— Почти пять лет назад ты привезла мне из России самого чудесного внука, — тихо шепнула мама накануне нового года. Шепнула и пожала плечами. — Примерно пять месяцев назад ты привезла мне из России самого чудесного сына.

Я поспешно отвела глаза, чтобы она не разглядела в них собравшиеся слезы.

Арс очень сильно нравился моим родителям. Безумно. Так, что теперь пирожки собирались не только для Макса, но и для Арсюши, потому что вот Арсюша очень любит с капустой, а ещё обязательно с картошкой и мясом.

Арсюша, правда, на этих пирожках вес начал набирать, но вовремя очухался, поэтому по утрам пугал местных жителей мускулами на пробежке. Что примечательно, бегал он в одной майке и трениках, поэтому совсем неудивительно, что через какое-то время соседки начали чаепитиями заниматься в шесть утра.

Арсений также сильно нравился Кристине, которая, хохоча, что-то рассказывала ему, а он, кивая, делал пометки о том, что молодой человек у неё в России, и сейчас у них отношения на расстоянии, о том, что она собирается искать работу. А ещё о том, что иногда кажется будто бы она его знала всю жизнь. Но это только от того, что у неё на протяжении почти пяти лет перед глазами был его сын.

— Почему у вас все так, мам? — одной поздней ночью спросила Кристина, сидя в изножье кровати.

— Не знаю.

— Мам, ну видно же, что ты ему нужна. И видно, что ты без него не можешь. То, что произошло за последнее время, мам, оно как будто бы открыло завесу. Я настолько спокойной тебя никогда не видела. Никогда, даже с папой. Почему у вас все так?

— Наверное, потому, что нам хорошо за сорок, потому что на кону стоит судьба Максима, и мы оба не собираемся проверять это на прочность, — честно призналась я. И Кристина, покачав головой, закусила губы.

Илья тоже прилетел в Черногорию праздновать новый год. Но остановился у бабушки с дедушкой. Травил какие-то анекдоты, а ещё через несколько дней приехала его девушка. Арс недоумённо спросил:

— А чего вы вместе не прилетели? Это было бы намного проще и комфортнее.

— Из-за её учёбы. — Слишком отстранённо и достаточно серьёзно произнёс Илья.

Вот уж кого-кого, а его нельзя было обмануть парой весёлых шуточек, но даже сын, когда мы приехали в гости к моим родителям, вывел меня на балкон и уточнил:

— И как у вас все?

— Странно, — честно ответила, садясь на качели. У родителей стояли эти самые, которые крепились к полу и были как кокон.

— Ну как по мне, действительно все очень странно, потому что будь я на его месте, я бы давно расставил все точки на нужных местах.

— Илюш, ты молодой, подвижный, и у тебя нет своеобразного бэкграунда. А у него есть.

Новый год как-то особо не праздновался в Черногории, точнее не с русскими традициями, и я, если честно, из-за этого очень печалилась.

И в начале января, когда я посмотрев по времени, что надо было уже идти забирать у Арса Макса, поднялась к нему в квартиру, то Ворошилов посмотрел на меня с недоумением.

— В смысле? Его Кристина забрала полтора часа назад, сказала, что они поедут гулять на набережную.

— Ааааа… так… — тихо уточнила и сделала шаг назад.

— Но ты проходи. — Кивнул в сторону Арс, и я перетряхнула плечами, но все-таки вошла.

Он был только из душа, халат махровый и пушистый, на плечах, волосы влажные.

— Ты посмотри, мы решили немного переделать спальню Макса. Подскажи, если есть какие-то слепые зоны.

На данный момент не переделанная спальня Макса была похожа на пещеру гоблинов: игрушки, машинки, все… Все было в этой комнате.

Я покачала головой и заметила:

— Ты б лучше систему хранения продумал этих игрушек…

— А я вот думаю, стоит или нет, — опёрся плечом о косяк Ворошилов и потёр подбородок.

— В каком плане?

— Я в Москву хочу вернуться.

И противная когтистая лапа сжала сердце.

— Знаешь, наверное, лучше нам поговорить потом, — я проскользнула мимо него и двинулась по коридору, но он, перехватив меня за руку, втолкнул в ванную комнату, душную, влажную, прижал к столику туалетному.

— Хватит, Лисица, хватит. Твоя мать хочет домой. Твоя дочь хочет домой. И это не ситуация, когда я лишаю тебя выбора. Это то, что я тебе его предлагаю. Москва особняк. Гектар земли. Своя конюшня. Там все для большой семьи. Я продумал до мелочей. Гостевой дом для Илюхи и его невесты. Этаж для Крис с её экспериментами, где будет постоянно шкодничать Макс. Большой рабочий кабинет с стеклянными стенами для тебя и для твоей матери терраса и английская теплица на заднем дворе, а для папы — озеро в лесу. Я же не просто так покупал ему спиннинги.

Я не знала, что на это сказать, но было чувство, как будто бы Ворошилов не собирается дожидаться от меня ответа.

Развернув меня к себе спиной, он прижался всем телом, и горячие руки скользнули по тонкой коже живота, заставляя покрыться её мурашками.

Я охнув, упёрлась ладонями в туалетный столик.

— Ты чего делаешь? Ты зачем?

— Олеся, все устали, я тоже. Я не буду тебе говорить о чем-то важном либо глупом, я не буду продавливать. Я просто знаю, что и ты устала. Бог любит троицу, но я предложу ещё, а потом ещё, снова и снова.

Сладкий, почти дурманящий поцелуй. С ароматом летнего меда и ромашкового чая. Давным-давно забытый аромат табака, потому что Ворошилов бросил.

Но сейчас все это вспыхивало в памяти огненными бликами, заставляя меня дрожать. И позволяя ему целовать все сильнее и напористее. И шептать:

— Я очень скучаю. Я по тебе скучаю. Пять лет. Это, наверное, пытка, а может быть, проверка. Я очень скучаю по тебе…

Сошедшая с ума от поцелуев и прикосновений.

— Я очень скучаю по тебе…

Нежная и смущённая.

— А ещё сильнее... Я скучаю по тому, как ты можешь смеяться, когда я целую тебе колени и задеваю тонкую кожу на бёдрах…

И не было ничего даже близко похожего на ту неделю в Москве.

Была запотевшая ванная комната.

Его горячее тело.

Мои напуганные глаза.

Но самое важное и незаметное было в зеркале.

Короткое и немного глупое.

Такое, что заставило моё сердце почти умереть.

Когда я подняла глаза, на зеркале проступила надпись, которую без пара было не разглядеть.

«Люблю, Лисица».

А Москва встречала заснеженными дорогами. Бликами огней и смехом Макса, который, распахнув глаза, за всем этим наблюдал.

Мама, переживая и волнуясь, рассказывала, что они теперь в Черногорию на межсезонье только будут приезжать, потому что, ну, как они могут оставить Максима?

Не могут.

Поэтому, да, если я захочу в Москву, они, конечно, переедут.

Илья переехал первым, и самое удивительное, что я об этом узнала уже после.

Но сын, глядя в камеру, пожал плечами.

— Ты знаешь, я что-то так подумал, что мне опыта надо набраться, а зарубежная компания самое то для того, чтобы отточить некоторые навыки.

А Крис вереща, рассматривала афишу событий, которая была в первопрестольной.

Мы сразу ехали в загородный дом. Только на этот раз было все по-другому. Он обнимал меня за талию и прижимал к себе крепко, а я, когда никто не видит, тыкалась носом ему в шею, и от этого он улыбался как-то особенно счастливо. А Макс, заметив изменения между нами, казалось, будто бы фонтанировал восторгами.

А ещё не так давно, где-то до нового года, он стал называть Арсения папой…

Дом был шикарен.

Большой, хорошо обустроенный.

У меня оставались вопросы по бизнесу и о том, что делать с недвижкой в Черногории. Родители должны были прилететь в начале марта. Поэтому пока все было не особо торопливо, и когда вечером я ходила вдоль кровати, на которой растёкся Арс, то больше я испытывала волнение от перемен.

— За что ты переживаешь, Лисица?— Лениво, как сытый кот, спрашивал.

— За все…

— Твоя тревога лишена смысла, если бы я хотел, чтобы женщина что-то в этой жизни решала, я был бы членоносцем обыкновенным, с диваном, перешедшим мне по наследству…

— Но поскольку ты членоносец необыкновенный, — зло передразнила я Арса, он хохотнул, выгибаясь и подпихивая себе под голову подушку.

— Да ты все правильно сказала, родная моя, поскольку я членоносец необыкновенный, тебе абсолютно не о чем переживать. Я займусь всеми делами и займусь твоим бизнесом.

— А мне чем тогда заниматься?

— Тем, чем хочешь: семьёй, домом и, если честно, мной… Знаешь как-то за пять лет меня немного поистаскала жизнь. И самое то для сурового вояки, который не знает слов любви…

— Арс, прекрати…. — Фыркнув, сложила руки на груди, и он ещё раз хохотнул.

— Олеся самое то для мужика, который после сорока обрёл сына, семью, родителей, вот самое то сейчас просто довериться ему на сто процентов. И не париться вообще ни о чем.

— Я тебе уже объясняла, что я тебе не подхожу.

— Да с чего ты это вообще решила? С чего ты взяла, что ты мне не подходишь? Ты мне очень, очень подходишь… — сытым котом, заурчал Арс, подползая к краю кровати и перехватывая меня за ногу, дёрнул на себя, повалив на кровать, и навис сверху. — Ты мне очень подходишь, буквально каждая точка, каждый вздох отдаётся в унисон. Ты мне подходишь лучше, чем кто бы то ни было, и знаешь, о чем я только жалею? О том, что мне сильно за сорок, у меня маленький сын и жена с посттравматическим расстройством, которая до сих пор не может просто сказать о том, что готова быть со мной.

— Мы с тобой не женаты.

— Вот и я об этом! Я жалею, что все это у меня после сорока, понимаешь? Ты представляешь, что бы было, если бы я тебя поймал, когда мне было тридцатник?

— Мы бы с тобой не были вместе. У тебя бы не было того опыта, который ты получил, а я бы в тридцать не выдержала того аттракциона, который мне устроила жизнь.

— Глупости. Если б мне было тридцать и у меня был маленький сын, я бы намного больше, чем сейчас для него сделал. А тут Макс несётся, а я за ним и думаю господи, хоть бы не навернулся, я же не успею прыгнуть и не дать ему упасть. Он тараторит, тараторит, а я иной раз смотрю на него и думаю, да, лучше бы он по-английски тараторил, я бы это лучше понимал, а он мне говорит про какой-то краш, про какой-то стрим. Я сижу и гуглю после разговора, что это означает. Я вот только об этом, Олесь, жалею, а не о том, что все произошло так, как произошло. Поэтому не надо рассуждать, будто бы ты мне не подходишь. Оо, ты мне подходишь, потому что то, как ты филигранно умудрялась пять лет кишки мои на люстру наматывать, это не каждой женщине дано, и это в тебе и ценно, понимаешь? Все было бы не так, если бы ты оказалась сопливой, меланхоличной дурёхой. Но ты моей крови, понимаешь?

И это было намного честнее и ближе, интимнее, чем самое крепкое признание в любви. И, наверное, поэтому, когда мы прилетели в Москву, я ни одну ночь не провела в одиночестве.

Именно поэтому, когда в марте родители приехали, я была немного другой. Какой-то сильно наполненной энергией, что лилась из меня рекой.

— Ты посмотри, как хорошо Москва на тебя влияет, а ведь так вот и не скажешь, что нехватка солнца, — фыркала мама, расставляя посуду по своему на кухне.

Я улыбалась, но ещё сильнее я улыбалась в начале марта, когда накануне праздников нас с Арсом пригласили на аукцион. Я сидела с женщинами, мило общалась, рассматривала представленные экземпляры, а Арс был занят диалогами с мужчинами, обсуждали что-то невозможное и безумно сложное, но я затылком ощущала, как он за мной наблюдал: за вишнёвым платьем наблюдал с открытой спиной, и за длинной цепочкой, которая спускалась от колье вдоль позвоночника почти до талии. И за волосами, собранными в высокий пучок, украшенными шпильками с драгоценными камнями.

Он за всем этим наблюдал, и при каждом столкновении взглядов в его глазах полыхал огонь.

— Ох, я даже не знаю. — Миловидная шатенка с утиными губами взмахнула руками, привлекая моё внимание. — Я даже не знаю, как так вдруг резко получилось, что господин Ворошилов вдруг женат. Что же вам такое пришлось сделать, чтобы захомутать самого главного холостяка?

И было в этом вопросе не столько кокетство, сколько едкая подколка.

— Ну что же вы так рассуждаете, что мне пришлось что-то сделать? Вообще-то господину Ворошилова пришлось немало чего сотворить, чтобы быть рядом со мной.

В отражении зеркальной стены мы с Арсом столкнулись взглядами. Он провёл языком по нижней губе. И восторгом обдал меня.

Ему настолько понравился мой ответ, что мы не доехали до дома спокойно. Это был один из немногих случаев, когда Арс сам был за рулём. И один из немногих случаев, когда заднее сиденье было чем-то большим…

Например, местом для двух сходящих с ума от жажды людей.

И на запотевшем стекле как когда-то в Черногории короткая надпись.

«До смерти люблю, Лисица».

Конец