Торговый съезд в Нижнем Новгороде Иосиф Андреевич Ковров не пропускал лет двадцать, с той поры, как впервые сел за общий стол молодым князем при ещё живом отце. Собирали съезд на исходе июля, на исконно нейтральной земле, и правители, магнаты и старшины гильдий стекались сюда не ради торговли, которую давно вели их управляющие. Съезжались приглядеться друг к другу, перепробовать содержимое чужих погребов и под шумок фуршета сдвинуть с места то, что годами вязло в переписке. Вино тут разливали щедро, и к третьему бокалу любой договор выглядел выгодным, а сосед — почти честным.

В этот раз Ковров прибыл иным человеком. Не суверенным владетелем, каким знал себя всю жизнь, а главой ковровских земель под рукой князя Платонова. Пустяк, твердил он себе дорогой, разглядывая разбитую обочину за стеклом. Росчерк пера, бумажная закорючка, ничего более.

Уверенность держалась до самого зала. Город не переменился ничуть. Над водой полоскались гербовые шатры, у входа в палаты топталась сытая толчея купцов первой гильдии, и распорядители в наплечных лентах сновали между рядами с прежней ленцой. Кресло он помнил два десятка лет и считал своим по праву крови. Опустившись в него теперь, Иосиф Андреевич ощутил перемену не глазами, а кожей. Зал остался всё тем же. Изменилось лишь его место в этом зале.

Князь Вадбольский подсел слева, придвинув кресло почти впритык. Прочие за столом держали астраханца на расстоянии вытянутой руки, а он, наоборот, набивался в собеседники. Зашёл, как водится, с пустяков. Урожай. Пошлина на соль. Новый князь в Тобольске из династии Кучумовичей, которого пока и в лицо никто не знал. Поглаживая большим пальцем грань бокала, гоняя по дну последний глоток, говорил он ровно и скучно. Ровно до того мгновения, когда, не сменив тона, и, будто из чистой праздности, обронил вопрос. Улыбка при этом у него получилась холодной, не коснувшейся глаз.

— А по какому ведомству вы теперь, Иосиф Андреевич, проходите? Вам с нами, князьями, за столом сидеть или вон туда, к наместникам да управляющим? Запамятовал я, грешным делом. Корона вроде княжеская, а присягу-то вы принесли иному князю. Ну и кто вы после неё? Воевода с городом в придачу?

Сзади коротко хмыкнули. Вот это резануло сильнее любых слов. Лицо обдало жаром. Ковров сцепил зубы, выровнял дыхание, не дал на лице возникнуть ни единой складке. За тридцать лет переговоров он выучил одно ремесло вернее прочих: снаружи держать фасад спокойствия, как бы ни стучало под рёбрами. Соседу он ответил самой сердечной из улыбок. Такой улыбкой провожают человека, которого с наслаждением утопили бы в его же астраханской нефти. Ковров обронил что-то про обоюдную выгоду и про цифры в отчётах, которые весомее любого титула, свернул разговор на торговые лицензии и при первом же поводе поднялся.

Колкость попала в цель, и по большей части потому, что в ней сидела правда. Князь — это потолок, выше только царь, а царя на этих землях нет уже четыре столетия. Сам же он, обладая родовым имением и княжеской короной, теперь стоял под другим князем, равным себе по титулу. Этим за столом и забавлялся каждый второй. Ковров сравнялся с боярами и графами, не сменив звания, и разрыв между его силой и его местом был виден всем, как скол на дорогой эмали.

Домой он ехал злой и злость растягивал долго, обсасывая каждую мелочь. Платонов был тут ни при чём. Сделка с владимирским соседом удалась, и цифры подтверждали это трезво и холодно: ковровские земли поднимутся за полгода выше, чем за минувшее десятилетие. Бесил тот самый разрыв между силой и титулом, в который соседи и тыкали остриём своих «любезностей».

Под ровное гудение мотора, провожая взглядом убегающую за окном ленту тракта, прагматичный ум Иосифа Андреевича посмотрел на задачу с другого конца. Унизительно ходить под князем оттого, что князь тебе ровня. Другое дело — подчиниться тому, кто заведомо выше. Боярин, подчиняясь графу, лица не теряет, сотник под воеводой тоже. Будь Платонов не «князем Владимирским», а правителем рангом повыше, и положение самого Коврова менялось разом, без единой правки в подписанном договоре. Тогда-то остряк Вадбольский и подавился бы своим кислым астраханским вином. Служить соседу — одно. Состоять в великой державе, какой ни у кого из собравшихся за тем столом не было, совсем иное.

Чем дольше Иосиф Андреевич обдумывал эту мысль со всех сторон, тем больше она ему нравилась. Выгода тут перепадала не одному Платонову. Ложилась она и на самого Коврова, и на всех, кто уже принёс владимирскому князю клятву: их общий сюзерен вырастет в титуле, и они подрастут вместе с ним, не двинувшись с места. Оставалось придумать, как подать. Прозвучи затея от самого Платонова, и любой завистник окрестит её голыми амбициями выскочки. Прозвучи она снизу, от князей, что уже под его рукой, и выйдет признание заслуг, естественный ход вещей.

Вперёд Ковров не лез никогда и шумных дел сторонился. Зато умел тихо свести нужных людей и дать им разговориться. На том съезде не он один услышал, что сидит не на своём месте. Князю Покровскому, Игорю Павловичу Трубецкому, по слухам едва пережившему куда более скверную историю с собственной роднёй, бросили в лицо что-то схожее, и Иосиф Андреевич приметил, как тот изменился в лице и сдавил ножку бокала. Стоило поговорить с ним спокойно, без свидетелей, за чашкой чая. Двое — это уже не плач обиженного одиночки, а голос, к которому начинают прислушиваться.

* * *

Тренировочный лагерь, строительство которого курировал подполковник Панкратов, раскинулся в нескольких километрах от Мурома, в излучине неглубокой речки, и пока представлял собой ряды палаток, истоптанную землю плаца и наскоро срубленные навесы под оружие. За насыпью, на заднем плане, кипела стройка: артель каменщиков выводила стены будущего центра, и перестук молотков по камню мешался с командами инструкторов. Удобств здесь не завелось никаких, а занятия шли полным ходом. Сюда стянули по нескольку рот со всех концов земель Платонова, больше из Коврова и Покрова, недавно вошедших под единую руку, хотя и не только.

Синеус приехал смотреть. Сводки полковников он к тому времени прочёл все до единой, и проку с них вышло немного: составлены они были так, чтобы выглядеть исчерпывающе и не сказать ровным счётом ничего, и читались как меню в дешёвом трактире: длинно, красиво и мимо того, что в итоге подадут.

Прибыл как всегда неожиданно, регалий своих никому не объявил. Кому надо, сам знает, а прочие обойдутся.

Под именем барона Стефана Пожарского, в армейских штанах и куртке без единого знака различия, он сидел на грубо сколоченной скамье у края плаца и наблюдал за учебной схваткой.

Стрельцы из старых полков знали уже барона в лицо, от того косились и перешёптывались. Но таких было немного. Большинство новых лишь мазнуло взглядом и тут же забыло. Мало ли проверяющих приезжает, лишь бы не по их души.

Облезлый рыжий пёс, прибившийся к лагерной кухне, подошёл первым, обнюхал сапоги и привалился боком к его ноге. Барон потрепал его за ухом, не глядя, и спросил у проходившего Стрельца, как зовут собаку. «Рыжик, вашбродие», — удивлённо бросил тот на ходу. Пёс же держался простой философии: кто делится кашей, тот и старший. По этой мерке барон вышел в начальство быстрее всякого приказа.

Подвоха Синеус ждал с приезда и почти не удивился, когда от кучки инструкторов отделился рослый мужчина и зашагал к скамье. Числился офицер протеже костромского полковника Златоусова, и расчёт его читался без труда. Свалить барона-бродягу перед строем, чтобы молва о позоре приезжего командующего обежала все полки за сутки.

— Ваше благородие, — проговорил офицер с показной почтительностью, — не желаете размяться? Показали бы новобранцам приём обезоруживания, для наглядности. От старшего по званию любая наука дороже будет.

Синеус поднялся, обмахнул колени и шагнул на утоптанный круг. Строй стих. В тишине отчётливо застучали по камню молотки за насыпью.

Костромич не играл: бил быстро и чисто, с холодной злостью, какую за годы службы вырабатывает в человеке не спорт, а война с тварями, где за осечку платят не потерянными очками, а вспоротым брюхом на снегу. Боец из него вышел добротный, и Синеус отметил это спокойно, как мастер оценивает чужую толковую работу. Бросок он провёл прежде, чем в строю успели сморгнуть: короткий нырок под руку, захват на рычаг, и противник приложился спиной о землю. Повернувшись к лежащему спиной, барон стал растолковывать собравшимся, куда ушёл центр тяжести и отчего попытка задавить весом сыграла против самого нападавшего.

Офицер встал потемневший от злости и без всякого предупреждения ударил в спину, понадеявшись подловить наставника на самоуверенности.

Синеус ответил магией. Воздействие вышло коротким и со стороны незаметным, без вспышки и без замаха. Кости в щиколотках костромича на миг забыли привычное положение, сустав ушёл чуть в сторону, и тело, потеряв опору, неловко завалилось набок. Офицер снова сидел в пыли и не понимал, как угодил туда во второй раз.

Барон подал ему руку, вздёрнул на ноги и заговорил вполголоса, так, что разобрал лишь ближний ряд:

— Удары быстрые, но читаются наперёд. Доворачивай корпус на замахе, тогда вложишь вес, и ударит вдвое тяжелее, — по губам скользнула усмешка. — А что начальника решил проверить в спарринге, мне нравится. Уважаю. Только в следующий раз предупреди, я разомнусь.

Ни нотации, ни охоты растоптать в этих словах не нашлось: один деловой разбор и негромкое обещание, что в следующий раз он спросит жёстче. Уходил офицер не посрамлённым, а наученным уму разуму. Строй же зафиксировал иное. Пришлый барон принял вызов без злобы, выиграл шутя и обиды не затаил, а народу, навидавшемуся командиров с дутым гонором это пришлось по нраву. После такого его зауважали быстрее, чем после любого крика.

Вечером Пожарский никуда не уехал, зачерпнул похлёбку из общего котла и подсел к костру, где сбилась дюжина Стрельцов. Своего в доску он не разыгрывал, ему просто так было привычнее. Долгие годы походной жизни отучили его от церемоний, а места у огня доставало всем без разбора, что барону, что зелёному рекруту.

Кто-то из молодых, ещё не растерявший охоты говорить при старших, завёл беседу про стычку с Трухляками на ярославской границе. Подавшись к огню, барон слушал и подбрасывал вопросы, каких офицеры не задают. Откуда потянуло стужей за миг до броска? В какую сторону качнуло стаю? Кого она достала первым? Спрашивал так, будто примерял чужой бой на собственную шкуру, и парень от этого осёкся. Командирам обычно подавай одно: сколько тварей перебили да сколько Эссенции снесли на склад. А тут лезли в самую механику драки.

Дослушав до конца, сержант со старым шрамом наискось через бровь спросил без обиняков:

— Барон, а вы-то сами хоть одного Бездушного вблизи видали?

Синеус затянулся. Помолчал, глядя в огонь.

— Был тут не так давно один. Жирный, холера, и рук многовато. Ничего, управились.

Кто-то у костра нервно прыснул, связав сказанное со страшными слухами из-за океана, из-под Детройта. Сержант от ярких эмоций воздержался. Поймав командирский взгляд, он прочёл в нём такое, от чего шутка скисала на языке. Кивнул. И спрашивать перестал.

Разговор перекинулся на самого барона, на гулявшую по лагерю молву, будто раны на нём затягиваются скорее, чем положено живому. Отнекиваться Синеус не стал, отшутился с привычным висельным юмором:

— Не завидуйте. Бессмертие — это когда не можешь даже нормально сдохнуть.

Бойцы расхохотались над нелепостью сказанного, и Синеус смеялся вместе с ними, перекидывая с пальца на палец потёртую монету. Один лишь старый сержант со шрамом уловил, что под этим смехом нет дна, что человек у костра пошутил про самое страшное, что с ним когда-либо сделали. Расспрашивать он не стал. Молча подбросил веток в огонь и отвернулся к темнеющему лесу.

К утру по лагерю пополз слух, от рядовых к офицерам: приезжий барон вовсе не надменная штабная крыса, как казалось поначалу.

* * *

Столько народу кабинет княжеского поместья собирал нечасто. Разговор предстоял долгий, и я заранее велел придвинуть к большому столу второй, поменьше, расстелить чертежи, подать вдоволь чаю и печенья.

Бирман с Фишером сели бок о бок. Глянув на рижанина, я отметил, что пальцы у него больше не приплясывают, как в нашу первую встречу над этим самым листом: сидел он не просителем с несбыточной мечтой, а человеком, чью выдумку князь счёл достойной реализации. Напротив пристроился Максим Арсеньев, выложив перед записную книжку. Белозёров со Стремянниковым-младшим осели в дальнем углу за папками. Пётр Павлович, сухопарый, с резким птичьим профилем, по давней привычке отодвинулся в сторонку — туда, откуда видно сразу всех. Последней влетела Василиса. Швырнув на стол свёрнутые чертежи третьего горизонта шахты, она опустилась в кресло с лицом человека, которому и без всяких железных дорог забот хватает.

Перед каждым лежала копия фишеровского чертежа с моими правками, набросанными ещё в Гавриловом Посаде: рунный контур, узел за узлом обнявший остов тепловоза.

— Чертежи видели все, — начал я, накрыв ладонью свой лист. — Рунную часть Карл проверил. Давай коротко.

— Математика сходится, — отозвался Бирман, потерев запавшие глаза. — Прибавка к отдаче около трети, расход режется заметно. Контур собран чисто, без хлипких стыков. Замысел вполне рабочий.

— Значит, вопрос теперь не «делаем ли», а «как», — продолжил я. — Нам нужно решить четыре вещи. По какому маршруту проложим дорогу? Где берём части, которые сами не сделаем? Откуда возим топливо? И сколько денег из казны на это закладываем? По порядку.

Развернув на столе карту, я провёл пальцем линию от Угрюма к Владимиру и дальше на юго-восток.

— Первый маршрут тот, где дорога принесёт больше всего. Угрюм — Владимир — Муром. Полтораста километров. От Угрюма до Владимира тридцать, от Владимира до Мурома сто двадцать. Муром даёт выход к Оке, а через неё к Волге. Сумеречная сталь, продукция Бастиона, оружие пойдут по рельсам до Мурома за четыре часа, дальше по воде в десятки княжеств. Сейчас грузовики тащатся до Волги полтора суток, жгут горючее и требуют солидную охрану по дороге. Вторую ветку, когда дойдём до неё, я бы прокладывал в Гаврилов Посад, к порталу, но это так, наперёд смотрю…

Арсеньев повёл пальцем вдоль вычерченной линии и нахмурился.

— Клязьма, Ваша Светлость. Её придётся перейти дважды, по пути во Владимир и по пути в Муром. Без мостов не обойтись, а мост через такую реку — это не насыпь накидать.

— Геоманты поставят каменные опоры из цельного грунта, — ответил я. — Прецедент есть, мы так строили русло канала под баржи в Угрюме. Стальные фермы[1] для моста отольёт Демидов по нашей спецификации, сборку поведут наши инженеры на месте. Мост и впрямь самый трудный узел трассы. Считаю, что на каждый уйдёт около двух месяцев, поэтому строить будем одновременно.

Возражений на это не последовало, и я перешёл к следующему.

— С частями начнём с двигателя. Наш Бастион его не потянет: мощностей не хватает, да и не наша это специализация. Нам нужен дизель, способный тянуть сотни и сотни тонн по рельсам. В Содружестве двигатели внутреннего сгорания серийно делают в одном месте — в Великом Новгороде. У Посадника есть судовые дизели, втрое мощнее грузовых. Берём судовой и приспосабливаем под рельсовую тягу.

— Приспособить — задача не из простых, — заметил Бирман, и в голосе его проступила привычная осторожность мастера, который заранее видит, где работа упрётся. — Другая система охлаждения, другие ударные нагрузки. И передача: на судне вал почти напрямую крутит винт, а тут так нельзя. Поставим гидропередачу, а рывки и старт под нагрузкой возьмёт на себя рунный контур. Принцип, правда, рабочий: судовой дизель рассчитан на долгую ровную нагрузку, а именно это и нужно составу. В общем, с новгородскими инженерами адаптацию провести можно.

— В Европе шахтные автомотрисы ходят на движках в несколько раз слабее, — вставил Фишер, и я отметил, что говорит он теперь увереннее. — Увеличить масштаб реально, расчёты у меня сходятся.

— Посадник не благотворитель, — хмуро бросил Арсеньев. — Зачем ему это?

— Затем, что маршрут кончается в Муроме, — ответил я. — Муром — это Ока, Ока — это Волга. Волжская торговля кормит Новгород, на ней Посадник и сидит. Каждая тонна груза, дошедшая до Волги быстрее и дешевле, поднимает его обороты. Мы предложим контракт на двигатели и заодно усиление волжского плеча. Посадник посчитает и согласится.

Максим кивнул, но не унялся.

— Допустим, двигатель из Новгорода. А корпус? Рама, ходовая, тормоза? Этого мы не делаем. Подшипники выточим, клапаны выточим, целый локомотив собрать не сможем.

— Москва, — сказал я. — Транспортная сборка, и лучше всех в Содружестве с ней управляются они.

Тут подала голос Василиса, и в её тоне профессиональный интерес взял верх над утренней хмуростью.

— Бастион отца собирает трамваи для чужих и собственных нужд, — проговорила она, постукивая карандашом по краю стола. — Тепловоз крупнее трамвая, спору нет, но инженерная база та же самая. Отец возьмётся, если увидит выгоду.

— Выгоду он увидит, — подтвердил я. — Контракт на серийный выпуск локомотивов — это заказы на годы вперёд.

Бирман отложил карандаш и посмотрел на меня поверх чертежа. Он принадлежал к породе людей, что, глядя на исправный механизм, первым делом прикидывают, где он сломается. Подводило это чутьё его редко, и за это его недолюбливали.

— Вы хотите связать одно изделие с тремя Бастионами разом. Новгород даёт двигатель, Москва корпус, мы — детали и руны. Любой сбой в одном звене останавливает всё. Уязвимость…

— Это не уязвимость, а привязка, Карл, — твёрдо возразил я, потому что отвечал уже не как инженер, а как государь. — Голицын собирает корпуса, и ему выгодно, чтобы мои княжества росли и заказывали ещё. Посадник делает двигатели, и ему выгодна волжская торговля, которая прибавляет с каждым рейсом по нашему маршруту. Три Бастиона, и каждый кровно заинтересован, чтобы система работала. Человек, зарабатывающий на существовании моей железной дороги, никогда не станет голосовать за её блокаду.

Инженер помолчал, обкатывая услышанное, и нехотя признал:

— Политически ход сильный. Инженерно рискованный. Рабочий, впрочем.

Я постучал ногтем по карте, переходя к топливу.

— Поезд ест солярку. Один рейс туда и обратно с полной загрузкой при рунном усилении возьмёт…

— Около восьмисот литров, — тут же подсказал Фишер.

— Верно. Вопрос даже не в том, кто согласится нам её продать, а в том, у кого выгоднее брать и кто не подведёт через год.

Над этой статьёй я задержался дольше прочих, и задержался неспроста. Само по себе топливо меня не пугало. Настораживало зависимость от одного чужого промысла, где любой сбой однажды остановит не тепловоз, а всю железную дорогу. А дороги к тому времени потянут за собой торговлю, поставки, половину расчётов. Вслух я об этом распространяться не стал, отложив на потом

— Справки я навёл, — заговорил Белозёров, раскрыв папку. — Нефть на юге качают в десятке мест, от Кубани до Прикамья. Вот только нефтедобывающее и перегонное оборудование на весь Юг делает один Баку, и продаёт его с разбором: буровое — охотно, а перегонные установки придерживает, чтобы не плодить себе конкурентов. Ближним промыслам выходит дешевле гнать сырую нефть к нему на переработку, чем выкупать установки втридорога. Так Баку и держит всех. Садиться на эту иглу нам ни к чему.

— Кто гонит топливо сам, минуя Баку? — спросил я.

— Двое стоят внимания. Краснокамское и Полазненское месторождения в Перми и Ромашкинский промысел под Альметьевском. Оба сидят далеко на севере, сплавлять сырьё на Каспий им накладно, оттого они, переплатив, выкупили перегонные установки и варят горючее на месте. Топливо идёт вверх по Волге, а наш маршрут упирается в Муром у самой Оки, так что забирать можно прямо с нефтеналивных барж, без отдельной ветки. Ромашкинское нынче даже дешевле бакинского.

Звучало складно, и складность эта меня насторожила. Слишком давно я живу, чтобы поверить в дешёвое топливо без подвоха.

— Что с этими двумя не так? — спросил я напрямик.

Белозёров помедлил, подбирая слова.

— Пермь — это князь Абамелек-Лазарев. Каменный уголь, два месторождения нефти и переработка в одних руках, человек самодостаточный до спеси и оттого несговорчивый: наш заказ ему не нужен так, как нужен нам он. Ромашкинское и дешевле, и сговорчивее, вот только держат его сообща три двора разом: княжество, Марка и купеческий совет. Грызутся они за скважины не первый год, а не разбегаются единственно из страха друг перед другом. Оступится один, и вся цепочка добычи с перегонкой осыплется за неделю. На таком зыбком основании долгий контракт ставить боязно.

Артём, до того молчавший, оторвался от своих столбцов.

— Добавлю, что весь южный поток рано или поздно протискивается через одно горлышко. Астраханский порт. Кто держит астраханский вентиль, тот держит за глотку половину волжской нефти.

Имени князя он не назвал и поступил мудро. Вадбольского я помнил без подсказок. Свёл я с ним знакомство в самой Астрахани, когда выкорчёвывал из города щупальца Гильдии Целителей, и человек этот оставил по себе впечатление недвусмысленное: респектабельная борода и повадки столичного аристократа поверх ухваток крёстного отца с каспийской пристани. Нефтяная артерия Содружества в руках такого человека, как Вадбольский, рано или поздно аукнется всем сразу, и мне в том числе.

Из того, что я успел разузнать про юг, складывалась невесёлая картина. Не карта промыслов, а змеиное кубло: где-то князья режутся за каждую скважину, где-то казаки приторговывают нефтью на сторону и слушают только своих атаманов, а городки помельче годами таскают по судам, споря за них с соседями. Лезть в это сейчас, в свете грядущих реформ, я не собирался

— На первое время берём ромашкинское топливо, — решил я. — Дёшево, поставщики грызутся между собой, ну и пусть, главное, плечо до Оки короткое. Контракт — на год, без долгих обязательств, пока не нащупаем дно. И заведи под топливо отдельную папку, Германн. Зависеть в таком деле от чужих конфликтов и единственного каспийского вентиля я не намерен. Рано или поздно придётся решать, чем питать железную дорогу и чем снабжать армию, не кланяясь ни Баку, ни астраханскому мерзавцу. Не завтра, но всё же придётся.

Черкнув что-то на полях, казначей едва заметно склонил голову. Я перевёл палец к участкам у городов, к тому самому месту, где начиналось то, что нравилось мне меньше всего.

— Бо́льшая часть трассы ляжет по казённой земле или по пустошам между сёлами, там хлопот нет. Ближе к городам дворянские владения тянутся плотно, и рельсы неизбежно заденут чей-нибудь надел. Не десятки поместий, однако и не ноль. Каждый боярин потребует свою компенсацию.

За столом повисла тишина. Проблему поняли все.

— Позвольте, Ваша Светлость, — подался вперёд Пётр Павлович, и в сухом голосе правоведа прорезалось оживление человека, дождавшегося своего вопроса. — Дело не новое. В юридических кругах Содружества и за его пределами давно обсуждают доктрину суверенного изъятия. Это право государства выкупить частную собственность для общественной нужды за справедливую плату. Не конфискация, а именно выкуп, по рыночной цене, по решению суда.

— Где это применяли? — спросил я.

— Прусская Конфедерация, — отозвался правовед, и по голосу было слышно, что тема ему по душе. — Герцог Габсбург тянул военные тракты от крепости к крепости напрямую, через юнкерские угодья. Юнкер живёт с земли и только с земли: заэльбский помещик, крепостной труд, родовое поместье в придачу к титулу. Отнять у такого клок поля всё равно что вскрыть вену. И всё же Габсбург их подвинул. Платил по кадастровой оценке, несогласных таскал по судам, а за спиной у герцога стояла армия, и про ту армию юнкеры не забывали, — он перевёл дух. — Второй случай дальше во времени. Поднебесная до распада. Пока на троне сидел Сын Неба, вся земля империи числилась его собственностью, а подданный лишь пользовался наделом с дозволения. Указом прокладывали каналы, городские стены, имперские дороги, и ни один наместник не смел перечить. Грубо, зато надёжно, и оттого держава столетиями работала как единый механизм.

Я в задумчивости потёр подбородок.

— Подпишет Ваша Светлость указ о суверенном изъятии под государственную нужду, и рычаг у нас в руках, — не отступался Пётр Павлович. — Цена по рынку, честная плата, решение суда. Никакого произвола, всё по процедуре. Берём прусскую модель, дорабатываем под наше право. Проект подготовлю за неделю.

Он явно ждал одобрения, но я с ответом не торопился, повертев сказанное и так, и эдак.

— Добросовестность вашу ценю, Пётр Павлович. Подумайте только вот над чем. Реформа, которую мы готовим, отнимет у дворянства крепостных. От такого удара сословие не оправится и за поколение. Добавим к этому ещё и землю, пусть за деньги, пусть по суду, и получим не железную дорогу, а пожар по всему княжеству. Дворянин стерпит потерю крестьян, пока за ним остаётся земля. Отними разом и людей, и землю, и терять ему станет нечего. А кому терять нечего, тот хватает шашку и идёт бунтовать.

Правовед склонил голову, признавая довод.

— Указ можно придержать до конца реформы, — обронил он. — Когда осядет пыль…

— Придержать-то можно, а сейчас использовать нельзя. Пока договариваемся по старинке: где деньгами, где обходным путём, где уговором. Не мытьём, так катаньем, пусть и длиннее, согласен, зато не дадим дворянству повода сбиться против нас в одну стаю.

— А если помещик упрётся и не продаст? — вмешался Арсеньев. — Маршрут ведь так просто не подвинешь.

— Подвинем. Обойдём, — ответил я. — Лишний километр обходится дешевле бунта. Где обойти нельзя, разберём отдельно, по каждому случаю. Не указом на всё княжество, а точечно.

— Понял, — кивнул Пётр Павлович. — Проект я всё же подготовлю. Пусть лежит. Пригодится.

— Пусть лежит, — согласился я и перевёл разговор к срокам.

— Что касается строительства самой железной дороги. Наше главное преимущество в том, что я могу поднять геомантов из угрюмской академии, а при желании и их других академий нашего княжества. Назовём это выездным экзаменом по терраформированию сложного грунта в полевых условиях, — за столом коротко усмехнулись. — Земляное полотно в обычном строительстве самый долгий этап. У нас же то, что сотня землекопов роет неделю, геомант сделает за день. Насыпь, выемки, выравнивание — маги ускоряют дело многократно.

— Подтверждаю, — отозвалась Василиса. — Канал в Угрюме мы вшестером построили за три недели. Насыпь проще канала, нет гидроизоляции, нет подпорных стен. Геоманты справятся.

— При условии, что князь найдёт геомантов, готовых рыть канавы, — суховато ввернул Бирман.

— У меня маги работают, а не позируют, — отрезал я. — Канал в Угрюме построили и в прах не рассыпались, рельсы как-нибудь переживут. Василиса вон княжна, а канавы рыла, и руки на месте. Кто заведёт песню про дворянское достоинство, тот первым и возьмётся за лопату.

Девушка вскинула на меня глаза, и щёки её тронул румянец, наполовину от досады, наполовину от удовольствия. Огрызаться при всех она не стала, лишь выразительно повела бровью.

— Манфред, прикинь темп укладки, — велел я.

— Два-три километра в день при достаточной рабочей силе, — без запинки ответил Фишер. — Строить будем с двух концов: от Угрюма к Владимиру и от Владимира к Угрюму, стыкуем посередине, в так называемом золотом звене. Аналогично потом с Муромом. Пилотный участок Угрюм — Владимир займёт два-три месяца.

— На нём и вылезут все детские болезни, — добавил я.

— Верно, — подхватил рижанин. — Затем основное плечо, Владимир — Муром, ещё четыре-шесть месяцев. Итого от шести до девяти месяцев до первого рейса.

— Красиво звучит, — протянула Василиса, скрестив руки. — А во сколько всё это встанет?

Артём Стремянников раскрыл свою папку с готовностью человека, который только и ждал этого вопроса.

— Я считал параллельно, — сказал финансист. — Хорошая новость: проект окупится. Плохая: это я говорю про любой проект, иначе меня бы тут не держали. Грубая оценка: триста — четыреста тысяч рублей. Двести из них материалы: рельсы от Демидова, шпалы, щебень. Это основная статья, сталь дорога. Тридцать тысяч на жалованье рабочим. Пятьдесят на сам тепловоз, контракты с Новгородом и Москвой. Это пилотный экземпляр, серийный выйдет дешевле. Пятьдесят на два моста через Клязьму. Тридцать на станции, склады, диспетчерскую, куда понадобятся магофоны. Геомантия экономит колоссально: в обычных условиях одни земляные работы съели бы половину бюджета.

— Триста шестьдесят тысяч, — медленно проговорил Белозёров и поднял на меня взгляд. — Годовой бюджет Владимирского княжества полтора миллиона. Со всеми армиями, стройками, лекарями. Вы предлагаете вложить пятую часть казны в рельсы?

Граф помолчал и добавил жёстче:

— И это при том, что на носу реформа крепостных. Выплаты помещикам, подъёмные крестьянам, межевые комиссии. Казне и без рельсов живётся нелегко. Зачем влезать в такую стройку именно сейчас?

Германн был прав, и я это знал. Бюджет княжества обладал свойством воды: сколько ни влей, он находил, куда утечь, и непременно мимо того, на что был назначен.

— Именно поэтому сейчас, Германн, — ответил я. — Реформа даст волю, да не всем даст работу. Кого-то помещик оставит арендатором, а кого-то выставит за ворота, потому что свободному надо платить, а лишние рты барину не нужны. И окажутся эти люди на улице, без земли, ремесла и денег. Нам надо знать, куда их направить, прежде чем они подадутся в разбой или встанут пехотой под чужое знамя. Стройка такого размаха — это тысячи рабочих мест на годы вперёд. Не подачка, а жалованье за честный труд.

Белозёров нахмурился, однако возражать не стал: довод попал в цель.

— И крест этот мы потащим не в одиночку, — продолжил я. — Сто тысяч из казны. Остальное — инвесторы.

— Вот это другое дело, — оживился Артём. — Деньги через облигации мы привлекали уже дважды. Первый раз сто тысяч на боеприпасы, под двадцать процентов. Второй пятьсот тысяч на производство, под пятнадцать. По первому выпуску два купона из трёх выплачены в срок, по второму первый купон выплачен. Ни одной задержки, ни единого пропуска. Доверие к бумаге есть.

— Тогда было ясно, на что идут деньги, — возразил Белозёров. — Бастион, Сумеречная сталь, «Угрюмый Арсенал». Понятный товар. А здесь? Рельсы по чистому полю? Кто в это вложится?

— Тот, кому выгодно, чтобы рельсы стояли, — ответил я. — Голицын разом и инвестор, и сборщик корпусов: каждый тепловоз — его заказ. Посадник — контракт на двигатели и волжская торговля в придачу. Демидов — его металл поедет по рельсам дешевле и быстрее, чем грузовиками, он вложится и поставит рельсы по себестоимости. Братья Мальцовы, которые спят и видят свой торговый хаб, заинтересованы в будущем подключении к сети. Ивановские купцы шьют текстиль для армии, им нужна быстрая логистика. И те, кто уже вкладывался прежде: Горчаков, Добромыслов, Волков, Золотарёв.

— За этим проектом стоит не одна дорога, Ваша Светлость, — медленно покачал головой Белозёров. — Вы одним махом привязываете к себе два Бастиона и десяток крупнейших купцов Содружества.

— Человек, вложивший деньги в мои железные дороги, заинтересован, чтобы те стояли, — сказал я. — А значит, чтобы стояли и мои княжества.

— Структуру облигаций я подготовлю, — заключил Артём, делая пометку. — Купон десять-двенадцать процентов, ниже прежних, потому что и риск ниже. Заодно соберу инвесторский съезд.

— Собирай, — кивнул я. — Главное верно подать. Мы продаём им не бумагу с купоном. Мы продаём будущее для всего Содружества.

* * *

Рапорт лёг к Коршунову на стол вместе с дюжиной других, и поначалу начальник разведки едва не сунул его в общую стопку. Писал дальний осведомитель, человек неприметный, осевший где-то в северной глуши за Великим Новгородом, и сообщал он о малом: в захолустной деревне за полгода сгинули шестеро. Местные Стрельцы списали пропажу на Бездушных и дело закрыли, разъездами себя не утруждая. Осведомитель, однако, сомневался, и сомнения изложил обстоятельно. Следов от тварей не нашлось, тел тоже. Собаки вели себя смирно, ничего не чуяли, привкуса некроэнергии в воздухе не было. Люди просто исчезли, один за другим, будто растворились в лесном тумане.

Родион перечитал листок дважды и потянулся к картотеке. Чутьё, нажитое годами, шевельнулось раньше, чем он подобрал ему оправдание. Сведя рапорт с прежними сводками, начальник разведки нашёл то, что порознь не значило ничего, а вместе ложилось в скверный узор. Похожие пропажи за минувший год отметились ещё в трёх точках на севере Содружества. Все три — глухие деревни, затерянные в лесах, все три случая списаны на Бездушных, и ни в одном не нашлось тела.

Само по себе отсутствие тел ещё ничего не доказывало, и Коршунов разбирался в этом лучше многих. Убитые твари встают новыми Бездушными, и трупов от них не остаётся. Зато обычно остаётся другое: выломанные двери, кровь на снегу, переломанная утварь, немой след того, как живое отбивалось от мёртвого до последнего вздоха. Здесь не находили и этого.

Копнув глубже, начальник разведки выудил подробность, от которой по хребту прошёл озноб. В деревушке, забившейся в вологодскую глухомань, перед самыми пропажами видели чужака, и описывали его на диво схоже: господин в дорогом пальто, говорит негромко, без спешки. Наведывался дважды, и оба раза подолгу засиживался с вдовой деревенского кузнеца. Женщина эта за три последних года потеряла всех: старший сын погиб от Бездушных, младший утонул, мужа забрала болезнь. Осталась одна, раздавленная горем и никому не нужная, и после второго прихода господина в пальто исчезла первой. Следом пропали ещё пятеро: бобыль без родни, бездомный старик, две незамужние сестры и подросток-сирота, прибившийся к деревне после прошлого Гона.

Коршунов отложил перо и долго смотрел на выписанный столбиком список имён. Складывался повторяющийся узор, и нравился он начальнику разведки всё меньше. Выбирали отчаявшихся и одиноких, тех, кого не бросится искать ни одна живая душа. Работорговцы так не работают: им нужны молодые и крепкие, на которых найдётся покупатель. Бездушные тем более не выбирают, они хватают всякого, кто подвернулся. А тут кто-то отбирал прицельно, выуживая по деревням сломленных и никому не нужных людей, и весь вопрос упирался в одно: зачем?..

Отыскалась и вторая нить. Доносчик из-под Твери упоминал такого же гостя: одет хорошо, лицом бледен, в речах нетороплив, и тоже не из местных. Совпадение ли это, один и тот же человек или целая организация, рассадившая своих по северным захолустьям, Родион сказать пока не брался.

До князя дело дошло вскользь, втиснутое между двумя рапортами поважнее. Нажимать Коршунов не стал. Покажись он Прохору с одной голой догадкой, вышел бы паникёр, а паникёров начальник разведки не выносил, и меньше всего в себе самом. Выложил суть, и только суть. Повторяющийся рисунок пропаж. Тощую стопку выписок. Столбик вопросов, на которые ответов не было. Прохор скользнул взглядом, кивнул, убрал услышанное в дальний ящик памяти, и понять его было нетрудно: голову князя в ту пору распирало другое, реформа да новая волна присяг от князей, Стрелецкий корпус, дела, что наступали друг другу на пятки.

— Приглядывай, — бросил князь.

Козырнув и обронив своё «так точно», Родион вышел. Спорить и впрямь было не с чем. Ни тела. Ни свидетеля, помимо безымянного господина в пальто. Ни мотива, на который можно было бы нанизать остальное. И всё же что-то под ложечкой подсказывало: за пропажами стоит чья-то рука, большая и приученная подбирать за собой каждую нитку. Беда в том, что предчувствие к делу не подошьёшь. Возражать князю было не из-за чего, тем более что своих хлопот у Родиона хватало по самое горло.

У себя он завёл папке отметку «приоритет Б, наблюдение». Закрывать дело не стал. Таких сусликов Коршунов, что называется, ел на завтрак, и пустую на вид зацепку без присмотра не бросал. Что-то тут было, просто пока не нащупывалось, что именно.

[1] Фермы — несущие конструкции, состоящие из соединённых между собой стержней, которые образуют жёсткую решётку из множества треугольников. Они принимают на себя основной вес проезжей части и транспорта, равномерно распределяя нагрузки на опоры.