Кто смеется в комнате смеха? Может быть, влюбленные. Для Эмброуза комната смеха — место смятения и страха. Он приехал на побережье со всей семьей, чтобы отдохнуть, по случаю Дня Независимости, самого главного светского празднества в Соединенных Штатах Америки[20]. В рукописи одной прямой линией обычно подчеркивают то, что потом в издательстве нужно будет набрать курсивом, который, в свою очередь, есть печатный эквивалент выделения тех или иных слов голосом в устной речи, кроме того, им обыкновенно выделяют названия произведений, не говоря уже о. Курсив используется также — по преимуществу в художественных произведениях — для обозначения «внешних», привходящих, либо же искусственных голосов, как то: радиосообщений, текстов телеграмм и газетных статей и так далее. Рекомендуется им не злоупотреблять. Если некая персона повторяет курсивом целый пассаж, изначально набранный обычным шрифтом, так это для того, чтобы подчеркнуть сам факт повтора. Курсив мой.

Эмброуз был «в том переходном возрасте, когда». Если он увлекался, голос у него вполне мог сорваться на высокие детские ноты; поэтому, для пущей безопасности, он говорил и двигался с нарочитым спокойствием и не по-детски серьезно. Для поддержки самоконтроля в этот сложный жизненный период нелишне бывает поговорить эдак спокойно о не слишком важных и не относящихся к делу материях, старательно вслушиваясь при этом в звук собственного голоса. En route[21] к Оушн-сити он сидел на заднем сиденье семейного автомобиля вместе с братом Питером, пятнадцати лет, и Магдой Г***, четырнадцати лет, хорошенькой барышней и настоящей юной леди, которая жила неподалеку от них на Б***-стрит в городе Д***, штат Мэриленд. В художественной прозе девятнадцатого века заглавные буквы, звездочки или и то и другое сразу употреблялись для усиления иллюзии реальности описываемых событий. Создается такое впечатление, словно автор вынужден опустить имена и названия из порядочности или из-за того, что опасается судебного преследования. Самое забавное, что в данном случае усиливается именно иллюзия, причем сугубо искусственными средствами, — что, впрочем, верно и в отношении многих других аспектов реалистической прозы. Возможно ли, допустимо ли с точки зрения правдоподобия, чтобы тринадцатилетний мальчик делал такие мудреные наблюдения? Четырнадцатилетняя девочка, с точки зрения психологического возраста, является ровесницей пятнадцати- или шестнадцатилетнего мальчика; следовательно, с точки зрения эмоционального развития, тринадцатилетний мальчик, какой бы он ни был замечательный во всех иных отношениях, младше ее на три года.

Три раза в год — на День Поминовения[22], День Независимости и на День Труда[23] — семья выбирается в Оушн-сити на весь день, до самого вечера. Когда отец Эмброуза и Питера был примерно в их возрасте, такого рода поездки совершались на поезде, о чем упоминается в романе Джона Дос Пассоса «42-я параллель». Ездили обычно большими компаниями, по нескольку семей, с соседями, бедными родственниками, а зачастую и с негритянской прислугой; железнодорожные вагоны бывали битком набиты школьными экскурсиями, на всю школу; и каждый готов был поделиться с каждым жареной курицей по-мэрилендски, вирджинской ветчиной, фаршированными яйцами, картофельным салатом, воздушными бисквитами и чаем со льдом. В наши дни (то есть в 19**, когда и происходят описываемые события) принято ездить на машине — так быстрее и удобнее, хотя, конечно, уже не так забавно, потому что теряется camaraderie[24] от всеобщего веселья. Вот до чего мы докатились, говорит отец, жизнь в Америке теперь уже не та; дядя Карл замечает, что когда мальчики повезут в Оушн-сити свои собственные семьи, им придется лететь на автожирах[25]. Их матушка, сидевшая на первом сиденье, посерединке, так же как Магда на заднем, только руки у нее лежали на спинках кресел, так, как будто она обнимала обоих мужчин за плечи, не выразила восторга по поводу старых добрых времен, с этими чадными поездами и жуткими длинными платьями, в которых сдохнешь от жары; с другой стороны, без аутожиров она тоже вполне обойдется, если для того, чтобы на них летать, ей придется стать бабушкой.

Описание физической внешности и манеры поведения есть один из нескольких стандартных приемов характеристики персонажа, используемых авторами художественного текста. Немаловажна также и «активизация всех органов чувств»; когда деталь из области восприятия одного какого-нибудь органа чувств, скажем зрительная, «пересекается» с деталью из области восприятия другого, скажем со слуховой: в подобных случаях читательское восприятие настраивается на описываемую вами сцену, порой даже на сугубо подсознательном уровне. Данную процедуру можно сравнить с тем, как землемеры и навигаторы определяют собственное положение в пространстве через посредство двух или более компасных азимутов, то есть процесс, называемый триангуляцией. Коричневые волоски на предплечьях Эмброузовой матушки блестели на солнце как. Она была правша, но сняла со спинки кресла левую руку, чтобы нажать для дяди Карла электрическую зажигалку на приборной панели. Как только стеклянный шарик на ножке раскаляется докрасна, зажигалка готова к употреблению. Запах дяди-карловой сигары живо напомнил о. Дыхание океана властно доносилось до той площадки для пикников, в двух милях в глубь материка от Оушн-сити, на которой они всегда останавливались пообедать. Эмброузу и Питеру, когда они были поменьше, было нелегко вытерпеть целый час едва ли не в пределах досягаемости звука волн, разбивающихся о волноломы; даже и в нынешнем их возрасте сдержаться было нелегко, так чтобы радостное предвкушение, возбуждаемое терпким запахом морского бриза, не переросло в раздражение. Ирландский писатель Джеймс Джойс в своем весьма необычном романе под названием «Улисс», с недавних пор доступном и в нашей стране, использует для описания моря эпитеты сопливо-зеленое и яйцещемящее. Зрительное, слуховое, тактильное, обонятельное, вкусовое. Отец Эмброуза и Питера мог, одной рукой управляя черным «Ласаллем», седаном 1936 года выпуска, вытянуть при этом другой рукой из пачки «Лаки Страйк» сигарету и, что самое замечательное, нашарить потом в упаковке спичку, вынуть ее и чиркнуть о кремневую бумагу — и все это время он смотрел на дорогу. На этикетке спичечной упаковки была реклама военных займов и марок. Если вдуматься, изящная метафора, уподобление или другая фигура речи, вдобавок к очевидной «первоочередной» соотнесенности с предметом описания, имеет и еще один смысловой горизонт: ее можно рассматривать как отвлеченную от milieu[26] описываемых событий или, к примеру, как определенного рода характеристику ощущений, испытываемых повествователем, или даже как намек читателю на некоторые обстоятельства, повествователю доселе неизвестные; или же она может выставить в ином, менее однозначном свете сам предмет описания, порой иронически комментируя самоочевидный смысл сопоставления.

Сказать, что матушка Эмброуза и Питера была хорошенькая, значит ничего не сказать; читатель может принять данное утверждение к сведению, однако его воображение останется не включенным в процесс освоения текста. Кроме того, Магда тоже хорошенькая, хотя и совершенно в ином роде. Хотя она и жила на Б***-стрит, манеры у нее были очень даже неплохие и в школе она тоже успевала выше среднего. Если принять во внимание возраст, фигура у нее была уже просто шикарная. Ее правая рука небрежно покоилась на плюшевом покрытии сиденья, бок о бок с ногой Эмброуза, на которой, в свою очередь, лежала его собственная рука. Межножие, то есть пространство между ее правой и его левой ногой, находилось вне поля зрения человека, сидящего по другую сторону от Магды, как, собственно, и человека, которому вздумалось бы взглянуть в зеркальце заднего вида. Лицом дядя Карл напоминал Питера — или, скорее, наоборот. У обоих были темные глаза и волосы, оба невысокие, но крепко сбитые, с низким голосом. Левая рука Магды пребывала, быть может, в том же самом положении с левой от нее стороны. Отца мальчишек описать нелегко; в его внешности, как и в его манере, не было каких-то особенных отличительных черт. Он носил очки и был директором Т***ской окружной начальной школы. Дядя Карл был строительный подрядчик.

Хотя Питеру наверняка было известно не хуже, чем Эмброузу, о том, что именно последний, благодаря своему положению в машине, первым заметит опоры ЛЭП возле электростанции в В***, срединной точке их пути, он наклонился вперед и чуть ближе к центру автомобильного салона и притворился, что внимательно вглядывается в расстилавшийся вдоль дороги равнинный пейзаж с сосновыми лесами и неглубокими «грибными» ручьями. Сколько мальчики себя помнили, главным событием первой половины поездки в Оушн-сити было «увидеть Вышки», так же как главным событием второй половины — «увидеть водокачку». Игра была детская, но матушка тем не менее поддерживала традицию и награждала победителя шоколадным батончиком или каким-нибудь фруктом. Магду она тоже настойчиво приглашала принять участие в игре; приз, по се словам, будет такой, «каких сейчас почти уже и не бывает», Эмброуз решил, что он пас, и откинулся на спинку сиденья. Магда, как и Питер, подалась вперед. Сквозь ткань ее летнего платья на каждом плече виднелись две лямочки; внутренняя, от лифчика, была не то подтянута, не то просто скреплена булавкой. Правая подмышка, как, вероятно, и левая, была влажной от пота. Простейший стратегический ход, позволявший первым увидеть Вышки, состоял в том, чтобы сесть в машину с правой стороны; Эмброуз раскусил эту хитрость в четыре года. Тот, кто ехал справа, жарился всю дорогу на солнце, так что Эмброуз, никого не посвящая в подробности, иногда старался сесть справа, а иногда слева. Очень может статься, что Питер так до сих пор и не раскусил этот трюк, или, напротив, думал, что младший брат его не раскусил, на том основании, что Эмброуз время от времени предпочитал тень мандарину или «Бейби Рут»[27].

Ситуация с солнцем и тенью не касалась переднего сиденья, из-за лобового стекла; если водителю и доставалось чуть больше солнца, то исключительно по той причине, что человек, занявший пассажирское сиденье, не только оказывался в тени от дверцы и от приборной панели, но и мог всю дорогу держать щиток опущенным.

— Это они? — спросила Магда.

Матушка Эмброуза принялась подтрунивать над мальчиками за то, что они дали Магде выиграть, вплоть до гнусных инсинуаций на тему «кто-то тут обзавелся подружкой». Отец Эмброуза и Питера потянулся длинной и тонкой рукой поверх матушкиных форм, чтобы затушить окурок сигареты в пепельнице на приборной панели, непосредственно под электрозажигалкой. На сей раз призом первому увидевшему Вышки был банан. Каковой матушка и пожаловала Магде, пожурив предварительно отца за то, что он докурил сигарету едва до середины, и это в наше время, когда кругом такие трудности. Магда, для того чтобы взять приз, была вынуждена убрать руку оттуда, где она лежала в непосредственной близости от Эмброуза, так что он мог ее коснуться как будто бы совсем случайно. Она предложила поделиться наградой, такого сейчас не достанешь; но все настояли, чтобы она съела его сама. Матушка Эмброуза спела куплет из популярной песенки, трехстопным ямбом, с женскими рифмами:

Дядя Карл стряхнул пепел в вентиляционное окошко; обтекающий машину поток воздуха всосал несколько частичек пепла через заднее окно на противоположной от водителя стороне. Магда продемонстрировала умение держать банан одной рукой и чистить его при этом зубами. Сидела она все так же, подавшись вперед; Эмброуз левой рукой толкнул очки по переносице вверх, а потом небрежно уронил руку на подушку сиденья, прямо у нее за спиной. И даже осмелился одному-единственному — золотистому — волоску на второй фаланге большого пальца коснуться материала, из которого была сшита ее юбка. Если бы она сейчас откинулась назад, его рука непременно оказалась бы поймана, похоронена под ее телом.

Плюшевое покрытие, при июньской-то жаре, неприятно покалывало сквозь широкие габардиновые брюки. Функция завязки состоит в том, чтобы представить основные действующие лица, установить между ними исходную систему отношений, задать обстоятельства для развития основной линии сюжета, при необходимости прояснить предысторию возникшей ситуации, рассадить в должном порядке и количестве мотивы и намеки на грядущие события и завязать первый узел, или что там еще, для «развития сюжета». По большому счету, если вы решили написать рассказ под названием «Комната смеха» или «Заблудившиеся в комнате смеха», то детали поездки в Оушн-сити вовсе не кажутся такими уж необходимыми. Завязка должна содержать в себе события, имевшие место между тем моментом, когда Эмброуз вскоре после полудня впервые увидел комнату смеха, и тем моментом, когда, ближе к вечеру, он вошел в нее вместе с Магдой и Питером. В центральной части будут пересказаны все имеющие отношение к главной линии развития сюжета события от того момента, как он входит, до того момента, когда он теряет ориентацию в пространстве; центральные части — народ двойственный и противоречивый, они оттягивают развязку и, одновременно, приближают и готовят к ней читателя. И наконец, развязка поведает нам о том, что Эмброуз станет делать, когда заблудится, как он в конце концов выберется из лабиринта и что принесет каждому из героев полученный опыт. До сей поры диалога как такового практически не было, нам дали минимальное количество сенсорно обусловленных деталей, и ровным счетом ничего, что выводило бы нас к основной теме. Прошло довольно много времени, и ничего не произошло; поневоле начнешь впадать в недоумение. Мы до сих пор даже не доехали до Оушн-сити: нам никогда не выбраться из комнаты смеха.

Чем более тесно автор идентифицирует себя с рассказчиком, в буквальном или переносном смысле слова, тем менее оправданно, как правило, использование техники повествования от первого лица. Как-то раз, три года тому назад, вышеупомянутые молодые люди играли на заднем дворе в Плантаторов и Черномазых; когда пришел черед Эмброузу быть Плантатором, а им, соответственно, Ниггерами, Питера отправили за вечерними газетами; Эмброузу было как-то не по себе от перспективы наказывать Магду в одиночку, но она сама увела его в беленную известью Камеру Пыток в Рабском Флигеле, между дровяным сараем и нужником; там она, вся вспотевшая, встала на колени между бамбуковых грабель и пыльных мейсоновских[28] банок, умоляющим жестом обняла его за ноги и, покуда пчелы гундели у забора так, как будто это был обычный летний день, купила себе прощение ценой невероятной, удивительной, которую сама же и назначила. Она, конечно, давно уже об этом забыла; а вот Эмброуз, судя по всему, был вообще не в состоянии забыть хоть что-нибудь, хоть самую малость. Он помнил даже о том, как, сам не свой от томительного, благоговейного трепета, он стоял все это время в жуткой, затхлой духоте и смотрел на пустую коробку из-под сигар, в которой дядя Карл держал набор резцов по камню: под словами El Producto созерцала с мраморной скамьи морские дали увенчанная лавровым венком дама в свободной белой тоге; а рядом с ней пятиструнная лира — позабытая, или просто руки пока не дошли.

Ее подбородок покоился па тыльной стороне правой руки; левая небрежно свисала с подлокотника. Нижняя половина пейзажа и дамы содрана; чернила от слова ПРОВЕРЕНО впечатались в дерево. Теперь сигарные коробки делают из картона. Амброуз думал о том, как повела бы себя Магда, Эмброуз думал о том, как поведет себя Магда, когда, как он и планировал, откинется назад. Поднимет шум. Скажет что-нибудь едкое. Вообще не подаст виду. Она еще долго сидела, перегнувшись вперед, играла в «коровий покер» вдвоем с Питером против Матушки и дяди Карла и выглядывала первые признаки Оушн-сити. Площадка для пикников и водокачка появились в поле зрения практически одновременно; на стороне Матушки и дяди Карла появилась еще и «Амоковская»[29] бензозаправка, что встало им в пятьдесят «коров», и игра закончена; Магда откинулась назад, шлепнув правой рукой о матушкино правое предплечье; Эмброуз успел выдернуть руку «буквально в последний момент».

При таком темпе наш герой, при таком темпе наш протагонист навсегда застрянет в комнате смеха. Чередование частей с активным драматизированным развитием событий и частей, в которых подводятся промежуточные итоги происшедшего, составляет стандартную повествовательную структуру. Как ни странно, одним из симптомов повышенного нервного напряжения является неудержимая отчаянная зевота; ничего подобного ни за Питером, ни за Магдой, ни за дядей Карлом, ни за Матушкой замечено не было. Питер и Эмброуз были уже не маленькие, тем не менее вдобавок к собственным сбережениям они получили по доллару на всяческие пляжные развлекушки. И Магда тоже, несмотря на все ее протесты, что, мол, денег на карманные расходы у нее выше крыши. Матушка устроила из раздачи денег маленькое шоу; она притворилась, что принимает сыновей и Магду за маленьких детишек, и убедительно просила их не тратить деньги слишком быстро или в одном и том же месте. Магда поклялась, что так и сделает, с радостным смехом; обе руки у нее были свободны, но доллар она взяла левой. Питер тоже рассмеялся и пообещал — фальцетом — что будет хорошим мальчиком. И вышло с его стороны очень даже глупо: все это детское сюсюканье. Отец у мальчиков был высокий и худой лысеющий мужчина астенического телосложения. От такого рода наблюдений толку мало; читатель может отметить для себя эту информацию, однако. Нам бы следовало продвинуться гораздо дальше, нежели мы продвинулись; что-то где-то не так; болтаем о каких-то пустяках, почти не имеющих отношения к делу. Старт для всех один и тот же; как так получается, что большинство идет себе вперед без лишних сложностей, а вот некоторые сбиваются с пути?

— Только, чур, под настилами не обжиматься, — проговорил дядя Карл: тихо, уголком рта. Матушка толкнула его в плечо, разыграв оскорбленную добродетель. Они как раз стояли перед Хохотушкой Толстой Мэй, та рекламировала комнату смеха. Огромная, как слон, Толстуха Мэй дрожала механической мелкой дрожью, раскачивалась на пятках, хлопала себя по бедрам, и все это время хохот — женский, душераздирающий — непрерывно и преувеличенно громко лился из невидимого громкоговорителя. Он задыхался, срывался на визг, на плач; тщетно пытался отдышаться; прыскал, стенал, взрывался новым хриплым приступом. Слышать его и самому не рассмеяться было попросту невозможно, что бы ни творилось у вас на душе. Отец вернулся, он поговорил с дежурным из береговой охраны и выяснил, что недавно немцы торпедировали танкер, совсем неподалеку, и прибрежная зона загрязнена сырой нефтью. Липкими комками ее выносит на пляж, она очертила линию прибоя траурной каймой и пачкает пловцов. Народ все равно купается в море и выходит на берег весь в пятнах; иные же перебрались на муниципальный бассейн, а на пляж ходят только загорать. Мы так и поступим. Мы так и поступим. Мы так и поступим.

Под дощатым тротуаром — пустые спичечные книжечки и прочее, с налипшим песком. Что за тема у нашей истории? Эмброуз заболел. Он потеет в темных переулках; печеные яблоки на палочке, на вид просто слюнки текут, на вкус одно разочарование. В комнатах смеха надо бы расставлять туалеты, через каждые несколько. Других тоже, наверное, рвало в углах и закоулках; и рвотные позывы, вероятно, так же разрешались единым махом в темноту. Слово ебать предполагает всасывание и/или и/или набухание. Матушка и Отец; бабушки и дедушки с обеих сторон; прабабушки и прадедушки по четырем восходящим линиям, и так далее. Примем одно поколение за тридцать календарных лет; приблизительно в тот год, когда Карл I даровал лорду Балтимору жалованную грамоту на провинцию Мэриленд, пятьсот двенадцать женщин — англичанок, валлиек, баварок, швейцарок — разных по характеру и складу, принадлежавших к самым разным классам, приняли в себя пенисы, органы совокупления пятисот двенадцати мужчин, разных, соответственно, по характеру, складу и социальному положению, в самых разнообразных ситуациях и позах, дабы зачать пятьсот двадцать прародителей тех двухсот пятидесяти шести прародителей, в свою очередь и так далее и так далее и так далее и так Далее и так далее и так далее и так далее и так далее автора, повествователя этой истории, Заблудившихся в комнате смеха. В переулках, канавах, кроватях под балдахинами, сосновых лесах, свадебных платьях, корабельных каютах, экипажах под четверку цугом, экипажем всей четверкой цугом, в душных сарайчиках для садового и прочего инвентаря; на холодном песке под настилами, замусоренном окурками сигар «El Producto», драгоценными, докуренными едва до половины сигаретами «Лаки Страйк», крышечками от бутылок с кока-колой, говном с налипшими крупинками песка, картонными палочками от леденцов, этикетками от спичечных книжечек с предупреждением насчет Молчи Тебя Слушает Враг. Губошлепый шепот, непрерывный, как круговорот морской воды вокруг земного шара, приливы и отливы на заре вечерней и на утренней заре.

Зубы Магды. Она и впрямь левша. Пот. Они прошли все-все, Магда и Питер, от начала и до самого конца, они часами ждали вместе с Матушкой и дядей Карлом, пока отец разыщет потерявшегося сына; они таскали картофель-фри из бумажного пакета и качали головами. Они придумали имена детям, которые у них когда-нибудь народятся и которых они привезут в Оушн-сити на праздники. Можно ли с полным на то основанием представлять себе сперматозоиды как зверушек-самцов, если самок-сперматозоидов не бывает? Они бредут себе ощупью по жарким темным коридорам, мимо страшных ловушек Туннеля Любви. Некоторые, вероятно, сбиваются с пути.

Питер предложил зайти в комнату смеха прямо сейчас; он там уже был, и Магда была, а Эмброуз не был и потому предложил, голосом, надтреснутым от хохота Толстухи Мэй, пойти сперва поплавать. Все хихикали, и никак не могли перестать; подошел отец Эмброуза, отец Эмброуза и Питера, ухмыляясь, словно псих, и принес две коробочки попкорна под сиропом, для Матушки и для Магды; мужчины могут угощаться. Эмброуз шел от Магды справа; от природы левша, она несла коробочку левой рукой. Если смотреть спереди, то все наоборот.

— Чего это ты хромаешь? — спросила у Эмброуза Магда. Он сказал ей, хрипловатым голосом, что отсидел в машине ногу. Сверкнули зубы Магды. «Как булавочками колет?» А на заборе за сарайчиком цвела жимолость, потому-то пчел там и было всегда полным-полно. Только представить, что тебя туда ужалит. Сколько интересно это будет если?

Взрослые решили, что в пруд не полезут; но дядя Карл настоял, чтобы в купальные костюмы они все равно переоделись и уж по крайней мере от пляжа отказываться грех. «Просто ему нравится глазеть на красивых девушек», — съязвил Питер и тут же нырнул к Магде за спину, спасаясь от наигранного гнева дяди Карла. «Если вам нужны красивые девушки, то далеко ходить не нужно, они все здесь», — заявила Магда, а Матушка сказала: «Вот уж воистину». Магда отчитала Питера, который потянулся через ее плечо, чтоб ухватить попкорна. «Оставь хоть что-нибудь отцу и брату». Дядя Карл поинтересовался, будет ли вечером фейерверк, со всеми этими ограничениями и экономией. Дело не в экономии, ответил ему мистер М***; в Оушн-сити фейерверков запасли еще до войны на сто лет вперед. Но есть такое мнение, что это небезопасно, из-за вражеских подлодок.

— Ну, это уж совсем не похоже на четвертое июля, без фейерверков, — сказал дядя Карл. Обратный порядок слов в диалоге все еще допустим в отношении именных конструкций и эпитетов, однако в случае с личными местоимениями отдает музеем. «Будут у нас фейерверки, ждать осталось недолго», — пророчески возгласил отец мальчиков. А вот Матушка их заявила, что ей и без фейерверков неплохо; они слишком остро напоминают о настоящих взрывах. Их отец сказал: тем более следовало бы время от времени. А дядя Карл задал риторический вопрос, каких еще, мол, вам напоминаний, гляньте только на волосы и кожу здешней публики.

— Да уж, вся эта нефть, — сказала миссис М***.

У Эмброуза болел живот, поэтому плавать он не стал, лежал и смотрел на прочих. Он и его отец легко обгорали на солнце. Фигура у Магды была необычайно хорошо развита для ее лет. Она тоже отказалась плавать, и разозлилась, и даже психанула, когда Питер попытался затащить ее в бассейн. Она же всегда не прочь поплавать, настаивал он; что значит, не хочется плавать? А зачем тогда вообще ехать в Оушн-сити?

— Может, я хочу полежать тут рядышком с Эмброузом, — уязвила его Магда.

Никто не любит педантов.

_ А-га, — сказала Матушка. Питер ухватил Магду за лодыжку и велел Эмброузу взяться за другую. Она завизжала и перекатилась на пляжную подстилку. Эмброуз притворялся, что помогает прижать ее к земле. Загар у нее был темный, темнее даже, чем у Матушки и Питера. «Дядя Карл, на помощь!» — крикнул Питер. Дядя Карл ухватил ее за другую щиколотку. Между тем в вырезе ее купальника была видна линия, где загар кончался, а кроме того — когда она подала вперед плечи и снова завизжала — красновато-коричневый абрис соска. Матушка призвала их к порядку:

— Уж тебе-то следовало бы знать, — сказала она дяде Карлу. Игриво, — Что если леди говорит, что купаться ей не хочется, джентльмен не задает вопросов.

Дядя Карл сказал: я прошу прощения; Матушка подмигнула Магде; Эмброуз покраснел; глупый Питер все твердил свое: «Тоже мне, не хочется!» — и тянул Магду за щиколотку; потом даже и до него дошло, и с воплем он исчез в бассейне, вспенив воду.

— Вот уж, в самом деле, — сказала Магда, с наигранным раздражением.

С литературной точки зрения ныряние само по себе может составить символ. Чтобы прыгнуть с вышки, нужно сперва выстоять в длинной очереди вдоль бортика бассейна, а потом на лестнице. Парни развлекали барышень, толкались, орали на тех, что стоят впереди, чтобы не тянули резину, и смеялись, если кто шлепнется пузом. Забравшись на трамплин, некоторые подолгу выпендривались, или кочевряжились, или решали, как прыгнуть, или просто собирались с духом; другие сразу бросались вниз. Чем мельче был пацан, тем больше он старался принять позу посмешнее или выкинуть в полете самый сумасшедший фортель, а чем дольше прыгаешь, тем труднее придумать что-нибудь новенькое. Но, кричал ли ты Джеронимо![30] Или Зиг хайль! зажимал себе нос или «катался на велосипеде», притворялся, что тебя подстрелили, или делал классический прыжок согнувшись, или даже успевал передумать на полпути и в результате заканчивал позорной плюхой, длилось все это удовольствие не больше двух секунд — ради которых ты и выстаивал все это время. Прыг, как я вам? плюх. Прыг, оба-на! плюх. Прыг, позорник! плюх.

Взрослые принялись трепаться о своем; Эмброузу хотелось вступить в разговор с Магдой; она была удивительно хорошо развита для своих лет; говорят, что для этого нужно специально растираться мохнатым полотенцем, есть еще и другие теории. Эмброузу не пришло в голову ничего лучшего, кроме как сказать, какой, мол, Питер классный ныряльщик: а тот и рад стараться, нарочно выставлялся перед Магдой. Эмброуз был рад, что не пошел купаться, от холодной воды весь сморщиваешься. Магда притворилась, что прыжки ей совсем неинтересны; а весила она, должно быть, примерно столько же, сколько и он. Если знать ходы и выходы в комнате смеха так же хорошо, как знаешь собственную спальню, можно дождаться, пока девчонка не дойдет до нужной кондиции, а потом ускользнуть, и никто тебя не поймает, даже если с ней будет ее парень. А она подумает, что это он так сделал! А еще лучше быть этим самым парнем, разыграть приступ ярости и разнести комнату смеха вдребезги пополам.

Не разыграть; впасть.

— Ныряет он — просто блеск, — сказал Эмброуз. С наигранным восторгом. — Это же рабский труд, чтобы такого добиться.

А что такого, если он прямо спросит ее, помнит ли она, или даже начнет се подкалывать; Питер бы так и сделал.

Нет никакого смысла продолжать; ничто и никто никуда не движется; они даже и до комнаты смеха еще не добрались. Эмброуз сбился с курса, в какой-то знакомой или незнакомой части пространства, которое все равно ему не по зубам; он забрел сюда в результате какого-то невероятного стечения обстоятельств, один такой случай на миллион, вроде того, в девятьсот десятых, когда прибрежный трамвайчик против всех законов физики сошел с рельсов и уплыл через пляжный настил во тьму. И никто не знает, где его искать, потому что смотрят не туда. Даже и проектировщик со смотрителем забыли об этой части зазеркального пространства, которое закручивается само вокруг себя, как раковина. Закручивается вокруг прямой и правильной части пространства, как змеи у Меркурия на кадуцее. Есть, наверное, такие люди, которые набирают «рабочий ход» годам аж к двадцати, когда вся эта бодяга с взрослением уже позади, и женщины начинают ценить не дурацкие позы-шуточки-приколы, а нечто иное. У Питера нет и десятой доли воображения, которое есть у него, даже десятой доли. Питер придумывал все эти имена для еще не рожденных детей в шутку, он дурака валял, и имена были вроде Алоизиуса или Мёргатроида, но Эмброуз точно знал, что значит чувствовать себя женатым человеком и иметь своих собственных детей, что значит быть любящим мужем и отцом и со спокойной душой ходить по утрам на работу, а по ночам укладываться в постель вместе с женой и просыпаться с ней вместе. И летний ветерок задувает в открытые окна, а птички с пересмешниками заливаются в кронах деревьев. На глаза у него навернулись слезы, где взять слова, чтоб обо всем этом сказать. В своей области он будет человеком довольно известным. Станет Магда его женой или нет, но однажды вечером, когда на его лице уже залягут мудрые морщины, а виски прострелит седина, он улыбнется спокойно и просто, за столом на шикарном званом ужине, и напомнит ей об их давней юношеской страсти. О тех временах, когда они вместе с его семьей ездили в Оушн-сити; об эротических фантазиях, которые одолевали его на ее счет. Как давно и как по-детски все это было! Но — как искренне, n’est-ce pas?[31] Могла ли она себе представить, что всемирно известный кто-бы-там-ни помнит, сколько струн было на лире, рядом с барышней, на картинке, на коробке из-под сигар, на которую он смотрел в сарайчике, в возрасте десяти лет, в то время как она в возрасте одиннадцати. Даже и тогда он чувствовал себя мудрым не по годам; он гладил ее по голове, а потом сказал почти что басом, на самом правильном английском, так, как будто она была ребенком: «Я никогда не забуду этой минуты».

Он тяжело дышал, он постанывал, словно бы в экстазе, но в действительности чувство было — странная такая отстраненность, как будто Плантатором был кто-то другой. Он изо всех сил старался вогнать себя в чувство восторга и слышал, как где-то внутри некий трезвый регистратор делает замечания по ходу сцены: Вот это и называется страстью. Я ее сейчас переживаю. Часть игровых автоматов в развлекательных павильонах вышла из строя, и по случаю войны никто не собирался их чинить или менять на новые. К тому же и нынешние призы, made теперь in USA, были по большей части совсем не такие забавные, как прежние, из папье-маше, а некоторые автоматы и вовсе не желали работать за обычные жетоны. Если бы Эмброузу удалось справиться с «Цыганкой — Предсказательницей Судеб», она, глядишь, и намекнула бы нам, чем кончится эта история. Вид у нее был еще более запущенный, чем у большинства других машин: серебряная краска облезла с коричневых металлических ручек, стеклянные окошечки вокруг куклы растрескались и были залеплены скотчем, шелковые платки-косынки-шали обветшали до полного неприличия.

Если человек живет, скажем, один, он вполне может купить себе в универмаге манекен с гнущимися руками и ногами и определенным образом довести его до ума. Впрочем: к тому времени, как он обзаведется собственным жильем, у него уже будет настоящая женщина. А еще была машина, которая печатала на монетке из белого металла твое имя и звездочку посередине: Э***. Следующим будет его сын, и когда парню стукнет тринадцать или около того, он обнимет его сильной рукой за плечи и скажет, уверенным и спокойным голосом: «В этом нет ничего необычного. Мы все через это прошли. Это не навсегда». Никто не знает, как стать тем, чем все они так страстно. Он станет курить трубку, научит сына рыбачить и ловить крабов на ниточку и объяснит ему, что уж на этот счет переживать не стоит. Магда наверняка даст, у Магды наверняка будет уйма молока, хотя иногда и с ней будут случаться конфузы, и ей будет стыдно. А что, на вкус очень даже неплохо. А теперь представь себе, что сейчас зажгут свет!

День клонился к вечеру. Тебе кажется, что ты — это ты, но в тебе живут другие я. Эмброуз начинает заводиться, когда Эмброуз не желает, и наоборот. Эмброуз наблюдает, как они спорят между собой; Эмброуз наблюдает за тем, как он наблюдает. В зеркальной зале комнаты смеха наблюдать и наблюдать за самим собой до бесконечности нельзя, потому что, где бы ты ни встал, всюду на дороге собственная голова. Даже если бы и был у тебя стеклянный перископ — образ собственного глаза закроет от тебя все то, что ты действительно хотел увидеть. Примчится полиция; об этом напишут в газетах. Должно быть, именно здесь все и случилось. Если только по случайности он не отыщет некой секретной дверцы, потайного хода, неприметного люка в полу, с выходом, скажем, в задний переулок, а потом небрежно подойдет к семейству, что дожидается у парадной двери, и спросит, а где все: он уже сто лет как вышел. Вот здесь все и случилось, в этой последней, ярко освещенной зале: Питер и Магда нашли единственно правильный выход; он же отыскал такой, какого даже и не придумаешь, и углубился в путаницу закулисной машинерии. В правильной комнате смеха бывает один и только один выход, это вроде как с ныряльщиками на трамплине; заблудиться попросту невозможно; двери и залы устроены как верши или как клапаны в венах.

Из-за немецких подлодок Оушн-сити был не затемнен, но «омрачен»: фонари на улицах прикрыты щитками со стороны моря; в витринах магазинов и в развлекательных павильонах вдоль пляжного настила царит полумгла, чтобы с моря на их фоне не видны были силуэты танкеров и «Либерти»[32], мишени для торпед. В новелле об Оушн-сити, штат Мэриленд, в годы Второй мировой войны писатель мог бы использовать образ матросов-отпускников, толпящихся в тирах и игровых павильонах, и как они глядят сквозь прицелы игрушечных пулеметов на украшенные свастикой подлодки, в то время как в открытом море, в черных водах Атлантики, шкипер субмарины щурится в перископ на силуэты настоящих кораблей, явственно видимые на фоне тусклого света игровых павильонов. После ужина семья опять пошла по настилу в сторону аттракционов. Отец обоих мальчиков, как всегда, обгорел на солнце и намазал лицо «Ноксземой»[33], менестрель наоборот[34]. Взрослые остались в конце настила, там, где ураган тридцать третьего прогрыз проход из океана в бухту Ассавоман.

— Произносится с долгим о[35],- подмигнув, напомнил Магде дядя Карл. Рукава его рубашки были закатаны до самого верха; Матушка толкнула его рукой в загорелый бицепс с татуировкой в виде пробитого стрелой сердечка и сказала, мол, у него только одно на уме. Из комнаты смеха донесся вдруг хохот Толстухи Мэй, как будто до нее только что дошла дяди-карлова шутка; и так это было кстати, что все рассмеялись. Эмброуз полез под настил, поискать при помощи фонарика иногородних этикеток от спичечных книжечек; он сидел на краю Североамериканского континента, глядел в темноту и думал, как далеко разносится по воде их смех. Шпионы на резиновых плотах; выжившие в кораблекрушении на спасательных плотиках. Если смысл шутки ему недоступен, он всегда мог подумать: «А вдруг они смеются надо мной?» И пусть читатель по втором прочтении обратит внимание на весьма серьезную игру слов.

Он включил фонарик и тут же выключил, даже раньше, чем женщина успела вскрикнуть. Он пулей выскочил наружу, сердце выпрыгивает из груди, и обронил фонарик. Что там рявкнул ему вслед мужчина? Пока выбирался наверх, к своим, успел весь взмокнуть от пота и замерз.

— Что там такое? — спросил отец. Голоса как не бывало; он передернул плечами и принялся отчаянно отряхивать песок со штанин.

— Давайте покатаемся на старой доброй карусели! — воскликнула Магда.

Я никогда не стану настоящим писателем. Прошла уже целая вечность, все разъехались по домам, Оушн-сити опустел, на пляже мельтешат, как призраки, ночные крабы и расползаются по замусоренным улицам. По ночлежкам для ночей бессонных и пустынным комнатам смеха. Приливная волна; вражеский воздушный налет; чудовищный краб огромным островом набухает посреди океана. Жители бежали в ужасе. Магда вцепилась мертвой хваткой в его штанину; он один знал секрет лабиринта.

— Он отдал за нас свою жизнь, — сказал, с гримасой боли на лице, дядя Карл, тогда как сам он. У парня руки были все в татуировках; а ноги женщины, толстые белые женские ноги были. Удивительное совладение. Ему не терпелось рассказать Питеру. Ему хотелось выругаться, от возбуждения. Они его даже не поймали. Ему хотелось умереть.

Вполне возможный вариант финала: Эмброуз в темноте встречает незнакомца, который тоже заблудился, так же как он сам. Ум хорошо, а два лучше, они объединяют усилия в борьбе против комнаты смеха, пробиваются, подобно Улиссу, сквозь длинную череду препятствий, укрепляя и поддерживая друг друга. Или девушка. К тому времени, как впереди забрезжит выход, они уже успеют стать самыми близкими друзьями — влюбленными в случае с девушкой; они пустят друг друга в самые дальние закоулки душ, опыт пережитых приключений накрепко свяжет их между собой; потом они выберутся на свет Божий, и тут обнаружится, что его друг — негр. Слепая девушка. Сын президента Рузвельта. Бывший злейший Эмброузов недруг.

Вскоре после залы с зеркалами он попал в какой-то затхлый коридор, и на сердце уже было неспокойно из-за того, что на стенах не было ни светящихся указателей, ни других каких-то знаков. Он обнаружил тонкий лучик света — не дверь, как оказалось, а просто щель в стене, между фанерными щитами, — и, припав к ней глазом, увидел маленького старичка, чья внешность живо напомнила Эмброузу фотографии в доме покойного дедушки, который клевал носом на табурете под голой, засиженной мухами лампочкой. Прямо у него над головой был открытый распределительный щит, а рядом висела кое-как сработанная панель с какими-то тумблерами и переключателями; комнатушка вся была увешана деревянными полками и мотками веревки на морских крепительных утках. В тот момент Эмброуз еще не настолько потерялся, чтобы стучать и звать на помощь; позже он не смог отыскать щель. Потом ему показалось, что где-то по дороге он на несколько минут заснул; еще бы, он был сам не свой и от дневного солнца, и от всяческих вечерних неурядиц; увиденное могло ему присниться — хотя бы отчасти. Там действительно был старенький черный вентилятор, и он жужжал как пчелы, и пускал по ветру две клейкие полоски бумаги от мух? Правда ли, что смотритель комнаты смеха — тихий, усталый и отчего-то немного печальный старичок, выражением лица живо напомнивший Эмброузу о фотографиях в доме его покойного дяди Конрада, — что-то бормотал во сне? Есть ли на самом деле такой человек, по имени Эмброуз, или он всего лишь плод авторского воображения? А бухта — это бухта Ассавоман или Синепаксент? Можно ли найти в данном прозаическом тексте другие фактологические ошибки? Был ли там другой какой-нибудь звук, кроме тихого шлеп-шлеп бедра о ляжку, вроде как тихая волна плещет о скулу плоскодонки?

Если ты потерялся, самое умное — оставаться на месте, пока тебя не найдут; в случае необходимости можно орать. Однако ор есть гарантия не только спасения, но и униженности; если не поднимать шума, то есть надежда спасти лицо: когда бригада спасателей придет тебе на помощь, ты можешь сделать вид, что не понимаешь причин всей этой суеты и это вовсе не ты потерялся, а сами они и потерялись. Более того, остается надежда самостоятельно обнаружить выход из лабиринта, лучше поздно, чем никогда.

Только не рассказывай, что у тебя нога затекла! — воскликнула Магда, когда трое молодых людей двинулись от турникета в сторону площадки, отведенной под чертовы колеса, качели-карусели и прочие ярмарочные увеселения, забыв о комнате смеха ради огромной допотопной карусели. Боже, что за предложение, с первого же слова все пошло наперекосяк. В глазах окружающих он выглядит нелепо, в собственных глазах он тоже выглядит нелепо, он физически и социально ущербен, не так, чтобы слишком умен, но есть своего рода антенны; есть у него… такие, что ли, приемнички в голове; вещи говорят к нему, он понимает много больше, чем должен понимать, мир подмигивает ему сквозь предметы, с усмешечкой хватает его за рукав. Все прочие знают — промеж собой — некую тайну; а ему сказать забыли. Его собственная Матушка посредством элементарных проволочек оттягивала обряд крещения над ним до нынешнего года. Все прошли через это еще во младенчестве; он думал, что и он, и Матушка тоже, по крайней мере она так говорила, пока не настало время внести меня в списки прихожан методистски-протестантской Благодати, и не открылся конфуз. Он был поражен до глубины души, он внушил себе, что за все время, покуда его частным образом наставляли в вере, он по ночам не сомкнул глаз, мальчик тринадцати лет, кстати, никогда ничего подобного не скажет, и приготовился пережить обращение в истинную веру так же, как когда-то блаженный Августин. Когда на лоб ему плеснула вода и адамов грех его покинул, он попытался выдавить из себя слезу, усилием, похожим на то, когда тужишься в нужнике, — но так ничего и не почувствовал. В нем было какое-то простое и резкое отличие от всех прочих; он надеялся, что это гений, боялся, что это безумие, старался быть дружелюбным и ни в ком не вызывать подозрений. В одиночестве, на морском берегу невдалеке от дома, он пережил тот самый взрыв чувств, который надеялся найти в сарайчике, в чаше для причастия. Трава была живая! Город, река, он сам — все было настоящее; время гудело у него в ушах, как ветер; мир продолжался! Эту часть следовало бы насытить драматическим действием. Ирландский писатель Джеймс Джойс в свое время. Эмброуз М*** сейчас начнет кричать.

Начнем с того, что взаимосвязанная структура сенсорно ориентированных деталей отсутствует напрочь. Тусклые лица кривых зеркал за спиной Толстухи Мэй; невозможность выбрать зверя, на какого сесть, когда в руках у тебя всего один билет на Большую Карусель; головокружительное ощущение, когда до тебя доходит, что Оушн-сити износился как сукно, место дедов и прадедов, мужчины в канотье и женщины под парасольками остались жить в своих любимых развлечениях. Денег не осталось, и троица остановилась невдалеке от Толстой Мэй, по настоянию Питера, чтобы посмотреть, как девушкам вздувает ветром юбки. С целью поддеть Магду, которая тут же сказала: «Честное слово, Питер М***, у тебя только одно на уме! Нас с Эмби подобные вещи не интересуют». В центрифуге, сразу за Дьявольской пастью, через которую вход в комнату смеха, девушек переворачивало вверх тормашками, и парни этих девушек, а также все желающие тоже могли увидеть, какое на них белье. В чем, собственно, вся и суть, сообразил Эмброуз. Всей как есть комнаты смеха! Если оглянуться вокруг, то заметишь, что люди, практически все, кроме маленьких детей, ходят по настилу парами; в каком-то смысле в этом вся суть Оушн-сити! Если у тебя, скажем, рентгеновское зрение и ты можешь видеть все, что творится единомоментно под настилом, в гостиничных номерах, в машинах и темных закоулках, ты поймешь, что всяческая видимость, вроде ресторанов, и дансингов, и одежды, и машин-силомеров, есть всего лишь подготовительная или промежуточная стадия. Толстуха Мэй изнемогала.

Эмброуз вполглаза присматривал за всем происходящим — сразу, — а потому именно он и нашел полдоллара, на настиле, неподалеку от центрифуги. Кто нашел, того и счастье. В первый раз, когда он услышал, как где-то невдалеке идут по коридору люди, а он только недавно оставил за спиной щель в стене, он решил не звать на помощь, из опасения, а вдруг они решат, что он испугался, то-то будет веселья; судя по голосам, какая-то деревенщина; он надеялся, что они подойдут поближе и тогда он сможет просто пойти за ними в темноте, а они его даже и не заметят. В другой раз он услышал одного человека, если только ему не причудилось — гулкие шаги в темноте, как будто по ту сторону фанерной стены; может быть, Питер за ним вернулся, или отец, или Магда — тоже потерялась. Или владелец, он же смотритель комнаты смеха. Он позвал один раз, как бы веселым таким голосом: «Эй, кто-нибудь знает, где мы, черт побери, находимся?» Но веселье вышло слишком вымученным, голос у него осекся, а когда шаги остановились, он испугался: а вдруг это гомик, который только и ждет, чтобы кто-нибудь потерялся; или слизистый длинноволосый монстр, обитатель какого-нибудь дальнего и темного здешнего закоулка. Он застыл и простоял, едва дыша, не один час — как ему показалось. Собственное будущее виделось ему совершенно ясно, в общих чертах. Он попытался задержать дыхание и не дышать, пока не потеряет сознание. Должна быть в человеке такая кнопка: нажал и умер, без боли, без ничего; щелк — и исчез, как выключили свет. Он бы нажал ее не задумываясь, тут же! Он презирает дядю Карла. Впрочем, отца он тоже презирает, за то, что он не такой, каким должен быть. Очень может быть, что отец презирал своего отца, и так далее, и его собственный сын тоже будет его презирать, и так далее. Тут же!

Понятное дело, ему не хватило самообладания попросить Магду пройти через комнату смеха вместе с ним. С невероятным самообладанием и к вящему удивлению всех окружающих, он пригласил Магду, тихо и вежливо, пройти через комнату смеха с ним вместе.

— Хочу сразу тебя предупредить, что я ни разу там не был, — добавил он, с веселым смехом, — но, думаю, как-нибудь прорвемся. — Самое главное не забывать, что в конце концов это заведение строилось как комната смеха; то есть развлечения для. Если бы люди действительно терялись там, получали увечья или пугались до полусмерти, владелец бы попросту разорился. Его бы затаскали по судам. В художественной прозе не бывает так, чтоб персонаж настолько долго говорил и никто из других персонажей его не прервал, хотя бы для того, чтобы подтвердить правоту сказанного.

Матушка подпустила дяде Карлу шпильку:

— А по-моему, трое — это либо слишком мало, либо слишком много.

Но, по правде говоря, Эмброуз был даже рад, что Питеру тоже дали четвертак. Кругом одна сплошная видимость. Под поверхностью Атлантического океана каждую минуту миллионы живых существ пожирают друг друга. На Европу падают пилоты в объятых пламенем машинах; в южной части Тихого океана мужчины насилуют женщин. Его отец должен был бы отвести его в сторонку и сказать: «Есть один простой секрет, как пройти через комнату смеха, такой же простой, как тот, с Вышками. Вот он. Питер ничего о нем не знает; и твой дядюшка Карл, он тоже. Мы с тобой — другое дело. Что ж удивительного в том, что ты всегда старался быть как все. Не думай, будто я не видел, каким несчастным выдалось твое детство! Но теперь я объясню тебе кое-что, и ты поймешь, почему я не мог сказать тебе этого раньше. И тебе не нужно будет переживать, что ты не такой, как твой брат или дядя. Совсем наоборот!» Если знать, какая история стоит за каждым прогуливающимся по настилу человеком, поймешь, что все вокруг сплошная видимость. Мужья и жены зачастую ненавидят друг друга; кто сказал, что родители должны быть без ума от собственных детей; и так далее. Ребенок принимает все как должное, поскольку ему попросту не с чем сравнить свою жизнь, а все вокруг делают вид, что все вокруг — как и должно быть. И в результате каждый видит себя героем романа, тогда как в действительности он может играть роль подлеца или труса. И ничего с этим не поделаешь, ну то есть совершенно!

Горбуны, жирные тетки, дураки — то, что человек не может выбирать, каким он будет, само по себе невыносимо. В кино он бы встретил в комнате смеха прекрасную девушку; их подстерегали бы самые страшные и самые настоящие опасности, и всякий раз им удавалось бы спастись на волосок от смерти; он делал бы и говорил все только так, как надо; она тоже; в конце концов они бы полюбили друг друга; он был бы совершенно уверен в себе; он бы не просто ей нравился, она была бы от него без ума; по ночам она лежала бы без сна и думала о нем, а вовсе не наоборот, — о том, как смотрится его лицо в таком-то и таком-то освещении, как он стоял, и что именно он сказал — и это был бы только эпизод, один из многих, в его прекрасной во всех отношениях жизни, один из великого множества сменяющих друг друга эпизодов. И вовсе не поворотный момент. Тому, что произошло в сарайчике, вообще не стоит придавать значения. Он презирает, он ненавидит родителей! Причина, по которой не имеет смысла писать рассказ про заблудившегося в комнате смеха, состоит в том, что либо всякий человек однажды пережил то, что переживает Эмброуз, в каковом случае и так все понятно, либо же ни один нормальный человек такого не испытывает, в каковом случае Эмброуз попросту урод. «Можно ли придумать в художественной прозе что-то более избитое и скучное, чем описание проблем подростка, наделенного тонкостью чувств?» И так затянуто, с такой претензией, как будто автор. Насколько человек, впервые попавший в комнату смеха, представляет себе дальнейшее развитие сюжета, развязка может ожидать его за первым попавшимся углом; возможно, не исключено, что он уже несколько раз оказывался в прямой досягаемости. С другой стороны, может случиться и так, что он едва-едва сдвинулся с отправной точки и все у него еще впереди, мысль, что и говорить, просто невыносимая.

Дополнительные данные: поднятые брови отца, когда он объявил о своем решении отправиться в комнату смеха вместе с Магдой. Теперь Эмброуз понимает (тогда не понимал), что отец задумался над тем, знает ли он, для чего комната смеха, — в особенности после того, как Эмброуз не стал возражать (а должен был бы) против того, чтобы Питер тоже к ним присоединился. Билетерша, похожая на ведьму, сровняла его с землей, когда он по невнимательности сунул ей вместо полтинника монетку с собственным именем, а затем беспардоннейшим образом привлекла внимание Магды к родимому пятну у него на виске: «Ты, девчушка, с ним поосторожней, вон у него какая отметина!» Она это даже не от злости, дошло до него, просто она вульгарна и не наделена тонкостью чувств. Где-то в мире живет молодая женщина с душой настолько тонкой, что она прочтет его сквозь, как стихотворение или рассказ, и увидит в его словах такие глубины, что когда он поведает ей о своих озарениях, она тут же примется объяснять, почему именно этого она и ждала от него, именно в этом и состоит его ценность лично для нее… и для всей как есть Западной Цивилизации! Нет такой женщины, по правде говоря, и быть не может. Отчаянная зевота на подходе к пасти. Рядом с центрифугой завсегдатай на скамеечке, шепотом совет: «Встань на четвереньки, перевернуть не перевернет, а увидишь все, что надо!» Собранность и самообладание как рукой сняло после первого же рывка: Питер радостно заголосил, Магда пошатнулась, взвизгнула, вцепилась в юбку; Эмброуз упал на четвереньки, плотно сжав от страха губы, и вылетел почти тут же, успев проследить, как выпавшая невзначай монетка с именем укатилась куда-то людям под ноги. И со стыдом увидел, что главное вовсе не в том, чтоб побыстрее проскочить; Питер сделал вид, что помогает Магде, и закричал: «Я вижу Царствие небесное!» — когда ее ноги оторвало от пола. Старикашка, автор предательской подсказки, одобрительно хихикнул. Потом темный зал с паутиной из черных нитей и записанным на пленку смехом: он взял Магду под руку, чтобы помочь ей удержаться на ногах, потому что пол был плиточный, а между плиток крутящиеся диски, которые подбрасывали ногу вверх, и принялся объяснять ей тихим, низким и спокойным голосом свою теорию насчет того, что каждый аттракцион в комнате смеха управляется либо автоматически, посредством фотоэлектрических датчиков, или же сидят где-нибудь специальные люди, смотрят в щелку и дергают за рычаги. Однако он трижды сам наступал на диски, и голос у него пропадал; впрочем, Магда и сама вопила что есть мочи; но один раз она, чтобы не упасть, обхватила его за талию, и на секунду ее правая щека прижалась к пряжке ремня на брюках. Он героически помог ей встать на ноги, и, наконец-то, у него была возможность прижать ее к себе, как будто для того, чтобы помочь восстановить равновесие и сказать ей: «Я тебя люблю». Он даже успел легонько опустить ей руку на талию, но тут сзади в них влетел матрос-с-девчонкой, отдавили ему большой палец на ноге и увлекли с собой Магду кверх тормашками. Девчонка у матроса была — развязная шлюшка с немытой головой, смеялась в голос и носила голубые рейтузы; Эмброуз понял, что у него все равно не хватило бы смелости сказать «Я тебя люблю», и он исполнился чувством презрения к собственной своей ничтожности. Насколько лучше быть простым матросом! Курчавым маленьким матросом третьей статьи; парень мигом подхватил обеих девушек, прижал их к себе с двух сторон и радостно поволок в зеркальную залу, в тридцать секунд добравшись до Магды ближе, чем то успел Эмброуз за все тринадцать лет. Она хихикнула в ответ на реплику, которую морячок походя бросил Питеру; она откинула волосы со лба движением настолько женственным, что у Эмброуза захолонуло в груди; отчего вульгарный жест Питера, который шлепнул ее пониже спины, показался ему особенно вульгарным. Но Магда лишь кокетливо поджала губки: «Но-но, мистер, держите руки при себе!» и, даже не оглянувшись, умчалась за Питером в лабиринт. Матрос пошел следом не торопясь, притиснув девицу к бедру; Эмброуз понял, что, во-первых, они были рады избавиться от него, от сопляка и зануды, во- вторых, они даже не обратили внимания на самый факт его отсутствия, а в-третьих, и это было самое главное, он разделял их облегчение. Ступив наконец из предательского коридорчика в зеркальный лабиринт, он снова осознал, отчетливее, чем когда бы то ни было, — с какой готовностью он сам себя обманывал, приписывая себе черты выдающейся личности; да что там, просто личности. Он даже заглянул в будущее и увидел, сморгнув от ужаса, что и дальше будет обманывать себя точно так же, как проклятый, всю свою жизнь, и интервалы будут становиться со временем все реже: слишком страшные иначе предстоят альтернативы. Слава, безумие, самоубийство; может быть, и то, и другое, и третье, все сразу. Невероятно, чтобы такой маленький мальчик смог сформулировать эдакое умозаключение, а в художественной прозе обычная правда всегда обязана уступать дорогу правдоподобию. Да и символика местами получается весьма ходульная. И все же Эмброуз М*** понял то, что не доходит до большинства взрослых: а именно, что пресловутое одиночество великих людей есть вовсе не популярный миф, но самая жестокая реальность — более того, причина здесь неотделима от следствия.

Все вышеизложенное, за исключением нескольких последних фраз, есть экспозиция, которую следовало бы поместить в самом начале текста, то есть гораздо раньше, или же перемежать ее время от времени сюжетными кусками, но уж ни в коем случае не подавать вот так, единой бесформенной массой. Ни один читатель не сможет столько времени продираться сквозь подобную нудятину. Интересен тот факт, что отец Эмброуза, человек, судя по всему, интеллигентный (на что указывает хотя бы его нынешняя профессия, директор начальной школы), ни разу не выразил своего отношения к тому, что делают его сыновья, ни положительного, ни отрицательного, — как если бы ему не было до них никакого дела или же, напротив, они ему отнюдь не безразличны, но просто он не знает, как поступить. Если сей факт внесет свою лепту в процесс внутреннего становления одного из них, который со временем станет знаменитым, но при этом глубоко несчастным в личной жизни ученым: к худу это или к добру? Да и сын, в свою очередь, тоже может в один прекрасный день задать себе вопрос; любопытно было бы, к примеру, узнать, мучился ли отец потом из года в год воспоминанием об этом дне или вообще ни разу о нем не вспоминал.

В лабиринте произошли два знаменательных события. Во-первых, наш герой нашел монетку с именем, которую обронил или выбросил кто-то другой: ЭМБРОУЗ — напоминает знаменитый плавучий маяк и еще любимый десерт покойного дедушки, мама готовила его по праздникам из кокосов, апельсинов, винограда и прочих разностей. Во-вторых, бродя среди бесчисленных умножений собственного образа в зеркалах, во-вторых, потерявшись окончательно в рефлексии, в раздумьях о том, что сама необходимость наблюдателя сводит на нет возможность объективного наблюдения, нет, все-таки лучше сделать его по крайней мере восемнадцатилетним, но, с другой стороны, тогда все прочее пойдет насмарку, он услышал, как где-то в лабиринте хихикают Магда и Питер. «Сюда!» — «Нет, сюда!» — кричали они, обращаясь друг к другу; Питер сказал: «А где Эмби?» Магда что-то прошептала. «Эмб?» — позвал Питер. Тоном дружеским и мягким. Он не ответил. По правде говоря, брат у него был бесшабашный парень, который мог бы и получше обращаться с единственным братом, но, с другой стороны, принимал его как данность и чаще всего относился к нему вполне по-человечески. У Эмброуза перехватило дыхание; где взять слова, чтоб обо всем этом сказать так, как нужно. И он стоял тихо, пока эти двое не ушли себе прочь, хохоча и топая ногами, не крикнули «ура», обнаружив выход из лабиринта, и не завопили следом от радости и страха, при виде того, что ожидало их следом. И только потом он сжал губы и пошел, как ему казалось, следом за ними, свернул не в ту сторону и выбрел на тот самый путь, по которому он с тех пор и блуждает.

Развитие действия в обычном сюжетном повествовании можно представить в виде диаграммы, именуемой треугольником Фрайтага:

или, если быть более точным, вариантом исходной диаграммы:

где АВ представляет собой экспозицию, В — начальную стадию конфликта, ВС— «нарастание действия», перипетии, или же развитие конфликта, С — кульминацию, или поворот сюжета, CD — развязку, или разрешение конфликта. Хотя нет никакой необходимости рассматривать данную схему в качестве общеобязательной, она, как и многие другие общепринятые условности, стала общепринятой благодаря тому, что в течение многих лет великое множество людей методом проб и ошибок выявило ее несомненную действенность; ею, следовательно, не следует пренебрегать, если только вы не намерены вовсе отказаться от драматических эффектов или же имеете свои четко выраженные основания предполагать, что преднамеренное нарушение «нормальной» структуры может в большей степени в большей степени усилить эффект сам этот эффект. Так можно продолжать и продолжать; так можно продолжать до бесконечности. Он скончался, рассказывая самому себе истории, во тьме кромешной; многие годы спустя, когда наконец наткнулись на этот огромный, никому доселе неведомый анклав комнаты смеха, участники первой экспедиции обнаружили в одном из тамошних извилистых коридоров его скелет и приняли его за деталь интерьера. Он умер от голода, рассказывая сам себе истории в кромешной тьме; но неведомый, неведомый лично ему, помощник оператора комнаты смеха прижался ухом к фанерной перегородке и записал каждое сказанное им слово. Дочь оператора, прекрасная молодая женщина с развитой не по годам фигурой, приникла вся к перегородке, отделенная от него только тонким слоем фанеры, и скорописью перенесла на бумагу каждое сказанное им слово. Так его ни разу и не увидав, она признала в нем одного из величайших гениев Западной Культуры, чьи озарения на грани смерти, чей удивительный отчет о пережитых страданиях вдохновит неисчислимое множество грядущих людских душ. И сердце ее разрывалось между любовью к несчастному юноше (ибо она любила его, да-да, хотя так ни разу его и не хотя и знала его только — но зато как близко! — по его словам и по тому спокойному, глубокому и низкому голосу, которым он говорил), между любовью и так далее и ее по-женски точной интуицией: только в страдании и одиночестве он обретет свой голос и так далее. Долгое умирание во тьме. Она тихо прижалась губами к шероховатой фанере, и слеза упала на страницу. Где она только что вывела скорописью Где она только что вывела скорописью Где она только что вывела скорописью Где она и так далее. Давным-давно мы должны были миновать вершину фрайтагова треугольника и расправиться с коротким dénouement; сюжет не развивается от одной осмысленной ступени к другой такой же, он вертится вокруг своей оси, откатывается, отступает, мешкает, роняет вздохи, падает ничком, испускает дух. Кульминацией рассказа должен стать эпизод, в котором протагонист находит способ выбраться из комнаты смеха. Он, однако, такового не нашел, он, может быть, и вовсе ничего не ищет.

Какое отношение к нашей истории имеет война? Будут нынче в городе пускать фейерверки или нет?

Эмброуз брел, слабел, спал на ходу. Время от времени он по привычке пересказывал сам себе историю всей своей бессобытийной жизни, изложенную от третьего лица, начиная от самого раннего своего воспоминания, вводная фраза, о том, как летнее дыхание освежаемого приливными бризами Мэриленда колышет кленовые листья, и заканчивая вводная фраза про настоящий момент. Судя по всему, ключевыми эпизодами в этой истории в его пересказе были А,В, С и D.

Он вообразил себя долгие годы спустя, преуспевшим в жизни человеком, женатым, нашедшим свое место в мире, который давно оставил за плечами кризис переходного возраста. Он приехал на побережье со своей семьей, на праздник: как изменился Оушн-сити! Но в одном заброшенном, в одном случайно уцелевшем уголке возле пляжного настила случайно уцелели несколько аттракционов из времен былых: огромная карусель из рубежа веков, с чудовищными грифонами и механическим оркестром; пляжный трамвайчик, такие, говорят, запретили после несчастного случая в 1916 году; тир с механической машинерией, где изменились только образы врага. Его собственный сын хохочет вслед за Толстой Мэй и хочет узнать, что такое комната смеха; Эмброуз прижимает к себе крепкого парнишку, вынимает изо рта трубку и улыбается поверх его головы — жене.

Семейство возвращается домой. Матушка сидит между отцом и дядей Карлом, а тот добродушно подсмеивается над ним, а тот усмехается, вспоминая, что боевой товарищ, с которым они плечом к плечу пробивались к выходу из комнаты смеха, оказался — слепая негритянская девушка: к обоюдному чувству неудобства, поскольку они уже успели излить друг другу душу. Но таковы уж стены предрассудков, которые даже. Где чья рука? Какова она должна быть на ощупь. Он грезит о комнате смеха, огромной, по сравнению с которой все до сей поры построенные комнаты смеха кажутся просто крошечными; но кто знает, быть может, к тому времени они давно уже выйдут из моды, как пароходы или экскурсионные поезда. Вид-то у нее уже и без того довольно ветхий: на фризе карусели — дамы в чем-то складчато-просторном, о таких, должно быть, грезил в подростковых снах отец его отца; если он и дальше будет об этом думать, его стошнит печеным яблоком.

Он думает: а выйдет ли из него нормальный, достойный человек? Что-то не сложилось; не привилась вакцина; на посвящении в бойскауты, на праздничном костре, он только притворялся, будто действительно тронут до глубины души, как притворяется с тех самых пор и до сего дня: будто в комнате смеха не так уж и плохо, будто он слегка прихрамывает. Сколько это продлится? Он провидит уникальную, поразительную комнату смеха, невероятно сложную, но управляемую от и до с огромного центрального пульта, нечто вроде церковного органа. Ни у кого просто не хватает воображения. Он мог бы сделать такую сам, своими руками, проводку, и прочее, а ведь ему всего тринадцать лет. Он будет оператором: лампочки на приборной панели расскажут ему о том, что происходит в каждом закоулке ее умной, се многообразной беспредельности; одним нажатием тумблера он облепит путь вот этому парню, осложнит вон тому, просто для того, чтоб соблюсти баланс; если покажется, что кто-то потерял дорогу или испугался, оператору достаточно всего лишь.

Вот бы он никогда в жизни не попадал в комнату смеха. Но он туда уже попал. Потом: вот бы сейчас умереть. Но он не умер. И следовательно, судьба ему с тех пор строить комнаты смеха для других людей и тайком нажимать на пружины — хотя он сам с гораздо большим удовольствием оказался бы среди любовников, для которых, собственно, и строятся комнаты смеха.