Маттиас

Свет лился через эркерное окно, солнце еще не было затмлено темными тучами, нависшими впереди, когда я постучала в дверь Хелен. Обычно я так не делал, но после того, как я вчера вылетел отсюда, не спрашивая разрешения, входить без ее согласия казалось неправильным.

Ее голос прозвучал натянуто и слабо, когда она сказала:

— Входи.

Дверь скрипнула, когда я толкнул ее и направился к кровати. Комната Хелен была вся белая: от стен и штор до стеганого одеяла. Единственной вещью, которая казалась неуместной в этой сказочной спальне, была ее маленькая механическая кровать.

Когда до меня донесся звук тяжелого дыхания, я отвернулся, чтобы взять стул, надеясь, что она не заметила, как я поморщился. Садясь, я откашлялся и не сводил глаз с ее рук. Они по-прежнему выглядели так же. Это всё еще были руки моей матери.

— Я р-рада, что ты здесь. Казалось, эта простая фраза вытянула из неё все силы. Под носом теперь тянулась прозрачная кислородная трубка, и, закончив говорить, она тяжело вдохнула. Ей всё еще не удавалось отдышаться.

— То, что я здесь, не значит, что я тебя простил. Я всё еще охренеть как зол. — Я взял ее за руку.

Она рассмеялась — по крайней мере, настолько, насколько смогла.

— Выбирай выражения, Мэтт.

Когда я поднял глаза, чтобы осмотреть ее, я не узнал свою мать. Это была не та улыбка, которую я любил, — щеки были слишком слабы, чтобы удерживать её. И этот смех — не тот, что я слышал двадцать семь лет. Неужели она могла настолько сдать всего за один день? Когда она заговорила снова, голос был едва слышным шепотом.

— Я сделала это не для того, чтобы с-с-сильно тебя ранить.

Вздохнув, я закрыл глаза.

— Я просто… я не понимаю этого. — Моя кровь буквально кипела. Я думал, что готов поговорить с ней об этом, но, очевидно, это было не так. Вскочив на ноги, я вцепился в корни волос и отвернулся от неё.

— Я, блядь, не понимаю, зачем ты это сделала, даже не сказав мне сначала. Почему ты попросила женщину, которую я… Почему ты попросила енота лгать мне и сделать это.

Ответом мне была тишина. Глубоко вздохнув, я развернулся и снова сел. Хелен смотрела на меня с грустной улыбкой, от которой я почувствовал себя тем самым семилетним мальчишкой, над которым когда-то смеялись в школе, потому что у него не было папы, чтобы сделать ему открытку на «День отца». Когда я вернулся домой в тот день, Хелен сказала мне, чтобы я вместо этого поздравлял ее, учитывая, что она стоит всех тех отцов вместе взятых. И мне пришлось с ней согласиться.

— Мне нужно было это сделать, Маттиас.

— Я всё равно не понимаю, — пробормотал я. — Ты думала, я не смогу о тебе позаботиться? Это из-за того, что случилось с Кристал? Я думал, ты знаешь, как ужасно я до сих пор себя из-за этого чувствую.

Ее глаза сузились.

— Конечно нет, Маттиас. Ты всегда з-з-заботился обо мне лучше, чем я могла бы меч... — она слабо закашлялась, —...мечтать.

— Тогда почему? — из-за дрожи в моем голосе вопрос прозвучал скорее как мольба.

Я наклонился над бортиком кровати, мне нужно было видеть ее совсем близко. Сегодня она скажет мне правду.

Закрыв глаза, она выдохнула, и этот звук был похож на тихий стон. Ее губы задрожали, но она заставила их замереть. Затем она сделала хриплый вдох и посмотрела на меня с полуулыбкой на губах.

— Потому что я знала, что ты никогда меня не отпустишь. А мне нужно, чтобы ты меня отпустил.

Аделаида

Пот скапливался под моими бедрами — кожаное кресло казалось слишком горячим для этого конца июля. Зазвенел колокольчик, входная дверь открылась, и вошла женщина средних лет. Она села в кресло рядом со мной, хотя весь зал ожидания был пуст. Я выдавила вежливую улыбку и снова уткнулась в телефон.

Я ждала звонка больше недели, но безрезультатно. С тех пор как Маттиас велел мне уйти из их с Хелен дома, он не пытался со мной связаться. Я по-прежнему поддерживала связь с врачом Хелен, который сообщал мне важные сведения о состоянии ее здоровья, но на этом всё. Я до смерти хотела знать, как Хелен на самом деле чувствует себя изо дня в день, но только Маттиас мог рассказать мне об этом, а я чувствовала, что не вправе звонить ему и выпытывать новости.

И я не стану лгать: я жаждала его звонка не только для того, чтобы узнать о самочувствии Хелен. Всю неделю в груди было пусто. Я и не осознавала, насколько привыкла к тому, что он есть в моей жизни, пока он не исчез. Мне не хватало того, как он подмигивал мне, когда говорил что-то, что, как он знал, не понравилось бы Хелен, или когда писал мне, чтобы спросить, чем пополнилась знаменитая коллекция игрушечных машинок Луи. У него была эта способность — давать мне почувствовать, что меня замечают, даже когда я сама этого не хотела.

Я понятия не имела, простит ли он меня когда-нибудь за то, что я сделала. Если бы только у меня был шанс объяснить, почему я сделала именно такой выбор. Я никогда не хотела причинить ему боль. Всё это было ради Хелен. Возможно, мы не лучшим образом справились с ситуацией, но намерения у нас были благими. Если я увижу его снова, я извинюсь за то, как всё вышло, но я не стану извиняться за сам поступок.

Дверь передо мной, покрытая плакатами о предотвращении самоубийств, открылась, и я поднялась на ноги, когда из комнаты вышел мой отец. Я пыталась уловить хоть какие-то признаки того, как прошел прием, но пустое выражение его лица не сказало мне ничего.

После нашего разговора несколько недель назад о том, что ему нужно поправиться, он согласился пойти к врачу, который диагностировал у него тяжелый депрессивный эпизод. Ему прописали лекарства, а также психотерапию, и он беспрекословно следовал всем предписаниям.

По его скованности и дрожи в руках по дороге сюда я видела, что ему некомфортно идти к терапевту, но он не жаловался. Мой папа мог быть каким угодно, но он не был человеком, который нарушает обещания, а он поклялся, что обратится за помощью.

— Ну как всё прошло? — прошептала я, когда мы выходили из кабинета.

— Нормально, вроде.

Я умоляюще посмотрела на него, надеясь, что он расскажет подробнее, но он промолчал, и я понимала, что не стоит на него давить. То, о чем он говорил с терапевтом, меня не касалось, и я не имела права спрашивать — хотя сказать это было проще, чем сделать.

Лавируя на тротуаре между пешеходами в этот полуденный час, я спросила:

— Ты хотя бы пойдешь на следующий прием? Об этом я спросить могла.

Отец посмотрел на свои белые кроссовки New Balance, которые, вероятно, сохранились еще с восьмидесятых, и какое-то время шел молча. Когда он заговорил снова, его голос дрогнул.

— У нас вообще есть деньги, чтобы оплачивать это? — Он сглотнул, и его кадык дернулся. — Я не хочу быть для тебя еще большей обузой.

Правда заключалась в том, что деньги у нас одновременно и были, и нет. На данный момент всё было в порядке. Маттиас и Хелен заплатили мне больше, чем полагалось за мою работу, и мне удалось кое-что отложить. Но, учитывая, что я восприняла его «убирайся отсюда к чертовой матери» как увольнение, мои сбережения скоро закончатся, если я быстро не найду новую работу. Тем не менее, психическое здоровье папы было важнее всего этого.

— Конечно, мы можем себе это позволить, пап, — я положила руку ему на плечо и добавила:

— Я просто хочу, чтобы тебе стало лучше.

Я найду способ всё уладить. Как и всегда.

Он выдавил слабую улыбку.

— Ну, хорошо тогда.

Как раз когда мы сворачивали за угол по пути домой, в заднем кармане моих шорт завибрировал телефон. Сердце замерло, стоило мне понять, что кто-то звонит, а когда я увидела на экране имя Маттиаса, я чуть не разрыдалась от облегчения.

— Привет! — выпалила я. — Я так рада, что ты позвонил!

Единственным звуком в ответ было сухое покашливание. Никаких «как дела» или «я рад тебя слышать».

— Я звоню, потому что Хелен хочет тебя видеть. — Его голос был официальным, безразличным, и смысл был предельно ясен: это Хелен хочет меня видеть, а не он.

— Ох, — только и смогла вымолвить я. — С ней… всё в порядке?

Он вздохнул и снова откашлялся.

— Похоже, ей не становится лучше, несмотря на антибиотики. — В какой-то степени я об этом знала, но всё равно невольно прикрыла рот рукой. — Если только она не откажется от своего… желания не прибегать к экстренным мерам, ей, вероятно, осталось недолго.

Его слова были как удар ножом под дых. Я была готова к ним; в последние дни я даже начала их ожидать. Но кровь всё равно застыла в жилах. Я не могла представить себе мир без Хелен. Я знала ее не так долго, но мысль о том, что она может не выкарабкаться, казалась сюрреалистичной.

— Мне так жаль, Маттиас.

«Обо всем», — хотела добавить я. Но не стала.

Его единственным ответом было молчание

— Я приеду сегодня вечером, — сказала я.

— Хорошо, — бросил он и повесил трубку. Когда я остановилась, чтобы перевести дух, я вспомнила, что папа всё еще здесь. —

— Ты в порядке, Адди? — спросил он.

Я кивнула, хотя на самом деле была настолько далека от «в порядке», насколько это вообще возможно. Мое сердце разбивалось сразу по двум причинам. Возможно, мне придется попрощаться с Хелен, но, похоже, то же самое придется сделать и с Маттиасом. И я понятия не имела, как я это переживу.

В одном я была уверена точно: Маттиас и Хелен Филипс высекли свои имена в моем сердце — каждый по-своему, — и я не знала, существует ли вообще способ когда-нибудь их забыть.

* * *

Дрожь пробежала по моей спине, когда я поднималась по ступеням крыльца, хотя влажность облепляла каждую пору моей кожи. Небо над головой было серо-черным, грозя вот-вот разверзнуться и обрушить на нас ливень.

Я и сама была словно туча — темнеющая и находящаяся на грани того, чтобы пролиться слезами.

Дойдя до двери, я замерла. Должна ли я постучать? Я не делала этого очень давно, но с другой стороны — тогда я еще здесь работала.

Я ударила кулаком по деревянной двери с той же силой, с какой мое сердце билось о ребра. Меньше чем через секунду Маттиас открыл дверь, не дав мне времени подумать над тем, что я собираюсь сказать. И когда наши взгляды встретились, я отчаянно пожалела, что у меня не было этого времени.

Его челюсть дрогнула, пока он оглядывал меня — от растрепанного пучка на голове до простого черного свитера и серых шорт. Когда он снова посмотрел мне в глаза, я заметила в них что-то знакомое — сожаление? нежность? — но это чувство быстро исчезло, сменившись жестким взглядом прежде, чем я успела понять, что это было. Его суровый вид сейчас ощущался как удар в скулу, заставив меня опустить глаза на свои кроссовки.

— Ну, как она? — спросила я.

— Плохо.

Прямолинейный Маттиас — одно простое слово, которое значило так много.

— Насколько плохо?

Он прикусил губу и оглянулся назад, прежде чем снова посмотреть на меня.

— Очень плохо. Возможно, это твой последний шанс увидеть ее, Аделаида.

У меня перехватило дыхание — и от того, что он назвал меня полным именем (которое не произносил уже несколько месяцев), и от мысли, что это всё. Это больше не было предположением.

— Разумеется, — продолжил он, — всё было бы иначе, если бы ты решила сказать врачу, чтобы ее жизнь поддерживали и дальше.

Я закрыла глаза и вздохнула.

— Я не могу этого сделать, Маттиас. Ты знаешь, что не могу. Я тоже этого не хочу, но это не наш выбор.

— Кто бы сомневался, что ты так скажешь.

Он развернулся, чтобы уйти, но я схватила его за локоть.

— Мне жаль, Мэтт. Правда, очень жаль, но это не моё решение. — Моя нижняя губа задрожала. — Пожалуйста, не отталкивай меня так.

Он даже не потрудился обернуться — просто вырвал руку из моей хватки.

— Она ждет тебя в своей комнате. — С этими словами он зашагал вглубь дома. Дверь на террасу открылась и через секунду с грохотом захлопнулась.

Стукнув по двери Хелен костяшкой пальца, я вошла и резко вдохнула, увидев ее. Я не могла плакать — только не при ней. Но в этой узкой постели она выглядела такой хрупкой; ее голова покоилась на целой башне из подушек. Кожа была бледнее бледного, почти зеленоватая. Впалые щеки, полуприкрытые веки.

Я наклонилась и принялась завязывать шнурок, с которым всё было в полном порядке, а сама тем временем сделала глубокий вдох и медленно выдохнула. Ты справишься, Адди.

Когда я выпрямилась, я одарила ее самой искренней улыбкой, на которую только была способна, и она ответила мне тем же, хотя это, казалось, стоило ей огромных усилий. Я села рядом с ней и внимательно на неё посмотрела; вблизи она выглядела еще слабее. Дыхание было медленным, неровным, а лоб покрывали капельки пота.

— Привет, А-Адди.

— Привет, Хелен. Я сейчас вернусь.

Я встала, сходила в ванную за полотенцем, смочила его холодной водой и, вернувшись в комнату, положила ей на лоб.

— Я т-т-так рада, что ты пришла.

Ее речь была еще более невнятной, чем обычно, а голос звучал тихо и надрывно.

— Я тоже. Я рада, что ты попросила Мэтта мне позвонить. — И это была чистая правда. Мысль о смерти Хелен и так была невыносимой, но представить, что она уйдет, не попрощавшись, было просто невозможно.

Она судорожно вздохнула, а затем слабо улыбнулась.

— Вы по-поговорили?

Я опустила взгляд на свои обкусанные ногти.

— Эм, нет, не особо. Он всё еще злится на меня из-за... всего этого.

— Он п-пе-переживет это.

У меня не хватило духу сказать ей, что она, скорее всего, ошибается, поэтому я просто пожала плечами.

— Я знаю своего сына, Адди. Он г-горд как никто другой, но он также умеет очень сильно з-заботиться. И я могу сказать тебе, что он з-заботится о тебе так же сильно, как и ты о н-нем. — Она сделала ударение на слове «заботится» и, договорив, понимающе подмигнула мне. В обычных обстоятельствах мне бы это показалось забавным — то, как хорошо она нас видела насквозь, — но сегодня мне было не до смеха. Ее привычка подмигивать всегда делала ее такой жизнерадостной, такой живой, но сейчас всё было иначе.

В горле встал ком размером с грейпфрут, и мне пришлось с трудом сглотнуть. Глаза Хелен на мгновение закрылись, и я уже собиралась уйти, но они снова открылись.

— Ты устала? — спросила я. — Я могу уйти, дам тебе отдохнуть.

Хриплый свист ее дыхания отдавался во мне, словно скрежет ногтей по доске.

— Нет, еще нет. Я сказала еще не в-в-все, что должна.

Она тяжело сглотнула, и я взяла стакан воды с прикроватной тумбочки, поднеся соломинку к ее губам. Когда она закончила и я убрала стакан, она едва заметно кивнула — жест, который в обычных обстоятельствах наверняка заменил бы манящий взмах указательного пальца, призывающий меня подойти поближе.

Мое ухо оказалось совсем рядом с ее губами, когда она снова заговорила — еще тише, чем прежде.

— Ты — та дочь, которой у меня никогда не было возможности иметь.

От ее слов мое тело содрогнулось в рыдании, и я была рада, что она не видит моего лица.

— Я не знаю, к-кого мне за это благодарить, но то, что ты п-появилась на нашем пороге в тот мартовский д-день… Для этого нет другого с-с-слова, кроме как «благословение».

На этот раз я была уверена, что она слышит мой плач, но мне уже было всё равно. Я повернулась к ней, вглядываясь в ее пронзительные голубые глаза.

— И я не могу отб-благодарить тебя сполна за то, что ты для меня сделала. Ты в-вернула мне контроль над моей ж-ж-жизнью, Адди. — Из ее глаз выкатилось по слезе, проложив две прямые дорожки по острым скулам и впалым щекам. — Береги себя и п-присмотри за моим мальчиком.

Я закрыла глаза и закивала, из моей груди вырывались невольные всхлипы. Вот и всё. Это было прощание.

Когда я поднялась, ее веки были полуприкрыты, в них читалась запредельная усталость. Наклонившись, я запечатлела на ее лбу целомудренный поцелуй, затем развернулась и вышла из комнаты. Проходя через кухню, я заметила, как Маттиас поднял голову, но не остановилась ради него. Я выскочила за дверь так быстро, как только могла, и как только первая капля дождя упала мне на щеку, я сделала единственное, что казалось правильным. Я побежала.

Маттиас

Хелен спала последние три часа, когда из комнаты донесся ее слабый зов. Я зашел к ней сразу после того, как Аделаида выскочила из дома, но ее глаза были закрыты, а дыхание оставалось медленным.

Когда я вернулся в дом, а Аделаида всё еще была в комнате, у меня возник искушение прислониться головой к двери и подслушать их разговор, но я решил этого не делать. Моя мать заслуживала хотя бы права на личное пространство в свои последние минуты.

И всё же, увидев, как Аделаида убегала — прижав руку ко рту, с лицом, залитым слезами, — я пожалел о своем решении. Что они могли друг другу сказать? По тем разам, когда я видел их вместе, я знал, что они близки, но, возможно, я недооценил глубину их связи.

Дверь в спальню Хелен скрипнула, когда я толкнул ее.

— Тебе что-нибудь нужно? — спросил я.

Она медленно моргнула, и я расценил это как «да». Усевшись в кожаное кресло рядом с ее кроватью, я наклонился вперед и приложил ладонь к ее лбу. Он был горячим и влажным.

— Что я могу для тебя сделать?

Снова медленное моргание, на этот раз сопровождаемое легким движением губ.

— Мне нужно, чтобы ты-ы... — Она зашлась в приступе кашля, вдохи стали резкими и частыми. Как только она перевела дух, она продолжила: — Мне нужно, чтобы ты по-послушал меня.

Я смотрел на неё, плотно сжав губы.

— П-прости Адди.

Я откинулся на спинку кресла и вздохнул.

— Всё не так просто.

— Нет, просто. Если хочешь з-злиться — злись на м-меня, но не злись на неё за то, что она мне по-помогла.

— Хелен, я не… я не очень хочу говорить о ней сейчас.

Она со свистом вдохнула воздух.

— А я хочу. Я ухожу, М-мэтт, и я не х-хочу, чтобы тебе пришлось справляться с этим в од-диночку.

— Но ты не должна уходить, — я не узнал собственный голос, он звучал непривычно жалобно. — Ты всегда можешь передумать и остаться с нами подольше.

Правый уголок ее губ приподнялся, а глаза блеснули.

— Не б-бойся любви, Маттиас. Прими ее и хватайся за неё, пока она р-рядом.

Оглянувшись, я глубоко вдохнул и выдохнул, прежде чем снова повернуться к ней, закусив щеку. У меня еще было время заставить ее передумать. Она не уйдет. Не сейчас.

Ее лицо побледнело еще сильнее; она попыталась снова закашляться, но у неё не хватило сил.

— Подойди б-ближе, милый.

Там, где зубы терзали щеку, выступила кровь. Я сглотнул, чувствуя вкус железа, взял ее за руку и опустил подбородок на бортик кровати. Хотя ее лицо стало землисто-серым, глаза по-прежнему оставались поразительно голубыми. Когда я был маленьким, я говорил ей, что ее глаза напоминают мне воду за нашим домом. Глядя на неё сейчас, я поймал себя на той же мысли.

— Ты х-хороший человек, Маттиас.

Я перебил ее прежде, чем она успела сказать что-то еще:

— Не прощайся. Пожалуйста, пожалуйста, не прощайся.

На последнем слове мой голос сорвался, и я прикусил щеку еще сильнее.

В ее глазах промелькнула искорка нежности.

— Я не прощалась. Я с-с-сказала, что ты хороший человек. И... — Она посмотрела вверх, ее губы задрожали. — И то, что я была т-твоей матерью, стало в-в-величайшей честью в моей жизни.

Это было уже слишком. Я вонзил ногти свободной руки себе в бедро, тщетно пытаясь совладать с дыханием. Подняв ее ладонь, которую всё еще держал, я прижал ее к своим губам, и из глаза выкатилась слеза. Я вытер щеку о плечо, прежде чем снова поцеловать ее руку.

Это было невыносимо. Я знал: если я посмотрю на неё еще раз, это станет концом. Я просто уткнусь матери в плечо и разрыдаюсь как маленький мальчик. Поэтому я встал, стараясь смотреть куда угодно, только не на неё.

— Спи. Увидимся завтра.

Когда я пишу это письмо, честно говоря, меня переполняют самые разные чувства. Несколько часов назад я узнала, что антибиотики не действуют — впрочем, я этого и ожидала. Боюсь, позже у меня не хватит сил писать, особенно учитывая, что я уже устала так, как никогда в жизни. И всё же я постараюсь довести дело до конца, потому что еще не сказала тебе всего, что должна.

Я знаю, что ты тяжело воспринял новость о моей скорой смерти, но на самом деле я хочу тебя успокоить. Да, когда я услышала, что мне осталось всего несколько дней, поначалу мне было очень грустно. Ведь я столько всего пропущу. У меня даже была стадия гнева, которая до конца еще не прошла. Почему я? Я слышала этот вопрос столько раз — от пациентов, получавших плохие новости, или от семей, которым сообщали о смерти близкого, — но никогда не понимала его так глубоко, как в момент, когда мне поставили диагноз, и тем более — когда озвучили прогноз. Похоже, человек не перестает учиться и осознавать что-то новое даже тогда, когда смерть совсем близко.

Но успокоить тебя должно было не это. Утешение, которое я надеюсь тебе дать, заключается в том, что я готова. Знание о скорой смерти приносит мне чувство покоя; мне больше не придется чувствовать, как я угасаю, и видеть, какую боль это причиняет тебе.

То спокойствие, которое я ощущаю сейчас — словно птица, парящая над океаном, — вызвано тем, что мне больше не придется терпеть новые удары по здоровью. Это было бы невозможно, если бы я не приняла решение отпустить ситуацию и не бороться против природы. Так что знай: я не пожалела о своем выборе даже сейчас, в самом конце.

С любовью,

Хелен