Вера

Сжимаю пальцы в кулак и упираюсь в столешницу.

Вопрос висит, создавая чувство тревоги и… какой-то пустоты и обреченности.

Как же я устала. Как мне все надоело — кто бы знал.

Гашу мгновение слабости.

Натягиваю маску спокойствия на лицо. Поворачиваюсь к сыну.

— Окончательно.

Смотрит на меня.

В кухне сгущается полумрак. Осенний вечер заполняет пространство чернильной синевой — медленно, но неотвратимо.

— А этот мужик что хотел?

В голосе Максима — надрыв, вызов. Дрожит от едва сдерживаемых эмоций.

Сын ищет логику. Выводит причинно-следственные связи. Мужчина.

Пожимаю плечами, и спокойно отвечаю:

— Отец твоего одноклассника.

Но внутри меня, где-то в глубине души тлеет уголек.

Маленький еще, поддернутый пеплом, он то вспыхивает ярче, то затухает.

Но ритм его созвучен нарастающему бою сердца.

— И все? — недоверчиво продолжает Максим.

Я не понимаю…

Уголек наливается малиновым светом.

…не понимаю, почему я должна оправдываться.

Вспыхивает теплом, мгновенно перерастающим в жар пламени.

Почему я все время позиции жертвы. Обороняюсь даже там, где должна быть под защитой.

— И все, — киваю.

Глаза Максима в полумраке поблескивают. Он смотрит на меня, а я не отвожу взгляда.

Пожар в душе разгорается все сильнее, все ярче.

Я устала. Доведена до предела. До края — за которым или слом, или… надо жить как-то по-другому.

Сейчас самый близкий мне человек — мой сын — всего лишь обычный мужчина.

Требует объяснений, уверений и считает, что может оценивать мои поступки.

— Хорошо, — кивает он в ответ и разворачивается, собираясь уйти.

— Максим, — останавливаю его.

Замирает.

— Я не оправдываюсь перед тобой.

Вижу, как вздрагивают его плечи.

— И не спрашиваю разрешения.

Оборачивается. Удивлено смотрит на меня.

— Это ясно?

— Мам, я…

— Это. Ясно? — перебиваю, вколачивая вопросы.

— Мам, я просто не хочу, чтобы…

— Я задала простой вопрос и жду на него такого же простого ответа.

Молчит. Открывает рот, потом закрывает, и наконец, выдавливает:

— Д-да.

— Прекрасно. И давай я тебе напомню кое-что: ты взрослый, и я уважаю твои решения. Не забывай, что я твоя мама и взрослый человек с головой на плечах. Договорились?

— Конечно, мам. Я не хотел…

— Я знаю, сынок. Знаю, что не хотел, — отворачиваюсь и опять беру стакан, открываю воду. — Иди делай уроки, скоро будем ужинать.

Мои пальцы дрожат, когда я наполняю стакан водой.

Максим тихо, едва слышно уходит.

Выливаю воду обратно и сажусь на стул — ноги дрожат, а в теле — опустошающая слабость.

И вместо этой слабости разгорается приятный горячий огонь.

Огонь самоуважения.

Следующим утром я просыпаюсь страшно усталая. Почти истощенная, но… с улыбкой на губах.

Включаю музыку пока готовлю завтрак.

В голове бурлят мысли и эмоции — они еще не сформировались в конкретику, но играют будто весенний сок в стволах деревьев, почувствовавших весну.

Быстро завтракаю и убегаю на работу.

Заводоуправление встречает меня обычной будничной суетливостью, косыми заинтересованными взглядами и перешептываниями.

Формальные извинения Орлова не остановили слухов — на это глупо было бы рассчитывать.

Я иду, звонко выстукивая каблуками по коридорам.

Под удивленные взгляды, прохожу мимо офиса и направляюсь сразу к начальнику отдела.

Привычно заношу руку для стука — чуть притормаживаю и собираюсь ударить легонько два-три раза, но… вместо этого требовательно ударяю по двери.

— Да-да! — тут же откликается Олег Михайлович.

Отворяю дверь и вхожу в кабинет.

Он удивлено смотрит на меня, застыв за столом.

Кажется, я действительно на себя не похожа.

На себя обычную, прежнюю — спокойную и… покладистую женщину.

И чувствую я себя определенно по-другому.

Сажусь без приглашения за стол, закидываю ногу на ногу.

— Здравствуйте, Вера… Александровна, — проникается он мои обликом. — Что-то случилось?

— Нет, — поджимаю губы, — я хочу написать заявление на отпуск, и на увольнение по собственному желанию.

Внутри аж холодеет от неожиданности — пока я не произнесла эти слова, я и сама не знала, зачем иду к нему в кабинет.

А теперь четко понимаю — именно за этим.

Избавиться от хлама — вот, что мне нужно.

Разгрести завалы внутри себя. Тогда и все вокруг придет в норму.

— Стоп-стоп-стоп…

Кажется, утро Олега Михайловича начинается не так радужно как мое, но столь же стремительно.

— Какой отпуск? Какое увольнение? Я ничего не понимаю.

Улыбаюсь ему. В душе разливается спокойствие и удовлетворение.

— Два заявления: на отпуск — у меня там скопилось немало, и на увольнение. Все просто.

— Вера, почему увольнение? Какое увольнение?

Он возмущенно вскакивает с места.

— Вы что, нашли другую работу?

Качаю отрицательно головой.

— Вы себя плохо чувствуете? Так зачем же увольняться…

— Я чувствую себя отлично, Олег Михайлович, и спасибо вам за участие. Но работать здесь я больше не хочу.

Он хочет что-то сказать, но я добавляю жестко:

— И не буду.

Всплескивает руками. Выглядит беспомощным, огорошенным и даже заслуживающим жалости.

Давлю в себе это чувство — меня бы кто пожалел. Где-то слышала, что лучшее оружие для женщины — это быть стервой. Кажется, оно верно на все сто процентов.

Поднимаюсь.

— Из уважения к вам, я пришла сообщить лично. На этом все.

— Вера, подождите, давайте вы успокоитесь, и мы все обсудим… У нас же столько работы…

Качаю головой и иду на выход.

— Я не подпишу! — кричит в след Олег Михайлович.

Пожимаю плечами, а сама думаю: подпишешь. Еще как подпишешь.

Иначе я тебе — не позавидую!