«И ответил измотанный за ночь сын Одиссеев: “Твой рассказ заставил нас всю ночь не сомкнуть наших глаз, Менелай, и радость придет с ним на измученную женихами Итаку. Время ехать. Проснись, Писистрат. Наше почтение Гермионе, тысяча поклонов ее волшебнице-матери”».

«“А мое передай, — ответил я, — твоей матери, целомудреннейшей из матерей, музе и великой искуснице в науке плетения всяческих тканей и уз — к коей я и отправляю тебя, дабы ты пересказал ей историю моей кругосветки. Яблочко, скажем так, падает недалеко от яблоньки, и она, как и ты, не сочтет ее ни излишне простой, ни излишне краткой, хоть мы и добрались до развязки всего-то навсего за одну ночь. В ее собственной, я в том не сомневаюсь, ничуть не меньше узелков и хитросплетений — однако же в сравнении с историей твоего отца бледнеют обе; какие только чудеса и великолепные случайности не помешали ему вовремя доплыть домой! В сравнении с тем, что он расскажет в свою первую ночь на Итаке, этот рассказ — что Малый Аякс пред Большим”».

«Промолвив так, я одарил их и отправил восвояси, в Нестором обильный Пилос и к свиньями богатым пажитям, любезным сердцу Одиссея; а сам вернулся туда, где обмануть меня никто не сможет, в свое повествовательское кресло. Там я застал восставшую ото сна Елену, в утреннем пеньюаре, — она с довольным, я бы даже сказал — отчасти пресыщенным — видом томила на свежих угольях две чаши вина с травами. Я чмокнул ее в ушко; она проворковала: “Не надо”. Я наклонился, чтобы ее обнять; “Ты сейчас разольешь вино”. Я надавил, подтолкнул ее обратно, к спальне. “Пусти меня, любовь моя”. Да ни за что на свете, так я ей и сказал; она вздохнула и улыбнулась, женщина, я не так понял, это просто подарок, забава, хобби, игрушечная лошадка, я закрыл глаза, ну, началось: “Менелай, держись”.— “Все, — я сказал, — мне ясно теперь, как день”».