что могу сказать, не нарушая секрета. Вчера снаряд ударил в землянку одного из Командиров полков, сначала думали, что и К-р и его Адъютант погибли; но когда их откопали, оказалось, что оба отделались легкими контузиями. – Бедный Ник. Ив.! Передай мои сожаления всей семье Яновых и Марии Степ. Чем более приближаешься к старости, тем известия о смерти знакомых и близких становятся, увы, обычными и частыми вестями; пока, дорогая моя, наши знакомые не получат таких же вестей и про нас с тобой, чтобы через несколько дней забыть об этом.

8 января 1916 года

В день Нового Года у соседа справа была атака и опять без успеха. Дурное начало года. Затем у нас была подготовка к общей атаке с соседом; состоялась она 6 января и, тоже из-за соседа, окончилась вничью; австрийцы вели сильные контратаки против каждой из дивизий моего корпуса, но получили надлежащий отпор. Душа моя не спокойна и болит по-прежнему. Сегодня мне показали вырезку из газеты о капитуляции Черногории. Еще одна несчастная страна, принесенная в жертву колоссальными нелепостями стратегии союза и черствым эгоизмом «дружественных» наций. Впрочем, об этих вещах лучше не говорить во избежание бесполезных волнений и нервного расстройства.

Генерал Каледин чётко воспринимал настроение российского общества, а потом его трагический исход на Февральской революции:

27 января 1916 года

К стыду нашему, в обществе господствует чрезвычайное легкомыслие в отношении переживаемого нами периода. Эта общая погоня за наживой, не стесняясь средствами, распущенность нравов, оргии и наряды – скверные признаки, и знаменуют ничтожество и отсутствие глубокого патриотизма в обществе, в так называемой интеллигенции. Подлое время. Общество не хочет знать, что оно танцует, быть может, на краю пропасти…

10 марта 1917 года

Затем все события в последние дни повернулись так, что не дают надежды на спокойствие в армии и стране. Дай Бог, чтобы я в этом ошибся, и новое правительство, которому сочувствую всецело, вывело Россию из тяжелого положения, созданного захватом исключительного влияния на дела крайними партиями. До вчерашнего дня у меня в армии и тылу было все спокойно. На сегодня назначена была присяга, и все штабные учреждения были собраны на площади, где обыкновенно происходит смотр. Все прошло гладко; я произнес небольшую речь. Затем около 11 ч. мне передали, будто толпа солдат ворвалась в Комендантское Управление и арестовала коменданта (городского, генерала). Балаболка Палибин, несмотря на отданные ему приказания, ничем не распорядился и не принял должных мер. Послав ему по телефону внушение, я со Скачковым пошел в Комендантское, где оказалось, что толпа уже разошлась, не сделав ничего дурного. Под влиянием агитаторов требовали только освобождения заключенных и собирались арестовать коменданта. Сделав внушение коменданту за ротозейство, вернулся к себе. На улице народу было немного более обыкновенного: много солдат, офицеров и сестер, разукрашенных красными лентами. Затем, после завтрака около 4 ч. мне сказали, что явилась большая толпа на квартиру Ставицкого, арестовала его и полковника Маркова (его помощн.) и увела их, по-видимому, в Комендантское. Кроме того, получил сведение, что на улицах собираются большие сборища. Балаболка опять ничего не сделал. Я решил идти сам; взял Скачкова и Бобр. и на углу сада, только что выйдя из Штаба, встретили огромную смешанную толпу с флагами; за толпой вдали виделся ряд автомобилей – грузовиков, битком набитые солдатней с флагами. Остановил толпу и несколько минут говорил с ними, приказав расходиться, а затем пошел дальше в Комендантское; вся толпа (встречала меня хорошо и кричала мне ура) повернула за мной. Далее по пути старался разогнать по местам грузовики и солдатню. У Комендантского стояла огромная толпа, запрудившая всю улицу; окна обоих этажей раскрыты настежь и заполнены солдатней; перед входом на стуле стоял какой-то солдат и держал к толпе речь; протискиваясь вперед, я слышал выкрики: «согласны ли, товарищи, их освободить»?! Проникая к этому оратору, я видел, как он быстро соскочил со своей кафедры и смешался с толпой. Овладев центром, я прогнал сейчас же всех с подъезда и с окон; потом вошел в Коменд., где застал каких-то штатских депутатов, объяснивших мне, что у них здесь назначена сходка. Я растолковал, что здесь не место и просил их удалиться; затем прошел к Ставиц. и Маркову, бывших, к счастью, в полном здоровье, приказал их освободить и выйти тогда, когда я удалю толпу. Затем спустился вниз на улицу и после получасовых усилий, разговоров разредил толпу и пошел домой; толпа пошла за мной; чтобы не стеснять движение главной улицы (Комендантское на главной улице, где трамвай), свернул в боковую и, доведя толпу до Штаба, скомандовал «правое плечо», а сам вернулся к себе. Конечно, с моим уходом шатание по улицам не прекратилось и сейчас (теперь без ¼ 7) слышу отчаянные крики ура. Боюсь, как бы с темнотой не добралась до винных складов. Положительно не на кого мне опереться…

Современный историк из Ростова-на-Дону С. А. Кислицын справедливо замечает:

«Эпистолярное наследие генерала свидетельствует о нём как об элитарном офицере европейского типа: мужественного, некурящего, непьющего, не сквернословящего, молчаливого и даже угрюмого, по-немецки скрупулезного и педантичного, ценителя французской литературы, при этом всю свою жизнь посвятившего исполнению воинского долга перед Российской империей. <…> Блестящий офицер Генерального штаба империи, талантливый полководец, генерал от кавалерии А. М. Каледин, несмотря на свое казачье происхождение и службу в казачьих частях в начале карьеры, после избрания в 1917 году атаманом Войска Донского не стал ни казачьим идеологом, ни казачьим полководцем, ни казачьим вождём. А. М. Каледин… в этнополитическом смысле этого понятия не видел военного и политического будущего старого казачества в новых условиях».

Действительно, за три года пребывания на фронтах Первой мировой войны генерал-казак Каледин в письмах жене никогда не касался ни только казачьей, но и вообще казачье-фронтовой тематики. При этом генерал Каледин очень подробно описывал ход военных действий, детали конкретных сражений и даже психологическое состояние всей императорской армии. Такой русскостью отличалось большинство кадровых офицеров-казаков высшего звена. Казачья элита, ее генералитет были органично вписаны в российское общество. На Гражданской войне потом эти командиры верно служили заветам императорской России, в которой они заслуженно взошли на армейский олимп. Однако даже такие доблестные патриоты не смогли противостоять агрессивно настроенной интернациональной части России, пошедшей за большевиками.

В калединских письмах часто упоминаются Карповы, у которых М. П. Каледина в Новочеркасске снимала квартиру около Донской духовной семинарии на Платовском проспекте. Дворянин Владимир Ананьевич Карпов (1873–1942) в 1914–1916 годах полковником служил в адъютантах штаба войскового наказного атамана в Новочеркасске. С 1916 года он директор-казначей приюта глухонемых детей. В 1918 году Карпов вступил в белую Донскую армию, произведен в генерал-майоры, был генералом для поручений при Донском атамане. Жена Мария Степановна Карпова (1897–1950) была дочерью статского советника С. П. Янова, который с 1899 года являлся помощником председателя Областного приказа общественного призрения и непременным членом Комитета Донского попечительства о бедных. В эмиграции они жили во Франции, у Карповых было двое детей.

* * *

Развитие событий на Дону – почти отсутствие поддержки белых казачеством, усиливающееся давление превосходящих сил красных, поражение наиболее боеспособного казачьего отряда полковника Чернецова, самоубийство атамана Каледина – вынудило Добровольческую армию оставить Дон и выдвинуться в Кубанский край для создания там базы дальнейшей борьбы с большевиками. 9 (22) февраля 1918 года Добровольческая армия выступила в Первый Кубанский поход, прозванный «Ледяным».

12 (25) февраля части красных казаков войскового старшины Н. М. Голубова заняли Новочеркасск, где в это время проходило заседание Донского войскового Круга во главе с новым атаманом генералом А. М. Назаровым. Он с ноября был начальником Таганрогского гарнизона калединцев, с середины декабря являлся Походным атаманом Донского казачьего войска. После самоубийства Каледина Большой войсковой круг на следующий день избрал генерала Назарова Войсковым атаманом. Он отказался покинуть Новочеркасск с белым отрядом Походного атамана генерала П. Х. Попова, который ушёл Степным походом в Сальские степи. У Попова начальником штаба был полковник В. И. Сидорин и добровольно собралось 1727 казаков.

Ворвавшийся на заседание Войскового Круга в Новочеркасске Голубов арестовал А. М. Назарова с депутатами. На следующий день в город прибыли отряды красной гвардии с комиссарами и начали избиение офицеров и интеллигенции. Такого резкого поворота событий новочеркасские казаки не ожидали и стали восставать со стрельбой. В ответ красные расстреляли атамана Назарова и шестерых его офицеров.

10 (23) марта 1918 года Донской областной Военно-революционный комитет провозгласил на территории Области Войска Донского «самостоятельную Донскую советскую республику в кровном союзе с Российской Советской Республикой». Во главе встал военным комиссаром Ф. Г. Подтёлков.

Уже с конца марта в ряде донских станиц вспыхивают казачьи восстания. После нескольких недель боев восставшие казаки свергли советскую власть в Новочеркасске, 21 апреля (4 мая) большевики отступили из Ростова-на-Дону. Казаки выбили из Области Войска Донского красногвардейцев. На основе повстанческих частей и отряда генерала П. Х. Попова, вернувшегося из Степного похода, началось создание белой Донской армии. 16 мая 1918 года Круг спасения Дона избрал генерала П. Н. Краснова атаманом Донского казачества. Он отменил законы Временного правительства и декреты Советской власти и начал борьбу с большевиками во главе Донской армии в союзе с Добровольческой армией главкома генерала А. И. Деникина.

На территориях белых в честь атамана А. М. Каледина были названы город, бронепоезд, а также различные улицы, учебные заведения и воинские части. Генералу посвящали стихи и песни, в эмиграции его имя носили созданные в зарубежье казачьи станицы.

Признав поражение, Алексей Максимович не смог принять его. В своем последнем письме генералу М. В. Алексееву атаман Каледин перед выстрелом себе в сердце помимо всего прочего написал:

«Мне дороги интересы казачества, и я Вас прошу щадить его и отказаться от мысли разбить большевиков по всей России. Казачеству необходимы вольность и спокойствие; избавьте Тихий Дон от змей, но дальше не ведите на бойню моих милых казаков».

Владимир Черкасов-Георгиевский