Будильник в 5:30 больше не казался врагом. Я открыл глаза за мгновение до того, как смартфон начал свою надрывную трель. Тело Лёхи Кузнецова, заправленное «топливом» из Петровичевых гостинцев, работало идеально: мышцы были налиты спокойной силой, а в голове царила та самая инженерная ясность, которая позволяла видеть систему целиком, до последнего винтика. На завтрак ушли последние ломти домашнего хлеба и сала — простая, грубая еда, дающая выносливость на весь день.

Я шел на завод, кожей чувствуя приближение грозы. На проходной в 6:45 плотный поток рабочих первой смены обтекал меня, как холодная вода — раскаленную деталь. Взгляд на «Белый дом» был коротким: там, на третьем этаже, Марк Борисович сейчас наверняка тоже не находит себе места, зная, что СБ дышит ему в затылок.

На участке «пятисотки» воздух можно было резать ножом. Вадик, обычно вальяжный и говорливый, сегодня напоминал натянутую струну. Он нервно перебирал паспорта изделий, то и дело поправляя очки вспотевшими пальцами. Мастер Андрей хмуро мерил шагами пролет, то и дело поглядывая на входные ворота цеха. Оба понимали: эта партия редукторов, просроченная на месяц, — их последний шанс закрыть план без скандала.

Я спокойно подошел к своему верстаку и начал готовить рабочее место. Проверил давление в магистрали, убедился в чистоте переходников стенда. Мое спокойствие явно бесило Вадика.

— Что, Кузнецов, даже не дрожишь? — прошипел он, подойдя почти вплотную. — Если хоть один прибор сегодня «засвистит», я лично прослежу, чтобы тебя вышвырнули по статье за вредительство.

— Не засвистит, Вадик, — ответил я, не поднимая головы. — Металл не врет. Он всегда показывает ровно то, что в него заложили.

Вадик хотел что-то вякнуть в ответ, но в этот момент в цеху наступила тишина. В сопровождении начальника ОТК шел подполковник Савельев. Сухой, поджарый, в безупречно отглаженной форме, он воплощал собой ту самую военную приемку, которую невозможно купить или разжалобить.

Савельев не тратил время на приветствия. Он подошел к столу, взял первый попавшийся паспорт редуктора и замер. Его брови медленно поползли вверх, когда он увидел жирные прочерки в графах вибрационных испытаний.

— Подполковник Савельев, — представился он, не отрывая взгляда от бумаги. — Вадим Игоревич, я правильно понимаю, что вы лично санкционировали сокращение техпроцесса на изделия первой категории?

Вадик сглотнул, его кадык судорожно дернулся.

— Товарищ подполковник… мы… для интенсификации производства… сроки поджимали, а оборудование надежное, проверенное…

— Оборудование, может, и проверенное, — отрезал Савельев, наконец подняв глаза. — А вот технология — нет. Любое отклонение от регламента — это риск. Кузнецов, вы собирали?

Я выпрямился, глядя военпреду прямо в глаза.

— Я, товарищ подполковник. Сборка произведена строго по имеющейся документации.

Савельев еще пару секунд сверлил меня взглядом, будто пытаясь найти изъян, но затем коротко кивнул в сторону испытательных камер.

— Начинайте. Сначала — камера холода. Посмотрим, как ваша «интенсификация» выдержит реальный мороз.

В девять ноль-ноль кассеты с тридцатью редукторами скрылись за тяжелой герметичной дверью камеры холода. Я сам выставлял их на полки, следя, чтобы между корпусами оставался зазор для равномерного обдува. Установка загудела, нагнетая жидкий азот, и стрелка термометра поползла вниз, к отметке минус шестьдесят градусов.

— Сорок минут выдержки, — скомандовал Савельев, засекая время на секундомере.

Мы стояли у иллюминатора камеры. Стекло быстро затянуло инеем, скрывая блестящий никель приборов. Включается «инженерное зрение», и я буквально физически чувствую, как холод вгрызается в металл. Дефектное литье Самохина, имеющее разную плотность из-за каверн, начало сжиматься неравномерно. В тех точках, где я создал избыточный преднатяг динамометрическим ключом, молекулярные связи натянулись до предела. Металл стонал, сдерживая колоссальное внутреннее давление, но пока держался.

Вадик нервно прохаживался вдоль стены, то и дело поглядывая на подполковника. Тот стоял неподвижно, сложив руки за спиной, и эта его неподвижность действовала на технолога хуже любого выговора.

— Время, — коротко бросил Савельев.

Наступил самый ответственный момент. Мы с Андреем-мастером, облаченные в теплозащитные рукавицы, быстро выкатили кассеты из криокамеры. Обжигающий холодный пар ударил в лицо, но медлить было нельзя. Кассеты тут же отправились в соседнюю установку — термопечь, где ТЭНы уже раскалили воздух до плюс восьмидесяти градусов.

— Запускайте нагрев, — Савельев снова щелкнул секундомером. — Тридцать минут.

Теперь начала работать физика расширения. Температурный дельта в сто сорок градусов — это сокрушительный удар по любой структуре. Внутренний монолог инженера в моей голове хладнокровно отсчитывал такты: сейчас тепло прошивает никель, добирается до литья… каверны, наполненные микроскопическими остатками газов, начинают расширяться, работая как маленькие домкраты изнутри стенок.

В десять ноль две это случилось. Сквозь мощный гул вентиляторов печи раздался сухой, короткий звук, похожий на щелчок лопнувшей струны.

— Что это? — Андрей-мастер дернулся, оглядываясь на печь.

— ТЭНы расширяются, — быстро вставил Вадик, хотя по его лицу пробежала тень сомнения. — Обычное дело при таком нагреве.

Я промолчал. Следом раздался второй щелчок, затем — еще три, почти слившиеся в один металлический хруст. Я знал — это не печь. Это лопаются корпуса моих «минированных» редукторов. Литье не выдержало термического шока в точках, которые я перетянул ключом.

Савельев подошел к печи вплотную, прислушиваясь. Его лицо оставалось беспристрастным, но глаза сузились.

— Еще десять минут, — произнес он, не оборачиваясь.

Эти десять минут в цеху прошли в абсолютной тишине. Вадик вытирал пот со лба, Андрей напряженно кусал губу. Прошло тридцать минут, как в печке находились приборы. Предстоял выход на стенд, который станет для Самохина концом света.

В десять тридцать редукторы, еще пышущие жаром печи, были выставлены на верстаки. Предстояло финальное испытание — проверка параметров и герметичности под рабочим давлением. Вадик, заметно расслабившийся после того, как печь затихла, снова обрел свой вальяжный вид. Он не слышал щелчков, а визуально никель всё еще скрывал внутренние повреждения.

— Приступайте, — Савельев кивнул Зинаиде Петровне.

«Женщина-ГОСТ» действовала по отработанной схеме. Она взяла первый редуктор из кассеты — тот самый, который я затягивал с особым «вниманием» — и прикрутила его к стойке стенда. Я стоял в паре метров, чувствуя, как внутри всё сжимается в ожидании неизбежного.

Петровна открыла вентиль подачи кислорода. Сто пятьдесят атмосфер с сухим рокотом ворвались в израненный металл. Поплавок ротаметра дернулся, стрелки манометров начали свой бег… и в этот момент цех содрогнулся от оглушительного хлопка.

Взрыв.

Корпус редуктора, не выдержав комбинации внутреннего давления и термических напряжений, разлетелся именно там, где «инженерное зрение» зафиксировало самую крупную каверну. Острый, как бритва, осколок никелированной латуни со свистом рассек воздух, чиркнул Савельева по щеке, оставив кровавую полосу, и со звоном вонзился в бетонную стену позади него.

— Вентиль! Перекрывай! — рявкнул я, видя, как Петровна на секунду замерла от шока.

Зинаида Петровна мгновенно пришла в себя и рванула маховик, отсекая подачу газа. Рев кислорода сменился свистящим затиханием, а в цеху повисла такая тишина, что было слышно, как кровь капает с подбородка подполковника на его безупречный воротник.

Вадик стоял с открытым ртом, его глаза стали размером с пятирублевые монеты. Андрей-мастер побледнел до синевы, вцепившись в край верстака.

Савельев не вскрикнул и не бросился за аптечкой. Он медленно достал белоснежный платок, прижал его к ране и несколько секунд смотрел на взорванный ошметок металла, оставшийся на стенде. Его спокойствие было страшнее любого крика.

— Ваш редуктор только что меня чуть не убил, — произнес он тихим, спокойным голосом, глядя прямо на Вадика. — Пару сантиметров выше — и я бы остался без глаза. А может, и умер бы.

Вадик попытался что-то выдавить, но издал лишь невнятный хрип. Савельев не стал его слушать.

— Собирай комиссию, — так же спокойно продолжил военпред. — Сегодня в 13:00 чтобы были все твои начальники.

Подполковник не собирался оставлять улики без присмотра. Не обращая внимания на суету вокруг, он жестом потребовал у подоспевшего диспетчера плотный полиэтиленовый пакет. Савельев лично снял искореженные остатки редуктора со стойки, опустил их в мешок и бросил туда же паспорт изделия с подписью Вадика и вычеркнутой вибрацией. Горловина пакета была туго затянута суровой ниткой. Савельев достал из кармана свой личный пломбиратор и с силой сжал свинцовую пломбу, намертво запечатывая доступ к браку.

— До комиссии пакет не вскрывать. Он будет храниться у начальника ОТК, — отрезал Савельев, передавая вещдок подоспевшим бойцам военизированной охраны

Он развернулся и пошел к выходу, на ходу доставая мобильный телефон. Я знал, кому он звонит. Через пару минут о ЧП узнает главный военный представитель, а следом — следователь военной прокуратуры. Конец света для Самохина начался.

Как только за Савельевым закрылась дверь, гнетущая тишина четвертого цеха взорвалась. Участок загудел, как растревоженный улей. Бойцы военизированной охраны уже заняли позиции у верстака, бдительно охраняя полиэтиленовый пакет со свинцовой пломбой. Внутри него покоился разорванный редуктор и паспорт — теперь это была главная улика уголовного дела.

Вадик мешком осел на табурет. Его лоснящееся лицо приобрело землисто-серый оттенок. Он неотрывно смотрел на пятна крови подполковника на полу, понимая, что пломба военпреда — это капкан, из которого ему уже не вырваться.

Спустя десять минут двери цеха с грохотом распахнулись. На участок быстрым шагом влетел начальник ОТК, а следом за ним, едва не сбив с ног зазевавшегося механика, ворвался Самохин. Главный технолог выглядел так, будто его пропустили через центрифугу: лицо пошло красными пятнами, глаза бешено вращались, галстук сбился набок. Замыкал процессию Петрович. В отличие от остальных, начальник цеха выглядел абсолютно невозмутимым, словно пришел на обычную планерку.

— Что здесь, мать вашу, произошло⁈ — рявкнул Самохин, подлетая к стенду. Его взгляд метнулся от охраны к кровавым каплям.

Вадик попытался встать, но ноги его не держали.

— Разорвало… Борис Аркадьевич… под давлением пятнадцать… — заикаясь, пролепетал технолог. — Осколок Савельева зацепил. Он опломбировал всё. Сказал, комиссия в час дня. Будет главный военный и прокуратура…

Услышав слово «прокуратура», Самохин побледнел. Спесь слетела с него мгновенно, обнажив животный страх. Он понял, что запахло реальным сроком. Его взгляд, лихорадочно ищущий спасения и крайнего, заметался по участку и мертвой хваткой вцепился в меня.

— Кузнецов! — взревел он, брызгая слюной. Самохин в два шага преодолел расстояние между нами и угрожающе навис надо мной. — Твоя работа⁈ Ты, сволочь, специально под мембрану что-то подложил⁈ Это саботаж! Диверсия! Я тебя лично под трибунал отдам!

Я не отступил ни на миллиметр, выдержав его безумный взгляд со спокойствием.

— Сборка произведена строго по предоставленному техпроцессу, Борис Аркадьевич. Очистка, продувка, момент затяжки — всё по техпроцессу.

Самохин задохнулся от ярости. Он набрал в грудь воздуха, чтобы заорать снова, но тут между нами выросла массивная фигура Петровича. Начальник цеха заслонил меня своей широкой спиной. Ни один мускул на его лице не дрогнул. Он играл свою роль просто безупречно.

— Остынь, Борис Аркадьевич, — глухо, но настолько веско произнес Петрович, что Самохин осекся. — Кузнецов собирал ровно по тем бумагам, которые твой Вадик принес и подписал. Более того, в паспортах вычеркнута вибрация. И прокуратура первым делом спросит: на каком основании Главный технолог разрешил сократить цикл испытаний на кислородном оборудовании?

Самохин открыл рот, как выброшенная на берег рыба. Крыть было нечем. Его собственная жадность и спешка, помноженные на подпись Вадика, захлопнули ловушку. Он перевел затравленный взгляд на опечатанный пакет у вохровцев. Там, под свинцовой пломбой, лежал дефектный металл, который на комиссии разберут на атомы.

— Разбираться будем в час дня. При директоре и следователе, — добил его Петрович, отворачиваясь. Затем он посмотрел на меня. — Кузнецов, участок до выяснения опечатывается. Иди на обед.

Я молча кивнул, стянул рабочий халат и бросил его на спинку стула. Самохин сверлил меня полным ненависти взглядом, но подойти больше не рискнул.

Я вышел из цеха на залитый солнцем заводской двор. План сработал как часы. Хаос посеян, враг загнан в угол. Оставалось навестить Марка Борисовича.

«Металлург» уже гудел, как растревоженный муравейник, передавая из уст в уста обрастающую чудовищными подробностями новость о взрыве на участке и раненом подполковнике.

Миновав вахту «Белого дома», я взлетел по лестнице на третий этаж и без стука толкнул тяжелую дверь с табличкой «Главный метролог».

Марк Борисович сидел за своим массивным столом, сцепив пальцы в замок. Первое, что бросилось в глаза — искореженная, варварски выломанная дверца личного сейфа в углу кабинета. Металл был выгнут наружу ломом или мощной монтировкой. СБ Самохина всё-таки приходила.

— Марк Борисович, — с порога выдохнул я, плотно закрывая за собой дверь. — Там на стенде полный финиш. Кровь военпреда на полу, осколок корпуса в стене, а на проходной уже следователь из военной прокуратуры пропуск оформляет.

— Я уже в курсе, Лёха, — голос метролога звучал ровно, но от этого напряжения звенел воздух. — Всё заводоуправление на ушах стоит. Директор рвет и мечет, Самохин носится как ошпаренный, ищет виноватых. Металл всё-таки лопнул?

— Разлетелся в клочья под рабочим давлением, — жестко подтвердил я. — Савельев лично всё опломбировал в мешок и сдал под охрану. До комиссии никто ничего не подменит.

Я перевел взгляд на вывороченный замок сейфа.

— СБ успела?

Марк Борисович усмехнулся одними уголками губ и тяжело похлопал ладонью по своему старому, потертому кожаному портфелю, лежащему прямо перед ним на столе.

— Опоздали. За полчаса до их визита я переложил бумаги. Пришли молодцы из безопасности, потрясли приказом о внеплановой проверке режима, выломали замок, перерыли все чертежи и ушли ни с чем. Акт номер сто девяносто восемь со мной. И те самые семь цифр «левой» накладной, написанные карандашом на полях — тоже.

Метролог медленно поднялся из-за стола. Он взял портфель за ручку, и его фигура вдруг показалась мне монументальной. Человек старой закалки, готовый идти до самого конца.

— Иди, Лёха, — произнес он, глядя на меня тяжелым, стальным взглядом. — Иди. В 13:00 готовься к похоронам!

Он не стал ничего объяснять и отвернулся к окну. Я молча кивнул, развернулся и вышел в прохладный коридор заводоуправления. Дверь за моей спиной тихо захлопнулась.

Шагая по гулким плиткам лестницы, я прокручивал в голове эту последнюю фразу Марка. В ней крылась мрачная, свинцовая двусмысленность. В час дня решится всё. И чьи именно это будут похороны — мои, как простого сборщика, на которого попытаются повесить диверсию, или похороны Самохина и его криминальной империи — теперь зависело только от того, что покажет вскрытие запломбированного пакета.

Счётчик обнулился. Фигуры расставлены. Впереди — финал.