Аделаида

— С днем рождения, Адди!

Я открыла глаза и увидела нависшего надо мной Луи; его личико освещала белозубая улыбка. Своим телом он придавил меня к футону, но я не жаловалась. Я не могла придумать лучшего способа проснуться, чем этот.

— Спасибо, Лу. — Высвободив руки из-под одеяла, я обхватила его туловище, которое заметно раздалось за последние несколько месяцев. Мысль о том, что мой маленький Луи превращается в мужчину, заставила меня сжать его в объятиях еще крепче.

Оторвав голову от моей груди, он достал из пижамных штанов сложенный листок и протянул его мне; его ухмылка стала еще шире. Приняв сидячее положение, я взяла бумагу — это была поздравительная открытка. На обложке Луи нарисовал сердечки и нечто, что могло быть — а могло и не быть — моим лицом.

Я не стала ждать и читать, что внутри, а сразу подалась вперед и снова крепко сжала его в своих объятиях.

— Спасибо, Лулу.

В этот же миг в гостиную вошел отец, и его взгляд остановился на открытке. Его лицо приобрело необычный багровый оттенок.

— Мне... мне жаль, я забыл, Адди.

Вид его виноватого лица разбил мне сердце, и я встала, чтобы тоже крепко его обнять. Не то чтобы он помнил о моих днях рождения в последние два года, но сам факт того, что он заметил это сегодня, заставил меня снова почувствовать надежду.

— Все в порядке, пап.

Поглаживая меня по спине, он произнес:

— С днем рождения, милая. Он отступил на шаг, придерживая меня за плечи, и улыбнулся. — Я так отчетливо помню день твоего рождения. Это был самый счастливый момент в моей жизни. И для твоей матери тоже.

Я не доверяла собственному голосу, поэтому ответила лишь улыбкой.

— Как насчет того, чтобы позже прогуляться в парк, может, съедим по мороженому? — предложил он. — В честь праздника? Закивав слишком усердно, я снова шагнула к нему, чтобы обнять. Рубашка отца пахла его одеколоном, которым он не пользовался уже целую вечность. Этот запах напомнил мне об объятиях, которыми он одаривал меня в детстве, когда я ушибалась, и о его особенных поцелуях, «заживляющих любые болячки». Это был запах утешения, запах любви.

Когда он выпустил меня из объятий, мы вздрогнули от резкого стука. В входную дверь — постучали трижды.

— Ты кого-то ждала на день рождения? — спросил папа.

— Нет, — ответила я. — По крайней мере, я не помню, чтобы кого-то приглашала.

Я опустила взгляд на свою пижаму — на мне были свободные белые хлопковые шорты и красная футболка, оставшаяся еще со времен, когда я работала вожатой в лагере. Сойдет.

Я ахнула, открыв дверь и увидев Маттиаса, стоящего на коврике у входа: на нем были шорты темно-зеленого цвета, черная футболка с V-образным вырезом и авиаторы, а на лице сияла ослепительная улыбка.

— С днем рождения, Адди.

Нет, перед моими глазами вовсе не промелькнула внезапная вспышка того, как он выглядит без одежды.

— Что… Откуда ты узнал? — спросила я. — Я же даже не упоминала об этом.

Он ухмыльнулся.

— Ты сказала Хелен пару недель назад. Она не мастер хранить секреты.

По телу разлилось тепло — то ли от непристойных образов, проносившихся в голове, то ли от мысли, что он нашел время прийти сюда и поздравить меня с днем рождения. Он не обязан был этого делать. В конце концов, он был всего лишь моим боссом. То, что произошло четвертого июля, ничего не значило. По крайней мере, именно это я твердила себе снова и снова.

— Спасибо, мне очень приятно. — Я улыбнулась, и когда он ничего не добавил, сердце в груди забилось чаще. — Так что ты здесь делаешь?

— Разве это не очевидно?

Когда я вскинула бровь, он закатил глаза и рассмеялся.

— Я пришел, чтобы забрать тебя на праздничное мероприятие. — Он наклонился вперед и прошептал мне на ухо: — Просто как друзья, не волнуйся.

Я тяжело сглотнула.

— И что же это за мероприятие? — Почему мой голос внезапно зазвучал так натянуто?

— Это сюрприз. — Он подмигнул, и я прочувствовала это каждой клеточкой своего существа. — Поторапливайся, у тебя есть... — Он взглянул на свои хромированные наручные часы. — Пять минут на сборы.

— Но... я... — Обернувшись, я встретилась взглядом с отцом и Луи. Я не могла оставить их одних, особенно после того, как они предложили провести это праздничное время вместе со мной.

Папа покачал головой.

— Все в порядке, Адди. Луи все равно должен был сегодня пойти поиграть с Джошем. Я заброшу его к миссис Чжу чуть позже.

— Ты уверен?

Уголок его губ дернулся вверх.

— Да, я уверен. Иди!

Я перевела взгляд с Маттиаса на отца и обратно, после чего выпалила:

— Ну ладно! Я хихикала всю дорогу до шкафа, чувствуя такой восторг, какой редко испытывала раньше.

Маттиас

— Что это за штуковина?

Я усмехнулся, глядя на застывший в глазах Адди ужас, когда мы вышли из машины в аэропорту.

— Это самолет, Адди.

Она одарила меня испепеляющим взглядом, после чего снова уставилась на самолет.

— Да, я знаю, что это самолет, Мэтт. Но он такой… крошечный! Эта штука правда может летать?

Я снова усмехнулся и, взяв ее за руку, потянул к «Семинолу». (Piper PA-44 Seminole — это американский легкий двухмоторный самолет общего назначения. Он широко используется как основной самолёт для обучения пилотов многомоторным полётам, отличаясь надёжностью и сочетанием характеристик, подходящих для тренировок).

— Да, он может летать. И более того — сегодня мы на нем полетим.

Она начала тянуть меня за руку, пятясь назад.

— Что? Нет!

— Адди! — я рассмеялся, видя в ее глазах смесь страха и восторга. Она реагировала в точности так, как я и ожидал. — Ты мне доверяешь?

Она прикусила губу.

— Конечно, я тебе доверяю.

У меня внутри всё перевернулось. Вместо того чтобы выдать, что творят со мной ее слова, я лишь ухмыльнулся.

— Тогда садись со мной в этот чертов самолет. Она несколько раз притопнула ногой, не отрывая от меня взгляда, и, видимо, не придумав остроумный ответ, произнесла:

— Только с тобой.

Это снова ударило в самую суть. Я потянул ее за руку, и она пошла в ногу со мной. Убедившись, что с самолетом всё в порядке, я подвел Адди к двери и подтолкнул внутрь, подключил гарнитуру у неё в ногах и надел ей на голову. Проверив, пристегнута ли она, я подмигнул ей; выражение ее лица — смесь ужаса и восторга — заставило меня рассмеяться.

Глядя на неё, я почувствовал непреодолимое желание наклониться и поцеловать веснушки на кончике носа. Вместо этого я обошел самолет, занял свое место слева от Адди и надел гарнитуру. Как только я это сделал, я услышал ее тяжелое дыхание.

— Если мы сегодня умрем, я убью тебя на том свете.

Я покосился в ее сторону и заметил, как на коленях дрожат ее руки.

— Идет. Но обещаю, мы не умрем. Это был бы чертовски скверный подарок на день рождения.

Она хлопнула меня по плечу.

— Не будь самоуверенным придурком. Лучше сосредоточься на управлении этой штуковиной.

Подавив улыбку, я ответил:

— Есть, капитан! Запустив двигатель, я вырулил на взлетно-посадочную полосу, попутно запрашивая разрешение на взлет. Я видел, что Адди, сидевшая рядом, зажмурилась, а костяшки ее рук побелели от того, как сильно она вцепилась в сиденье. Как только диспетчерская вышка дала добро, я спросил Адди: — Готова?

Не открывая глаз, она пробормотала в микрофон гарнитуры:

— Готова.

Как только эти слова сорвались с ее губ, я разогнал самолет до нужной скорости; адреналин ударил по венам так, будто я делал это не в тысячный раз, а в первый. Рев двигателя заглушил всё вокруг, и через секунды я поднял машину в воздух: сначала от земли оторвались передние колеса, затем — задние. Нас слегка качнуло, отчего Адди вскрикнула.

Когда машины внизу превратились в крошечные точки, я повернулся к ней.

— Открой глаза!

Она медленно разомкнула веки. Как пилот, я видел сотни уголков мира, но выражение ее лица, когда она осматривала расстилавшуюся внизу землю, было прекраснее всех них вместе взятых. Это напомнило мне о том, что я чувствовал во время своего первого полета: как я был заворожен самим фактом пребывания в воздухе, какое это дарило чувство свободы. Я тогда сразу понял: это именно то, чем я хочу — чем мне необходимо — заниматься, когда вырасту.

Вскоре мы уже парили над Атлантикой, и я слышал, как Адди ахала и смеялась, прижимаясь ближе к окну.

— Я никогда не видела ничего более прекрасного. — Ее голос дрожал от волнения.

Я пристально смотрел на неё, прекрасно понимая, что она имеет в виду, даже если она не догадывалась, что мой взгляд прикован только к ней одной.

Какое-то время мы молчали, и эта тишина заставляла меня почти полностью сосредоточиться на женщине рядом. На ее фруктовом парфюме, окутывающем меня. На том, как приоткрывались ее губы и часто вздымалась грудь.

Синева окружала нас повсюду. Лишь несколько облаков украшали небо — Адди вскрикивала, когда мы проходили сквозь них, — а солнце светило так ярко, что вода внизу сверкала, точно бриллианты.

Когда самолет выровнялся, я взглянул в ее сторону с ухмылкой.

— Теперь твоя очередь.

Ее глаза округлились.

— Что? В каком смысле? — Слова посыпались из неё градом.

— Ты поведешь самолет.

— НЕТ!

Я рассмеялся, слыша панику в голосе.

— Расслабься, Адди, я буду рядом, если что-то случится. Просто хочу, чтобы ты почувствовала, каково это — управлять самолетом.

Она затрясла головой.

— Я правда, ну правда не думаю, что это хорошая идея.

— Мне казалось, сегодня мы договорились мне доверять? — Я улыбнулся, но ее губы даже не дрогнули. Я подтолкнул ее локтем. — Давай же, положи руки на штурвал. Через десять секунд я его отпускаю, и наше направление будет зависеть от тебя.

Она взвизгнула, но сделала, как я сказал.

— Вот и молодец. А теперь просто старайся держать нас на прямой траектории.

Она сглотнула и кивнула. Когда она показалась мне готовой, я сказал, что пора. Ее лицо приняло решительное выражение; она расправила плечи, сосредоточившись на задаче как никогда. В этот момент она выглядела настолько очаровательно, что мне пришлось прикусить щеку, чтобы не рассмеяться.

Спустя несколько секунд она произнесла:

— Я делаю это. Я правда это делаю. Я управляю самолетом. — Голос ее звучал тихо, будто ей нужно было произнести это вслух, чтобы по-настоящему поверить.

— Так и есть.

Тогда ее губы изогнулись, и она одарила меня самой великолепной улыбкой, которую я когда-либо видел. В тот миг я осознал, что она напоминает мне океан. Намного глубже, чем кто-либо мог вообразить. Пугающий, но при этом успокаивающий. Порой бурный, порой безмятежный. И всегда — самое прекрасное, на чем когда-либо останавливался мой взгляд.

Когда она управляла самолетом уже несколько минут, я вернул себе управление.

— Можешь отпустить.

Ее руки оторвались от штурвала и переместились к груди, где она сцепила пальцы. На лице у неё смешались восторг и счастье. Я думал, она что-то скажет, но она промолчала. Вместо этого она так и сидела тихо, пока я делал плавный разворот и брал курс обратно на аэропорт.

После того как мне дали разрешение на посадку, я плавно посадил самолет. Ветра почти не было, и посадка вышла настолько легкой, что я мог бы сделать это с закрытыми глазами. Самолет замедлился и наконец остановился.

Выключив двигатель, я повернул голову к ней. Она всё еще смотрела прямо перед собой, а руки так и остались прижаты к груди.

— Ты в порядке? — спросил я.

Она не отвечала целую минуту, и моё сердце всё это время билось где-то в горле, пока я ждал. Когда она наконец заговорила, всё напряжение в моем теле исчезло.

Глядя на меня своими великолепными глазами, она произнесла:

— Это было самое потрясающее из всего, что я когда-либо делала. Чувство контроля... — Она покачала головой из стороны в сторону. — Теперь я понимаю, что ты имел в виду, когда говорил, что именно это заставило тебя выбрать твою профессию. — Она глубоко вдохнула. — Спасибо тебе огромное за то, что привез меня сюда.

Я ответил ей ухмылкой, и в этот миг что-то произошло. Ее взгляд опустился к моим губам, а затем снова поднялся выше, наполненный тем, что я мечтал увидеть в них снова с тех самых пор, как она покинула мою постель несколько дней назад: вожделением. Это было отчетливо видно по тому, как потемнел ее взгляд, как подалась вперед ее грудь и как сбилось дыхание. Я прерывисто выдохнул, разрываясь между мыслью о том, что не имею права так поступать, и ощущением, что ничто не может быть правильнее, чем снова быть с ней. Я думал, что мне хватит разочка близости с ней, и, возможно, мое желание утихнет, но случилось обратное. Она была наркотиком, и мне требовалась доза.

Но решение должно было быть за ней. Я знал, как она относится к нашему прошлому разу, и не хотел становиться для нее очередным поводом для сожалений. Я не собирался поддаваться инстинктам, хотя каждая клетка моего тела твердила, что я должен поцеловать ее прямо сейчас, черт подери.

Однако если она сделает первый шаг, я ни за что не смогу устоять.

Когда ее взгляд снова вернулся к моим губам, в нем не было вопросов. Только ответы. В долю секунды она перебралась со своего сиденья ко мне на колени, и прежде чем я успел вдохнуть, ее губы врезались в мои. Я издал вздох облегчения, который сдерживал последние несколько дней. Обхватив ее спину руками, я прижал ее к себе еще крепче, пока ее ладони скользили по моим рукам к плечам, закончив свой путь в моих волосах. Ее пальцы вцепились в волосы, когда ее рот приоткрылся, впуская мой язык.

Она застонала, когда наши языки встретились, сплетаясь и лаская друг друга — всё было горячим и влажным. В тот миг я поймал себя на мысли: вот оно. Я почувствовал это еще четвертого июля, и теперь всё подтвердилось снова — именно такими и должны быть эти ощущения. Я не думаю, что после такого смогу когда-либо вернуться назад.

Внезапно она оторвала свои губы от моих. Мое дыхание было тяжелым, и когда я смотрел на неё, ее грудь вздымалась так же часто, как и моя. Сдавленным голосом она произнесла:

— Давай еще один разок притворимся.

Дыхание перехватило у меня в горле. Хотел ли я этого? Притворяться? Да, я снова буду с Адди, но какой ценой?

— Нет. — Ответ сорвался с моих губ прежде, чем я до конца осознал, что именно это и имею в виду. — Мы больше не притворяемся.

Она отодвинулась, и моей груди стало холодно без ее тепла.

Мои руки крепче сжались на ее бедрах.

— Ну же, Адди. Мы оба это чувствуем. — У неё перехватило дыхание. — Я знаю, что это так. Так давай перестанем притворяться.

Мне казалось, что грудная клетка сдавливает легкие, пока я ждал ответа. Ее глаза были прикованы к моим, будто она искала в них что-то. Она глубоко вдохнула, и в мгновение ока ее губы снова оказались на моих. Я выдохнул, отвечая на объятия. Она застонала мне в губы — это был самый прекрасный звук из когда-либо созданных.

Мой рот прокладывал дорожку из поцелуев от ее губ к подбородку, а когда добрался до шеи, она выгнулась назад, открывая мне свободный доступ. Я целовал, посасывал и ласкал ее кожу — на вкус это был сущий рай. Почувствовав, как мой член твердеет, становясь слишком напряженным, я поудобнее устроился под ней, и по ее сдавленному вздоху понял, что она это почувствовала.

Затем, очень медленно, она качнула тазом, прижимаясь к моему, и я пропал. Именно так я и собирался встретить свою смерть.

Когда мои губы добрались до ключицы, я оттянул ворот ее черной футболки, чтобы подобраться к плечу. Сделав это, я поднял взгляд и увидел, что она смотрит на меня с каким-то новым, особым блеском в глазах.

— Всё в порядке? — спросил я.

— Да… да, всё нормально, — ее голос был тихим и легким, и мне этого было мало. — Даже не думай останавливаться, Ворчун.

Смеясь, я перехватил подол футболки, задрав и сняв ее меньше чем за секунду. Мне было плевать, что мы находимся посреди взлетной полосы аэродрома и что кто-нибудь может застать нас в любой момент.

Единственным, что имело значение, была она. Я застонал, когда взгляду открылся темно-красный бюстгальтер. Проклятье. Тот самый, из магазина белья.

Я не думал, что мне когда-нибудь надоест видеть ее такой.

Не сводя глаз с ее лица, я наклонился вперед и стал покрывать кожу медленными, легкими поцелуями от шеи до самой груди, остановившись губами в ложбинке между чашечками. Она прерывисто дышала, запрокинув голову и закрыв глаза. Когда я поднял руку и медленно стянул бюстгальтер вниз, она ахнула. В этот момент я сделал паузу, желая убедиться, что она всё еще согласна. Теперь я двигался медленнее, чем в прошлый раз, потому что это больше не было притворством, и мне было необходимо каждую секунду чувствовать, что она всё еще со мной.

Но стоило пройти мгновению, как она открыла глаза и свирепо посмотрела на меня.

— Я. Сказала. Не. Останавливайся.

Я усмехнулся и взял ее сосок в рот, слегка прикусив, а затем принялся сосать. Она выгнулась еще сильнее и застонала:

— О боже, Мэтт, это так приятно…

Это и правда было так. Я понятия не имел, почему мы так отчаянно сопротивлялись этому, когда всё было настолько правильно. Чувствуя, как член пульсирует, упираясь в неё, я переключился на другую грудь, наслаждаясь ею. Это был рай. Ничто не могло быть лучше этого. Ну, разве что если бы мы разделись полностью.

Издав еще один стон, Адди обхватила мою челюсть и снова притянула мой рот к своему. Она целовала меня с такой страстью, о существовании которой я и не подозревал, терзая меня своим языком и одновременно прижимаясь к моему паху, создавая упоительное трение. Я вцепился в шелковистые пряди ее волос и слегка потянул за них, заставляя ее грудь еще плотнее прижаться к моей.

Единственными звуками внутри самолета были наши стоны и приглушенные вздохи, пока внезапно в моем переднем кармане не зазвонил телефон. Мы оба вздрогнули, на секунду отстранившись друг от друга, но я тут же подался вперед, чтобы снова прильнуть к ее губам. Она была для меня роскошным пиршеством, а я был изголодавшимся человеком. Я позволил телефону звонить, еще плотнее прижимая таз Адди к своему и сжимая ее ягодицы.

Но когда телефон зазвонил во второй раз меньше чем за минуту, я прервал поцелуй. Закрыв глаза, я со вздохом прижался лбом к ее лбу.

— Проклятье, я не хочу останавливаться, но мне нужно ответить. Это может быть важно.

Она кивнула, сглотнув.

— Да, конечно.

Ее грудь часто вздымалась и опускалась прямо над моей, пока я тянулся за телефоном. Моё сердце билось неровно, но оно и вовсе замерло, когда я увидел на экране имя Доры. Дора никогда мне не звонила.

— Алло? — я откашлялся, услышав, как хрипло прозвучал мой голос.

— Маттиас, тебе нужно вернуться. Дело в твоей маме.

Мой пульс из быстрого превратился в по-настоящему безумный.

— Что случилось?

Брови Адди сошлись на переносице, когда она всмотрелась в моё лицо — на нем, должно быть, отразились все оттенки паники.

— Ей трудно дышать. Я вызвала врача. Он должен скоро быть здесь.

— Я уже еду.

Я всегда задавалась вопросом, как именно я умру.

Я говорю это не для того, чтобы напугать вас или заставить снова переживать мою смерть. Это просто факт, который сопровождал меня всю жизнь.

Когда я была маленькой девочкой, я думала, что мы сами выбираем, как нам уйти. Поэтому я говорила себе, что хотела бы умереть в огромном дворце из сладостей и шоколада, где я могла бы отойти в мир иной с полным животом, в окружении вещей, которые любила больше всего на свете.

По мере взросления я поняла, что мои детские мечты были довольно наивными. Я стала реалисткой. Я знала, что невозможно контролировать то, когда, где или как я уйду. Я могла умереть через минуту или через восемьдесят лет. Варианты того, как это случится, казались бесконечными, хотя я и представить себе не могла, что именно заберет меня шесть десятилетий спустя.

Теперь я понимаю, что стала сочетанием обеих версий себя. Если подумать, желание умереть в окружении всего, что я любила в этом мире, не было таким уж наивным. Мое предсмертное желание не сильно изменилось. Разница лишь в том, что теперь я предпочла бы, чтобы этим дворцом был мой дом с видом на океан, а сладости заменили люди, которых я люблю. И все же я знаю, что не могу контролировать свою смерть — по крайней мере, не полностью. Моя болезнь сделает это за меня.

Но я не боюсь. Я знаю: когда придет мой час, я уйду с миром.

Поэтому, когда вы будете читать это, знайте — я ушла с улыбкой на лице и воспоминаниями о времени, проведенном с вами, запечатленными в моем сердце.

С любовью,

Хелен