Олеся.

Ворошилов, фыркнув, дёрнулся к экрану и тут же сбросил вызов.

Я не знала, зачем ему нужен брак, зачем он всё на это давил.

Если он хотел общаться с ребёнком – он может общаться с ребёнком, минуя меня.

Ещё я подозревала, что старого коня новым фокусам не обучишь.

Я не знала, как складывался его первый брак, почему ему женщина изменяла. Я вообще не представляла себе. Потому что женская измена отличается от мужской тем, что мужская происходит из интереса, а женская, когда душа умирает.

Поэтому я не могла оценивать его брак как неудачный по каким-то только мне известным критериям.

И также я понимала, что ему этот брак уже не нужен. Он сформировавшийся взрослый человек, и ему нужен ребёнок. Он поступает единственным способом, желая получить своего сына документально, законно и по-человечески правильно – через брак. А я та самая идиотка, которая рассуждала о том, что если он на протяжении пяти лет терпит мои выкрутасы, то он обязательно меня любит.

Нет.

Теперь я понимала, что нет. Поломанный мальчишка с выбитыми зубами заработал аллергию на слово "любовь". Мальчишка из детского дома не видел других отношений, которые строились на заботе, на уважении, на принятии. Тот самый мальчишка, которого бабка гнала и обзывала беспутным, отчаянно боится того, что если кто-то увидит его настоящим, то будет тоже самое.

Я не могла лезть в его душу, говорить ему о том, что «нет, если ты станешь нормальным, если ты сможешь любить, прекратишь закрываться, то обязательно будет счастье».

Я не могла.

Ему не двадцать лет.

Я уверена, что когда он женился, примерно это и было. Ведь в сказке так всегда происходит: красавица встречает чудовище и считает, что своей любовью она его исцелит, сделает человеком, сделает добрым человеком, прекрасным человеком. Но это на то и сказка, потому что в реальности ты либо принимаешь это чудовище таким, какое оно есть, либо просто уходишь.

Я не знала, могу ли принять чудовище. Просто из-за того, что цена этой попытки – жизнь ребёнка, судьба ребёнка.

Выйдя из ванной, я забрала Макса, и мы отправились ужинать. Картофельное пюре и гуляш из мягкой телятины было одним из излюбленных блюд младшего сына. Потому что бабушка вкусно готовила. И сейчас Максим, на фоне противовирусных слегка потерявший вкусовые рецепторы, задумчиво пробовал пюре и старался проглотить говядину. Недоволен был – не бабушка готовила. Но с бабушкой поговорили. Я объяснила, что мы немного приболели, но дела по наследству почти закончены.

Рано утром, оставив Макса с Крис, я с Илюхой уехала из дома. Он отправился на работу, а я поехала к нотариусу.

Завершение всех дел заняло больше четырех часов. Я видела входящие от Крис и её сообщения о том, что у них всё в порядке. Макс трескает фрукты и вообще ведёт себя так, как будто бы и не болел и не лежал под капельницами.

Я понимала, что она хочет меня приободрить.

А вечером уже я стояла над раскрытым чемоданом и складывала туда вещи.

Дурацкий приезд.

В прошлые разы я хотя бы умудрялась с кем-то из подруг и знакомых встретиться, но то, что было сейчас, заслуживало звания самый ужасный психологический хоррор. Просто хотя бы из-за того, что Пётр умел создать проблемы.

Когда снова вечером позвонила бывшая свекровь, я попросила Крис поговорить.

Дочка вернулась ко мне через десять минут.

– Ой! Там у них что-то странное происходит. Господи, мама…

Я подняла на неё усталый взгляд.

– У отца любовница сбежала. Девочку с собой забрала. Бабуля плачет, не понимает, что происходит. Отца не видит. Только удалось с ним поговорить.

Я тяжело вздохнула, понимая, что от меня хотят какого-то участия. Свекровь хочет, чтобы я как-то повлияла на эту ситуацию.

– И, мам, самое дурное во всем этом то, что бабуля сейчас плачет. Знаешь о чем? “Я, конечно, всё понимаю, не просила приводить мне любовницу, но внучку я приняла. Сейчас у меня её отобрали. Вы мне внука хотя бы верните. Дайте мне хотя бы внука".

Я тяжело вздохнула и покачала головой.

– Если тебе это важно, Кристин, мы можем съездить в генетическую лабораторию. Вы с Максом сдадите анализ, и покажешь бабушке. Хотя по времени у нас ничего не остаётся. Но я понимаю, что ты переживаешь.

– Да нет, мам, я сейчас просто не понимаю. Жили они все хорошо. Заново строили то, что было разрушено. Почему сейчас в качестве клея нас используют?

– Я не знаю, малыш. Я не знаю.

Я встала с корточек и вытащив с полки шкатулку с украшениями, приоткрыла и стала раскладывать по бархатным мешочкам, а их укладывать в косметичку. Кристина опустилась на небольшое кресло в углу гардеробной и кивнув на украшение, уточнила:

– Это значит, что мы в Россию, наверное, не вернёмся, да, мам?

Было одно большое отличие. Когда мы уезжали в первый раз – мы собирали вещи, потом я приезжала и еще дособирала вещи, но что-то основательное оставалось всегда в квартире. Например – мои украшения. Я брала только что-то повседневное, обыденное: серёжки, браслеты, часики. Сейчас же я со шкатулки вытаскивала всё. Сама себе не отдавая отчёта, что да, в Россию мы, как домой, больше не будем прилетать.

Я отвела глаза и тяжело вздохнула.

– Прости, Крис, но, наверное, ты права. Здесь больше не наш дом.