Время приближалось к двум часам дня, но четвертый цех и не думал возвращаться к нормальному ритму. Обычно строгий, размеренный гул вентиляции и тихое позвякивание инструмента сменились тревожным, нервным гулом голосов. Участок сборки «пятисотки» всё еще напоминал растревоженный улей. Работяги со всего пролета стягивались к сборочным столам, обсуждая только одно: как Главного технолога, всесильного Самохина, выводили в окружении вохровцев и следователей.

— Видали его рожу? — вполголоса вещал Михалыч, один из старейших сборщиков, активно жестикулируя. — Аж бордовый весь был! Я думал, его прямо у стенда кондрашка хватит.

— Давно пора было эту гниду прижать, — мрачно отозвался кто-то из молодых. — Из-за его «оптимизаций» мы скоро сами на воздух взлетим.

— Отставить митинг! — раскатистый бас Петровича громыхнул на весь пролет, мгновенно обрывая перешептывания. Начальник цеха вышел из своего кабинета, хмуро оглядывая подчиненных. — У нас тут что, профсоюзное собрание? Или план на месяц кто-то отменял? А ну, быстро по местам! Инструмент в руки и работать!

Мужики нехотя начали расходиться.

Я стоял у своего стола, машинально протирая безворсовой салфеткой и без того идеальную поверхность. Внутри было странно пусто. Операция по удалению гнойника прошла успешно, Самохин с Вадиком отправились давать показания, но чувства победы почему-то не было.

В этот момент в кабинете Петровича надрывно зазвонил стационарный телефон.

Начальник цеха тяжело вздохнул, развернулся и зашел внутрь, плотно прикрыв за собой дверь. Сквозь стекло я видел, как он снял трубку, слушал несколько секунд, и как его лицо, до этого державшее удар, начало медленно каменеть. Петрович не проронил ни слова. Он просто кивнул невидимому собеседнику, положил трубку мимо аппарата и тяжело опустился в кресло.

Я отложил салфетку и быстро зашел к нему в кабинет.

— Что стряслось, Петрович? — спросил я, закрывая дверь.

Он посмотрел на меня тусклым, уставшим взглядом. Достал из кармана пачку сигарет, смял её в огромном кулаке, вспомнив, что курить в цеху нельзя, и выбросил.

— Всё, Лёха, — глухо произнес он. — Приплыли. Звонил первый зам директора. Официальный приказ по заводу.

— Что с ГОЗом?

— Остановлен, — Петрович потер лицо руками. — Полностью. Сборка редукторов заморожена до выяснения всех обстоятельств и получения новых сертификатов на металл. Военная приемка заблокировала партию.

В кабинете повисла тяжелая, давящая тишина.

В голове мгновенно сложилась безжалостная математика заводской экономики. Остановка гособоронзаказа — это не просто бумажка. Это срыв контракта. Завод моментально влетит на многомиллионные неустойки. А значит, Директор первым делом порежет фонд оплаты труда. Никаких квартальных премий. Никакой тринадцатой зарплаты. Только голый, нищенский оклад.

Мы с Петровичем вырезали раковую опухоль в лице Самохина, но не учли, что пациент может просто истечь кровью на операционном столе. Я спас честь инженера, не дав пропустить бракованный металл, но этим же ударом обрек семьи своих коллег по цеху на голодный месяц.

И самое страшное было в том, что я знал: это только начало.

В то самое время, когда в четвертом цеху повисло тяжелое молчание, на самом верху административного корпуса, в просторном кабинете Генерального директора, разыгрывалась совершенно иная партия.

Виктор Степанович, грузный мужчина с благородной сединой на висках, сидел во главе длинного стола для совещаний. Его лицо приобрело нездоровый, пепельно-землистый оттенок. Дрожащей рукой он выудил из фольгированного блистера белую таблетку, закинул её под язык и запил минералкой прямо из горлышка бутылки. Над ним дамокловым мечом висела не просто потеря кресла — срыв гособоронзаказа пах реальным уголовным делом и позором на всю отрасль.

Напротив него, в удобном кожаном кресле, закинув ногу на ногу, невозмутимо сидел Аркадий Ильич — Директор по снабжению. Лощеный, с аккуратной стрижкой, в безупречно сидящем темно-синем костюме-тройке, он выглядел так, словно пришел на светский раут, а не на экстренное совещание по факту производственной диверсии.

— Как ты мог пропустить это дерьмо на завод, Аркадий? — хрипло выдавил Генеральный, массируя виски. — Ты же понимаешь, что прокуратура сейчас начнет трясти всю цепочку поставок? Нас всех пересажают!

Снабженец мягко, почти снисходительно улыбнулся. Он открыл свою изящную кожаную папку и аккуратно пододвинул по полированному дереву стола несколько листов бумаги.

— Виктор Степанович, поберегите сердце, — его голос звучал успокаивающе, как у дорогого адвоката. — Я настоятельно рекомендую вам взглянуть на эти копии. Это заявка на закупку. А вот техническое задание.

Генеральный бросил мутный взгляд на документы.

— Взгляните на подписи, — продолжил Аркадий Ильич, изящно постучав дорогим «Паркером» по бумаге. — Заявка составлена и утверждена лично Главным технологом Самохиным. Химический состав и требования к плотности в его ТЗ полностью совпадают с сертификатами, которые предоставил поставщик-посредник. Я — снабженец. Моя задача — найти товар по заявке, организовать логистику и провести оплату. Я не металлург и не могу проверять структуру литья на молекулярном уровне. Для этого у нас есть Борис Аркадьевич. Так что моя совесть, как и мои накладные, абсолютно чисты. Прокуратуре в моем отделе ловить нечего.

Виктор Степанович сглотнул. Он понял: этот серый кардинал уже всё подчистил. Аркадий Ильич элегантно и юридически безупречно слил Самохина, оставив того единственным козлом отпущения.

— Хорошо, — выдохнул Генеральный. — Самохина посадят. И поделом. Но что делать нам⁈ Военная приемка остановлена. Где я возьму новый спецсплав? Официально на металлургических комбинатах очередь на эту марку — полгода вперед! Мы сорвем сроки, и нас просто размажут!

Снабженец убрал ручку во внутренний карман пиджака и подался вперед. Его взгляд стал жестким и расчетливым.

— Именно поэтому, Виктор Степанович, Самохин сейчас не должен сесть в СИЗО.

Генеральный поперхнулся минералкой:

— Что ты несешь? На нем кровь военпреда! Комиссия только что доказала факт подлога!

— На нем — наши с вами головы, — спокойным тоном отрезал Аркадий Ильич. — Послушайте меня внимательно. Борис Аркадьевич — жадный идиот, это факт. Но он много лет сидит на потоках. У него остались выходы на теневых поставщиков, на серые склады длительного хранения и нужных перекупщиков. Только он, используя свои личные, неформальные связи, сможет вытянуть для нас новую партию нормального спецсплава без очередей. За одну неделю.

Снабженец выдержал театральную паузу, давая Директору осознать масштаб цинизма этого плана.

— Звоните наверх, Виктор Степанович. Поднимайте свои старые связи в министерстве, звоните генералам, давите на военную прокуратуру. Самохина нужно срочно вытащить под подписку о невыезде. Пусть эта загнанная в угол крыса сначала спасет гособоронзаказ и вашу должность. А вот когда он привезет металл и мы сдадим партию военпреду — тогда мы с чистой совестью отдадим его следователям на растерзание.

Генеральный директор несколько секунд смотрел на своего подчиненного со смесью ужаса и восхищения. Это был дьявольски грамотный ход. Выбор между абстрактной справедливостью и выживанием завода не стоял — выживание всегда было на первом месте.

Виктор Степанович тяжело вздохнул, смахнул испарину со лба и потянулся к правительственному аппарату с гербом на диске.

Я вышел из кабинета Петровича, чувствуя, как адреналиновый кураж последних часов стремительно испаряется, оставляя после себя лишь усталость. Хотелось просто сесть и смотреть в стену.

Миновав ряды сборочных столов, за которыми мужики в тягостном молчании собирали приборы, я зашел в комнату отдыха. Здесь царила та же строгая чистота кислородного производства: светлый линолеум, белый стол, электрочайник и ни намека на техническую грязь. Я нажал кнопку чайника, бросил в кружку пакетик самого дешевого черного чая и опустился на стул.

Вода еще не успела закипеть, когда в кармане рабочего халата коротко и зло завибрировал смартфон.

Я достал аппарат. На экране высветился незнакомый номер, начинающийся с чужого регионального кода. Внутри шевельнулось нехорошее предчувствие — инстинкт из прошлой жизни, когда звонки с незнакомых номеров редко сулили премии или повышение.

— Слушаю, — ровно ответил я, принимая вызов.

— Здорово, работяга, — раздался в трубке хриплый, нарочито расслабленный голос. Сквозь динамик пробивался шум улицы и обрывки блатной музыки из автомагнитолы. — Не забыл нас? А мы вот тебя помним, Кузнецов. Каждое утро твоим здоровьем интересуемся.

Коллекторы. Привет от старого Лёхи и его микрофинансовой кабалы.

— Ближе к делу, — я прикрыл глаза, массируя переносицу свободной рукой.

— А дело такое, Лёша, что твоя подарочная неделя тишины завтра истекает, — голос в трубке мгновенно потерял расслабленность, став жестким и колючим, как рашпиль. — Завтра среда. До восемнадцати ноль-ноль ты должен занести еще десятку. Десять тысяч рублей, Лёша, просто за то, чтобы продлить абонемент на спокойную жизнь еще на недельку.

— У меня сейчас нет десятки, — спокойно констатировал я факт. — На заводе проблемы с ГОЗом, премии режут.

— А нас не волнует твой завод, Кузнецов! — рявкнул коллектор так, что динамик смартфона хрипнул. — Нас волнует наш график платежей! Не будет завтра до вечера десятки — мы приедем прямо к твоей проходной на «Металлурге». Встретим после смены и переломаем тебе обе ноги. Будешь свои приборы в инвалидном кресле собирать. Время пошло.

В трубке раздались короткие гудки.

Я медленно опустил смартфон на стол. Чайник щелкнул, выбросив облачко пара, но пить чай расхотелось.

В голове быстро и безжалостно защелкали счеты. Десять тысяч — это просто плата за воздух. Проценты за просрочку, пеня, штраф — называй как хочешь, но основной долг от этого не уменьшится ни на копейку. Платить им по десятке — это бесконечная, выматывающая кабала, которая будет тянуть из меня жилы месяцами.

Чтобы отрубить этот гнилой хвост раз и навсегда, нужно закрыть всю сумму целиком. Пятьдесят тысяч рублей.

Я усмехнулся собственным мыслям. Пятьдесят тысяч. Для старого Лёхи — космическая сумма. Для меня нынешнего — вполне решаемая задача, будь у меня время и доступ к нормальным заказам. Но времени не было. Завтра вечер — это дедлайн. У Петровича перехватывать бессмысленно: у него сейчас голова болит о том, как мужиков в цеху прокормить после остановки ГОЗа. А в моих собственных карманах прямо сейчас гулял сквозняк.

Часики затикали. Мне срочно нужны были деньги, и взять их честным путем до завтрашнего вечера было физически невозможно.

Я сидел, глядя на экран смартфона, и прокручивал в голове варианты добычи денег, когда тишину комнаты отдыха нарушили быстрые, резкие шаги.

На пороге появился Марк Борисович. От его недавнего триумфа в цеху не осталось и следа. Главный метролог выглядел мрачным, предельно собранным, а глубокие морщины на его лице, казалось, пролегли еще резче.

Он коротко кивнул мне, безошибочно прочитав по моему лицу, что я тоже погружен в невеселые мысли.

— Пошли к Петровичу, — бросил он, не тратя времени на приветствия. — Быстро.

Мы пересекли пролет и зашли в кабинет начальника цеха. Петрович сидел над пустой ведомостью, массируя виски. Увидев Метролога, он вопросительно посмотрел. Марк Борисович плотно закрыл за нами дверь и, для верности.

— Радоваться рано, мужики, — без предисловий начал Метролог, опираясь двумя руками о стол Петровича. — Я только что из «Белого дома». У Генерального был Аркадий Ильич.

— Снабженец? — нахмурился Петрович. — И что этот хлыщ выдумал? Его же отдел этот мусорный сплав закупал.

— Аркадий Ильич — слишком умный хлыщ, чтобы подставляться, — горько усмехнулся Марк Борисович. — Он прикрылся бумагами Самохина так плотно, что комар носа не подточит. Юридически снабжение чистое. Вся вина — на Главном технологе. Но дело не в этом. Они звонили на самый верх. Задействовали министерский ресурс и генералов из приемки.

Я подошел ближе, чувствуя, как внутри начинает туго скручиваться пружина.

— Они не дадут ход делу? Акт ЦЗЛ же у следователя на руках.

— Делу ход дадут, от экспертизы не отмахнешься, — покачал головой Метролог. — Но Самохина и Вадика не закроют в СИЗО. Прямо сейчас следователь оформляет им подписку о невыезде. К концу смены они будут на свободе.

Петрович с грохотом ударил огромным кулаком по столу, так что подставка для ручек подпрыгнула.

— Да как так-то⁈ На них уголовка за покушение на офицера и срыв ГОЗа! Какой невыезд, их изолировать надо!

— Заводу нужен металл, Петрович, — жестко отрезал Марк Борисович, глядя начальнику цеха прямо в глаза. — По официальным каналам очередь на спецсплав — полгода. Завод столько не проживет. Генеральный пошел на сделку с дьяволом: только Самохин со своими теневыми связями и серыми перекупщиками может достать нужный объем за неделю. Руководство решило использовать его как кризисного менеджера. Сначала он спасает гособоронзаказ и кресло Директора, а уже потом его отдают под суд.

В кабинете снова повисла тишина, нарушаемая лишь тяжелым дыханием Петровича. Я же молчал, быстро анализируя новые вводные. Система сработала именно так, как она работает всегда: цинично и прагматично.

Марк Борисович повернулся ко мне. Его взгляд из-под толстых линз очков был пронзительным.

— Лёха. Ты должен понимать, что это значит. У Бориса Аркадьевича есть несколько дней относительной свободы и власти. И он прекрасно знает, чьими руками был вскрыт этот гнойник. Он знает, что это ты выставил его идиотом перед комиссией.

— И что? Уволит меня? — я криво усмехнулся. — Так участок и так стоит.

— Хуже, — тихо ответил Метролог. — Он загнанная в угол крыса, Лёха. А крыса в панике бросается на лицо. Он пойдет ва-банк. Ему уже нечего терять, уголовное дело всё равно висит. Будь предельно осторожен, слышишь? Не ходи по вечерам один, не ввязывайся в провокации. Он попытается уничтожить тебя любыми способами.

Я медленно кивнул. Предупреждение Метролога наложилось на недавний звонок от коллекторов с их угрозой переломать мне ноги. В голове, словно шестерёнки в сложном механизме, со щелчком встали на свои места детали нового, абсолютно безумного плана.

Самохину нужно отомстить и выкрутиться. Мне нужно пятьдесят тысяч рублей, чтобы спасти свои ноги и отрезать прошлое.

Кажется, нам с Борисом Аркадьевичем будет о чем поговорить.

Ровно в 15:30 первая смена подошла к концу.

Я аккуратно сложил инструмент в ящик, сдал его в кладовую и направился в раздевалку. Скинув рабочий халат и влился в плотный поток работяг, тянущийся по широкой залитой июльским солнцем аллее к центральной проходной.

Вокруг гудели голоса. Мужики обсуждали остановку оборонки, мрачно гадали, на сколько урежут зарплату, и кляли на чем свет стоит заводское начальство. Я шел молча, погруженный в собственные мысли. В моей голове отсчитывал секунды таймер коллекторов. Завтра до вечера нужно было найти десять тысяч, чтобы мне не переломали ноги прямо у этих самых ворот.

Людская река вынесла меня к стеклянным дверям проходной. Я достал пропуск, готовясь приложить его к магнитному считывателю турникета, как вдруг снаружи, прямо у заводских ворот, раздался резкий визг тормозов.

К бордюру, едва не зацепив ограждение, агрессивно притерлась тонированная черная иномарка. Тяжелые двери хлопнули.

Разговоры в толпе выходящих работяг мгновенно стихли, сменившись напряженным шепотком. Люди невольно замедлили шаг и начали расступаться.

Из машины выбрался Главный технолог Самохин. Следом за ним, нервно озираясь по сторонам, вылез бледный Вадик. На них не было галстуков, воротники рубашек были расстегнуты, а пиджаки измяты после многочасового допроса в кабинетах прокуратуры. Они выглядели вымотанными и помятыми.

Самохин одернул полы пиджака, вздохнул и поднял взгляд.

Наши глаза встретились сквозь стекло проходной. Расстояние между нами было не больше десяти метров. Борис Аркадьевич замер на месте. Он не кричал, не махал угрожающе кулаками и не брызгал слюной, как делал это несколько часов назад у испытательного стенда.

Он просто смотрел на меня. Взгляд загнанной, но чудом выжившей крысы был абсолютно безжалостным. А затем уголки его губ медленно поползли вверх, складываясь в кривую, предвкушающую ухмылку.

Он вернулся в свою империю. И теперь он точно знал, с кого начнет показательную казнь.