Помимо службы в качестве офицера резерва, поддерживающего научно-техническую деятельность ВВС США, я много лет проработал в частном секторе, помогая наукоемким компаниям преодолевать стратегические изменения. Помочь лидеру отрасли выйти из кризиса и выжить в волне подрывных изменений — одна из самых сложных задач в бизнесе. В этом много общего с руководством армией, которая только что обнаружила, что находится на грани поражения, и должна переломить ход событий и победить. В обоих случаях самым трудным может оказаться преодоление чувства паралича, вызванного стремительно меняющимися обстоятельствами.

Представьте себе шок, который испытали генеральный директор и совет директоров Digital Equipment Corporation. В конце 1980-х годов компания находилась на пике успеха как лидер в индустрии мейнфреймов, имея 120 000 сотрудников и рекордные объемы продаж. Она была одной из самых прибыльных компаний в Соединенных Штатах. Новоявленные производители персональных компьютеров казались лишь незначительной угрозой. Всего два года спустя компания стала нести убытки. Совет директоров уволил генерального директора, и вскоре половина сотрудников попала под сокращение. Шесть лет спустя стремительно развивающийся производитель ПК, Compaq, выкупил то, что осталось от компании. Как только перемены начались, они пошли так быстро, что руководство компании просто не успело сообразить, что делать.

Точно так же французские генералы в начале Второй мировой войны находились в сильной позиции в Западной Европе. Чувствуя себя в безопасности за массивными высокотехнологичными укреплениями линии Мажино и обладая гораздо большим количеством танков лучшего качества, чем немецкая армия, они были уверены в себе. Однако вскоре после того, как немцы перешли в наступление, используя свою новую тактику блицкрига, французские генералы с потрясением узнали, что танковые дивизии уже зашли им в тыл. Их парализовали доклады о ситуации, которые, казалось, ухудшались с каждым часом. Они ничего не могли сделать, чтобы предотвратить крах своих войск. Через несколько недель Франция капитулировала. Армянская армия в Нагорном Карабахе пережила нечто подобное. Как только роботизированное наступление Азербайджана повергло ее в панику, изменить ход событий стало практически невозможно.

Лучшее время для борьбы с подрывными изменениями — до того, как разразится кризис. В этот период доминирующие компании или армии часто обладают большими возможностями, талантами и средствами, чем те, кто несет эти изменения. В принципе, они должны быть в состоянии ответить эффективно. К сожалению, лидеры в своих категориях часто проявляют самоуспокоенность и недооценивают нарастающую угрозу. После того как подрывные изменения перерастают в кризис, они понимают, что нужно действовать, но не могут сообразить, что делать. В этот момент ситуация нарастает как снежный ком, не оставляя времени на изучение обстановки и выработку вариантов решений.

Каким бы ужасным ни был конфликт на Украине, он помог рассеять чувство самоуспокоенности среди ведущих демократических стран сегодняшнего дня. Их вооруженные силы видят первые последствия приближающейся революции в роботизированной войне на поле боя и ищут способы отреагировать. Задача сместилась с простого признания угрозы на поиск путей ее решения.

Тем не менее, барьеры для действий мешают эффективному ответу. Финансовые ресурсы вооруженных сил таких стран, как США, Великобритания и Япония, кажутся огромными, но почти все их бюджеты связаны необходимостью оплачивать счета по уже имеющимся обязательствам. Сюда входят расходы на эксплуатацию и техническое обслуживание устаревшей техники и баз, а также расходы на выплату жалованья и пособий действующим военнослужащим и военным в отставке. Большая часть того, что остается на модернизацию, уходит на крупные программы оборонных закупок. Эти средства направляются на покупку новых версий традиционных платформ и на поддержание масштабных промышленных экосистем, которые их обеспечивают. ВВС и ВМС США ссылались, в частности, на бюджетные ограничения как на причину того, почему они приняли на вооружение так мало беспилотных летательных аппаратов, выходящих за рамки разведывательно-ударных дронов типа Predator и Reaper эпохи войны с терроризмом. Королевские ВВС Великобритании в 2020 году создали испытательное подразделение для экспериментов с дронами и беспилотной авиацией, но четыре года спустя оно так и не закупило ни одного беспилотника и не провело ни одного испытания. Министр по оборонным закупкам Великобритании признал, что подразделение не финансировалось из-за конкурирующих приоритетов.²⁹⁴

Демографическое давление также сдерживает прогресс. Американские военные пытаются справляться с растущими глобальными обязательствами, имея на 40 процентов меньше личного состава в ВМС и ВВС, чем во время Операции «Буря в пустыне». В Японии со стремительно стареющим населением численность основной призывной группы в возрасте от 18 до 26 лет сократилась на 38 процентов в период с 1994 по 2021 год, и страна ежегодно с 2014 года не выполняет планы по набору в армию.²⁹⁵ Великобритания недавно была вынуждена досрочно вывести из эксплуатации боевые корабли Королевского флота, поскольку не может набрать или удержать достаточное количество моряков для формирования экипажей.²⁹⁶ В долгосрочной перспективе переход к роботизированным методам ведения войны мог бы ослабить это демографическое давление. Тем временем насущные сегодняшние нужды отодвигают заботы о будущем в конец списка приоритетов.

И все же опыт недавних конфликтов показывает, что подрывные изменения уже наступили. В такой момент лидерам требуется руководство к действию, которое быстро ответит на вопрос: «Что нам делать?» Руководители компаний часто обращаются в консалтинговые фирмы в сфере менеджмента, подобные тем, в которых работал я, чтобы оперативно получить эти ответы. В этой главе обобщены практические рекомендации по быстрому ориентированию в условиях роботизированной революции.

ЧТО МЫ ДОЛЖНЫ СДЕЛАТЬ

Существует четыре основных императива для того, чтобы успешно сориентироваться в роботизированной революции. Мы должны немедленно освоить роботизированное оружие первой волны и принять реальность высокоточного поля боя. Затем мы должны быстро захватить лидерство в робототехнических системах второй волны. В-третьих, мы должны стать лидерами в разработке стратегий и тактик, использующих преимущества робототехники и ИИ. И в-четвертых, мы должны дать мощный толчок трансформации оборонно-промышленной базы.

Немедленно освоить роботизированное оружие первой волны

Как выразился один из недавних министров ВВС США: «Мы не хотим вести войны, мы хотим их предотвращать, а предотвратить конфликты можно, лишь убедив другую сторону в том, что у вас есть воля к сопротивлению и способность разгромить агрессора»²⁹⁷. Мы не должны создавать «окно уязвимости», которое соблазнит агрессоров применить против нас свое новое роботизированное оружие. Мы должны исключить угрозу ведения противниками высокоточной роботизированной войны первой волны против дружественных государств, чьи армии к этому не готовы, — подобно тому, как Азербайджан застал врасплох Армению, а Иран и хуситы застали врасплох Саудовскую Аравию. Нам необходимо развернуть множество новых классов недорогого высокоточного оружия и всё сопутствующее ему обеспечение. Сюда входит вся «сеть поражения» целиком, включая датчики, сетевые системы и средства управления. Мы должны прислушаться к предупреждению Максима, о котором говорилось в третьей главе, и признать, что асимметрия между оружием и целью делает выживание крупных пилотируемых платформ, составляющих основу нашей военной мощи, все более маловероятным в бою. Эти платформы, их экипажи и базы поглощают бóльшую часть текущих военных бюджетов, а альтернатив для их замены у нас пока нет. Поэтому в краткосрочной перспективе мы должны сделать так, чтобы эти платформы и базы буквально ощетинились средствами активной обороны от малоразмерного высокоточного оружия — настолько плотно, насколько это практически возможно. Кроме того, военные должны повысить летальную плотность этих платформ, добавив большое количество малых высокоточных средств поражения, особенно тех, которые способны поражать цели за пределами прямой видимости. Всеобщая высокоточность должна стать тем, чем владеют наши войска, а не только тем, с чем они сталкиваются.

Мы также должны освоить рассредоточение, камуфляж и маскировку, в том числе для территорий, которые традиционно считались тыловыми, таких как базы. И мы должны наращивать такие возможности, как радиоэлектронная борьба. Ускорив принятие этих мер, ведущие демократические армии смогут подготовиться к боевым действиям в эпоху всеобщей высокоточности и отсрочить устаревание традиционных платформ и сил.

Захватить лидерство в робототехнических системах второй волны

Адаптация к первой волне позволит выиграть время. Затем цель должна состоять в том, чтобы как можно быстрее выйти на вторую волну и освоить её. Это лучшая возможность для ведущих демократических государств восстановить прочное военное преимущество. Радикальная трансформация военных платформ позволит армиям вернуть себе маневренность и вырваться из удушающих тисков высокоточного поля боя. Кембрийский взрыв потенциальных новых роботизированных платформ открывает безграничные возможности для создания принципиально новых, «меняющих правила игры» концепций. Те из них, которые наилучшим образом воплотят в себе тактические преимущества, присущие военной робототехнике, будут господствовать во второй волне.

Завоевание лидерства во второй волне требует, чтобы мы первыми решили проблемы диссоциации. Мы должны добиться ключевых прорывов, включая управление большими группами элементов, такими как массивы беспилотников, со стороны одного оператора; совместимость элементов; автономную логистику; и бесшовный переход между сетевым и автономным режимами работы. Для США и других стран, которым требуется проецирование силы, это может также включать способность интегрировать платформы для обеспечения стратегической мобильности, а затем подвергать их диссоциации для проведения операций. Мы должны добиться важных успехов в области боевого ИИ. Роботизированные платформы и диссоциированные подразделения обеспечат широкий спектр революционных возможностей, таких как безаэродромная авиация. В этих разработках особое внимание должно уделяться характеристикам, критическую важность которых доказывает история роботизированных боевых действий: низкая нагрузка, малая уязвимость и эффективная навигация в сложных условиях. Это подразумевает расширение автономии на весь цикл выполнения задачи, включая возвращение и восстановление, использование интуитивно понятного взаимодействия пилотируемых и беспилотных систем, а также приоритет перемещения над землей, а не по ней.

Разрабатывать стратегии и тактики, использующие преимущества робототехники и ИИ

Военно-технические революции происходят тогда, когда армии сочетают новые технологии с новыми методами ведения войны, в полной мере использующими их внутренние преимущества. Быть первыми в изобретении и применении этих новых методов ведения войны зачастую важнее, чем изобрести само новое оборудование. Мы должны разработать новые стратегии и тактики для роботизированной военной революции, а затем освоить их применение на практике раньше наших противников. Контроль над атмосферным литоралем — один из примеров. И найдутся другие. Разработка радикально новых концепций ведения войны требует креативности и свободы мышления, что отвечает сильным сторонам демократических обществ. Однако вооруженные силы США и их союзников должны активно поощрять и поддерживать эти усилия, как они это делали в период между мировыми войнами. Американская армия возглавляла множество революций в методах ведения войны, и мы сможем сделать это снова.

Дать мощный толчок трансформации промышленной базы

Осуществление этих изменений требует от нас кардинально перестроить и модернизировать нашу оборонно-промышленную базу и сектор национальной безопасности. Промышленность реагирует на изменение спроса только тогда, когда оно выражается в конкретных закупках. Военные ведомства должны изменить свою практику закупок, чтобы стимулировать изменения в промышленности. Подобно раннему авиастроению, мы можем построить начальные этапы создаваемой снизу вверх индустрии роботизированного оружия параллельно с существующей военной промышленностью, поскольку она не конкурирует с ней напрямую в аналогичных линейках продуктов и не оттягивает на себя производственные мощности. Мы должны расширить усилия по привлечению и выращиванию новых партнеров в оборонной промышленности, чьи корни уходят в ведущие коммерческие технологические сектора, такие как мобильные устройства и программное обеспечение, включая ИИ.

Поскольку наша нынешняя высококонцентрированная промышленная база ориентирована исключительно на продукцию высшего класса, новый спрос должен быть направлен на создание возможностей в нижнем сегменте рынка, ориентируясь на умеренную полезную эффективность при минимальной стоимости. Чтобы вызвать необходимый сдвиг парадигмы, требуется снизить цену как минимум в 10 раз по сравнению с существующими системами. Цель по снижению цены в 100 раз выглядит еще более внушительной, и она уже была достигнута в случае с вооруженными FPV-дронами. Следует ожидать, что первые поколения новых систем будут напоминать первые ПК: полезные, но уступающие по своим характеристикам высококлассным системам, к которым мы привыкли. Однако крайне низкие цены позволят нам оснастить боевые подразделения, у которых в противном случае не было бы вообще ничего, — и притом в больших количествах. С этого момента заново созданная промышленная база начнет их быстро совершенствовать. Американская промышленность стояла во главе многих революционных преобразований в мировой экономике и сможет возглавить и это, если правительство поможет стимулировать эти изменения.

ОСТЕРЕГАЙТЕСЬ ПУТИ НАИМЕНЬШЕГО СОПРОТИВЛЕНИЯ

Столкнувшись с этими императивами, мы должны помнить, что ведущие демократические государства находятся в роли тех, чья система подвергается подрыву, а не тех, кто его совершает. Чтобы сохранить военное превосходство в эпоху роботизированной революции, от нас могут потребоваться поистине героические усилия. На старте мы обладаем важными преимуществами, но они могут быстро ускользнуть. Новые конкуренты способны развиваться гораздо быстрее. Радикальные перемены могут вызывать дискомфорт, но мы должны пойти на них сами, иначе другие сделают это с нами — и гораздо болезненнее.

Компании и вооруженные силы, сталкивающиеся с подрывными инновациями, часто терпят неудачу, автоматически выбирая путь, наименее разрушительный для их текущих операций и внутренней культуры. Военная практика и культура США отдают предпочтение крупным, сложным и дорогостоящим системам. Объединение все большего числа систем в единую сеть важно для сдерживания конкурентов на первой волне, и нам следует максимально использовать наши стартовые преимущества, созданные благодаря инвестициям в разведку и наблюдение (ISR), системы управления, космические группировки и другие области. Однако мы не должны застревать на простом создании еще более гигантских и изощренных сетей из дорогостоящих систем высшего класса.

Добавление новых узлов в сеть расширяет зону ее охвата и увеличивает ее мощь. Подобно тому как социальная сеть становится привлекательнее и влиятельнее по мере роста числа пользователей, объединение все более масштабных сетей датчиков, оружия и платформ несет в себе огромную силу. Но в условиях реальной войны у этого подхода есть свои пределы. Подход, основанный на соперничестве в создании колоссальных сетей для нанесения высокоточных ударов во все более грандиозных масштабах, может оказаться не по карману. К тому же он отражает мышление сверху вниз в духе эпохи мейнфреймов. Он укореняет логику войны на истощение и мешает нам совершить те концептуальные прорывы, которые необходимы для завоевания лидерства во второй волне.

Кроме того, подобные сети станут слишком сложными для контроля со стороны человека, и управлять ими придется с помощью централизованного ИИ. Идея колоссальной сети поражения (kill web) на базе ИИ заманчива, но опасна. Подход с управлением сетями при помощи ИИ может привести к жесткой сетевой зависимости и нестабильности. С ростом масштаба новые уязвимости и угрозы могут возникать быстрее, чем новые возможности. Гонка за расширением таких военных сетей и все большая опора на ИИ в управлении ими стимулируют передачу ИИ избыточных полномочий и грозят непредвиденными последствиями. Как резюмировал гуру теории сложных систем Джон Галл: «Обнаруживается, что любая работающая сложная система неизменно развивается из работающей простой системы. Сложная система, созданная с нуля, никогда не работает, и ее невозможно наладить никакими заплатками. Вам придется начать всё сначала, взяв за основу работающую простую систему»²⁹⁸. Тщательное тестирование и внедрение сетей под управлением ИИ должно начинаться на малом масштабе, позволяя накопить обширный практический опыт в реальных условиях, прежде чем мы начнем допускать масштабирование этих сетей до уровня, выходящего за рамки человеческого контроля.

Наконец, этот «наименее подрывной» подход грешит тем самым технологическим детерминизмом, который уже не раз заставлял нас выигрывать сражения, но проигрывать войны. Многие американские «победоносные» стратегические концепции обещали триумф. Единственные условия, которые для этого требовались, — превосходство в технологиях, логистике, подготовке войск, промышленной базе и военном бюджете. Но даже при соблюдении всех этих условий они раз за разом терпели фиаско, как это было во Вьетнаме, Афганистане и Ираке. Концепция, способная принести победу без этих обязательных предпосылок, была бы по-настоящему мощной. В таком случае наш масштаб мог бы многократно приумножить это преимущество. Нам нужны новые концепции и стратегии, которые направят внутренние преимущества робототехники и ИИ на решение реальных задач военных конфликтов XXI века, включая политические реалии войн четвертого поколения. Подобные стратегии могли бы более эффективно применять робототехнику и ИИ по принципу «снизу вверх», делая акцент на улучшении человеко-машинного взаимодействия на тактическом уровне.

ВСПОМОГАТЕЛЬНЫЕ ИНИЦИАТИВЫ

Претворить эти императивы в жизнь будет непросто. Однако вооруженные силы демократических стран могут опереться на три вспомогательные инициативы, чтобы ускорить этот процесс. Мы должны использовать экспериментальные подразделения для преодоления «долины смерти» подрывных концепций. Мы должны стимулировать изменения в военной культуре изнутри. И мы должны продвигать фактические нормы использования военного искусственного интеллекта.

Преодоление «долины смерти» с помощью экспериментальных подразделений

Подрывные военные инновации сталкиваются с так называемой «долиной смерти», которая отделяет их от повсеместного внедрения. Эта пропасть, наполненная жестким контролем, скептицизмом и сопротивлением, вызвана не просто инерцией, но и реальными оставшимися без ответа вопросами, а также организационными пробелами. Из-за них военному руководству бывает трудно решиться на перемены, которые могут оказаться рискованными и дорогостоящими. «Долина смерти» носит столь же культурный и организационный характер, сколь и технический. Чтобы преодолеть ее, военным зачастую приходится разрабатывать новые тактические приемы и оперативную доктрину применения инноваций в бою, которые столь же радикальны, как и сама новая технология. Требуется готовить бойцов нового типа, обладающих навыками использования этих технологий и методов. Возможно, придется сформировать новые типы подразделений с новыми функциями. И даже культивировать новые ценности и традиции, которые приведут к созданию нового боевого сообщества внутри того или иного рода войск.

Клейтон Кристенсен отмечал, что подходы, которые вполне разумны при оценке и внедрении поддерживающих инноваций, могут препятствовать освоению инноваций подрывных. Он назвал это «дилеммой инноватора». Военные структуры легко принимают поддерживающие инновации — например, усовершенствованные танки, ракеты или истребители, поскольку у них уже есть опыт проведения операций с использованием аналогичных систем. Подразделения, выступающие конечными потребителями конкретной инновации, точно знают, какими свойствами должна обладать улучшенная технология. Они понимают, как она вписывается в их устоявшуюся доктрину. Кроме того, они готовы использовать свое влияние внутри ведомства для ее активного продвижения.

Напротив, в случае с подрывной инновацией технология может быть незнакомой и незрелой, требования к ней — размытыми, а оперативная доктрина — полностью отсутствовать. Подобное обилие неизвестных сильно мешает удовлетворить стандартные критерии, необходимые для принятия решения о закупке и внедрении. Дело осложняется и тем, что внутри ведомства еще нет влиятельной группы сторонников, готовой продвигать эту новинку. К счастью, у вооруженных сил США есть проверенное, хотя и почти забытое решение этой проблемы.

В деловом мире стартапы часто проводят подрывные технологии через «долину смерти». Будучи небольшими и маневренными, они могут быстро экспериментировать и совершать итерации, чтобы ответить на открытые вопросы и найти подходящую технологию, бизнес-модель и первых клиентов для достижения успеха на рынке. Крупным компаниям трудно выходить на небольшие и рискованные новые рынки, поскольку их бизнес-процессы слишком масштабны и дороги, чтобы позволить им экспериментировать и быстро менять направление в поисках формулы успеха. Однако Кристенсен отмечал, что наиболее инновационные крупные компании создают небольшие подразделения, подобные стартапам, для производства и продажи инноваций на экспериментальной основе.²⁹⁹ Эти «внутренние стартапы» могут выявлять клиентов, быстро проводить итерации, чтобы выяснить потребности рынка, а также находить и тестировать прибыльную бизнес-модель в небольшом масштабе. Затем, как только эти ключевые вопросы решены, компания может направить свои ресурсы на масштабирование решения.

Американские военные имеют богатый опыт подобных действий за счет создания экспериментальных подразделений. Они использовали такие подразделения, чтобы проложить путь практически для каждой важной подрывной военной инновации двадцатого века — от палубной авиации и механизированных войск до малозаметных ударных самолетов и беспилотников дальней разведки и нанесения ударов.

Примеры экспериментальных подразделений, которые позволили видам вооруженных сил США успешно внедрить прошлые подрывные военные инновации.

Экспериментальное подразделение развивает и уточняет технологию, требования и оперативную доктрину в процессе создания первого в своем роде действующего подразделения, применяющего подрывную инновацию. Подобно стартапу, оно использует быстрые итерации для выявления и решения многочисленных проблем, связанных с практическим внедрением новых подрывных возможностей. Результатом становится боеготовое подразделение, способное к развертыванию, которое служит образцом для будущих частей такого типа. Кроме того, оно формирует культуру и круг сторонников для защиты и развития нового способа ведения войны.

Например, Predator начинал свой путь как платформа для разведки, наблюдения и рекогносцировки (ISR) с большой продолжительностью полета, а первые испытательные развертывания в Боснии и Косово в конце 1990-х годов продемонстрировали огромный потенциал воздушного наблюдения в реальном времени.³⁰⁰ 1 августа 2000 года ВВС создали новое временное подразделение — 32-ю экспедиционную разведывательную эскадрилью ВВС — для использования модифицированных БПЛА Predator для охоты на особо важные цели «Аль-Каиды» в Афганистане в партнерстве с ЦРУ.³⁰¹ Они оснастили «Предаторы» глобальными спутниковыми линиями передачи данных, что позволило операторам управлять ими из любой точки планеты. Взлетая из Узбекистана, но управляясь с наземных станций в Германии, а позже — из штаб-квартиры ЦРУ в Лэнгли (штат Вирджиния), это подразделение обнаруживало цели, среди которых с высокой долей вероятности был и Усама бен Ладен.³⁰² Однако без вооружения у военных не было эффективного способа своевременно реагировать на информацию, получаемую в режиме реального времени. Поэтому подразделение вернулось в США и нашло импровизированный способ вооружить свои «Предаторы» ракетами Hellfire. После терактов 11 сентября ВВС вновь активировали это подразделение 17 сентября 2001 года как Экспедиционную разведывательную эскадрилью Боевого авиационного командования.³⁰³ Используя ракеты Hellfire, эскадрилья вскоре нанесла первые удары с вооруженных беспилотников по отдельным целям талибов и «Аль-Каиды». Поскольку подразделение сумело определить оптимальное оснащение, структуру и тактику для проведения разведывательно-ударных операций, оно стало образцом для множества последующих аналогичных частей ВВС.

Большинство экспериментальных подразделений американские военные создавали в мирное время. Они отрабатывали все детали в ходе интенсивных полевых учений, где им часто противостояли обычные регулярные части. Они использовали метод быстрых итераций, извлекая уроки из учений и экспериментов и внося соответствующие коррективы. Требование развернуть реальную боевую единицу заставляло группы технических специалистов и военных экспертов решать многочисленные возникающие проблемы, чтобы помочь новой технологии преодолеть «долину смерти».

Многие экспериментальные подразделения отправлялись непосредственно в зону боевых действий. Например, в 1965 году, после двух лет работы в качестве экспериментального подразделения вертолетного десанта, Армия переименовала 11-ю воздушно-штурмовую дивизию (испытательную) в 1-ю кавалерийскую дивизию (аэромобильную). Она стала первой полноценной армейской дивизией, отправленной во Вьетнам, и практически сразу вступила в боевые действия, включая битву в долине Йа-Дранг в ноябре 1965 года.³⁰⁴ Аналогично, 4450-я тактическая группа ВВС — секретное экспериментальное подразделение, которое в 1980-х годах дорабатывало конструкцию и тактику применения малозаметного ударного самолета F-117, — была преобразована в 37-е тактическое истребительное крыло и оказала колоссальное влияние на ход боевых действий во время Операции «Буря в пустыне».³⁰⁵

Экспериментальные подразделения выступают отличными партнерами для небольших инновационных компаний. Они способны адаптироваться и проводить итерации с сопоставимой скоростью. Выполняя заказы на поставку небольшого количества систем для оснащения развивающихся экспериментальных частей, компании получают доход и реалистичную обратную связь от заказчика, необходимые для быстрого совершенствования и роста.

Кембрийский взрыв военных роботизированных концепций потребует от армии и промышленности изучения и доработки множества новых идей. ВВС США используют свой исторический опыт создания экспериментальных подразделений для развертывания новой экспериментально-эксплуатационной части для беспилотных самолетов совместной боевой авиации (Collaborative Combat Aircraft) — или «верных ведомых».³⁰⁶ Другие виды вооруженных сил могут последовать их примеру. Использование этого мощного метода создания экспериментальных подразделений позволит военным быстро преодолеть «долину смерти» в таких перспективных областях, как операции в атмосферном литорале, и других сферах, о которых мы пока даже не догадываемся.

Изменение военной культуры изнутри

Армии естественным образом стремятся чтить и сохранять те методы работы и культуру, которые принесли им победы в прошлом. Однако если они слишком жестко придерживаются старых традиций и способов ведения войны, они могут стать невосприимчивыми к переменам, особенно к подрывным инновациям.

Например, США разработали первый дешевый высокоточный барражирующий боеприпас еще в 1980-х годах, но он так и не был принят на вооружение из-за сопротивляющейся переменам культуры внутри Сухопутных войск США.³⁰⁷ Ракетный комплекс FOG-M представлял собой миниатюрную пусковую установку вертикального пуска, снаряженную высокоточными ракетами для стрельбы вне прямой видимости. Каждая ракета несла в носовой части видеокамеру, которая транслировала изображение от первого лица в реальном времени на пусковую машину по тонкому оптоволокну, разматывавшемуся за ракетой на несколько километров. Она была невосприимчива к помехам. Солдат мог использовать камеру для поиска цели, а затем направлять ракету на любой объект, включая танки, укрепления и летящие вертолеты. Комплекс был дешев и давал простому пехотному автомобилю вроде «Хамви» возможность уничтожить целую роту вражеской бронетехники с безопасного расстояния. Несмотря на успешные испытания, он не вписывался в устоявшиеся категории вооружения. В армии никак не могли решить, кому он должен принадлежать: пехоте, артиллерии или ПВО. В итоге программу закрыли. В результате Сухопутные войска США упустили десятилетия возможностей. Почти сорок лет спустя они приобрели практически такую же систему в виде израильской ракеты Spike NLOS, которую азербайджанская армия использовала в Нагорном Карабахе. Когда в будущем будут разрабатываться новые виды роботизированного оружия, они, скорее всего, точно так же нарушат привычную классификацию. Мы должны быть готовы отказаться от шаблонного мышления, иначе останемся позади.

Военное руководство должно стимулировать этот процесс словом и делом. Оно также может поощрять младший состав ставить под сомнение традиционные методы в тех областях, которые подвергаются технологическим преобразованиям. Существует масса неиспользованных возможностей для искоренения привычек, порожденных самоуспокоенностью.

В качестве лишь одного примера: нынешние военные учения призваны подвергать наши системы и бойцов жесткой проверке в стрессовых условиях, однако то, как они планируются, может непреднамеренно подкреплять устаревшее допущение о том, что время и место боя будем выбирать мы. Военно-морским силам, к примеру, следует отказаться от проверки бортовых систем активной обороны кораблей от ракетных ударов или налетов беспилотников во время запланированных учений, когда экипажи бодрствуют и находятся в полной боевой готовности. Это дает искусственно высокие результаты и порождает ложное чувство безопасности. Смертоносные атаки все чаще происходят совершенно неожиданно. Для большего реализма имитационные атаки должны проводиться внезапно — когда корабль идет в район учений или возвращается из него, или даже когда он ошвартован в порту.

Установление этических норм де-факто для военного ИИ

Как гаранты международного верховенства закона, США и другие демократические государства должны продолжать устанавливать и поддерживать правовые ограничения де-юре, такие как законы войны, международное морское право и Женевские протоколы. Однако эти законы опираются на авторитет государств и их многосторонних организаций. Державы, стремящиеся разрушить международный порядок, основанный на правилах, не заботятся о соблюдении международных норм. Не стоит ожидать, что правила де-юре будут иметь большой вес, если мы не сможем подкрепить их реальной силой де-факто.

Когда в 2018 году сирийское правительство нарушило запрет на применение химического оружия против гражданского населения, демократические государства обеспечили соблюдение этого запрета не угрозой судебного преследования в международном суде, а уничтожением сирийских объектов по производству химоружия с помощью высокоточного оружия большой дальности. Аналогичным образом, на удары хуситов высокоточным оружием по коммерческим судам в нарушение морского права отреагировала военно-морская коалиция из двадцати государств, которая перехватывала ракеты и беспилотники хуситов и наносила удары по военным объектам в Йемене. Запрет времен холодной войны на нанесение ядерного удара оставался незыблемым на протяжении десятилетий не потому, что такой удар был противозаконным, а потому, что он привел бы к немедленному ответному ядерному удару.

Если мы хотим установить и обеспечить соблюдение норм в отношении военных роботов и ИИ, демократические государства должны сначала сами в совершенстве овладеть этими технологиями, чтобы обеспечить себе военное преимущество. Только тогда мы сможем подавать ответственные примеры, создавать прецеденты и обладать рычагами влияния для принуждения к соблюдению этих норм, пока они не станут общепринятыми во всем мире. Справедливость имеет значение лишь тогда, когда есть сила, способная обеспечить ее соблюдение. В противном случае, как заметил Фукидид почти 2500 лет назад, «сильные делают то, что могут, а слабые терпят то, что должны».

В прошлом большинство предлагаемых этических норм для роботизированного оружия фокусировались на частных случаях контртеррористических ударов беспилотников во время Войны с терроризмом, либо узко на вопросе человеческого контроля, либо на упрощенных предложениях запретить так называемых «роботов-убийц». В последнее время эксперты выдвигают более универсальные и технически обоснованные предложения.³⁰⁸

Концептуальные подходы, подобные изложенным в предыдущих главах, предлагают более комплексный и строгий подход к тому, *как* добиться строгого этичного использования. Чтобы четко сосредоточиться на том, что действительно важно, нам также следует привязать желаемые результаты, или то, *что* именно мы хотим получить, к реальным последствиям, которые можно наблюдать и измерить. Этические оценки должны основываться на измеримых показателях эффективности, ориентированных на результат, таких как избирательность, а не на том, как эти результаты достигаются. Это позволяет сместить акцент на этические возможности всей системы в целом, включая вклад ее нероботизированных компонентов. Более совершенная технология, которая приводит к худшим результатам, — это не прогресс. Ориентация наших стандартов на показатели, привязанные к результатам, также поможет сохранить актуальность этических норм по мере стремительного развития технологий робототехники и ИИ.

Рассмотрим, например, как удалось снизить количество дорожно-транспортных происшествий на перекрестках. Сначала движение машин на каждом перекрестке регулировали постовые-регулировщики с помощью флажков и свистков. По мере роста числа легковых и грузовых автомобилей это стало неэффективным. Поэтому полицейские управления установили первые электрические светофоры. Поначалу полицейские управляли этими светофорами вручную с помощью переключателей, находясь на специальном наблюдательном посту с хорошим обзором. Со временем светофоры стали более автоматизированными, а контроль со стороны полицейских — более опосредованным. Сегодня все светофоры управляются компьютерами без какого-либо прямого контроля со стороны человека.

Важнейшей целью в данном случае было вовсе не то, чтобы каждый светофор контролировался человеком, а низкий уровень дорожно-транспортных происшествий. Этот показатель поддавался измерению. Присутствие полицейского для контроля первых примитивных электрических сигналов имело смысл, поскольку они были слишком ненадежными, чтобы долго работать без надзора и обеспечивать нужный результат. Но по мере совершенствования технологий они стали надежно справляться с этой задачей самостоятельно. Сегодня никому и в голову не придет предложить, чтобы полицейские контролировали работу светофоров.

Боевой ИИ, конечно, гораздо сложнее, чем регулирование дорожного движения. Тем не менее светофоры критически важны для безопасности, и в случае их отказа на кону оказываются человеческие жизни. В других критически важных для безопасности областях, таких как медицина, мы также используем показатели эффективности, такие как избирательность и действенность, в качестве средств оценки безопасности, и основываем на них наши нормативные требования. Нам следует использовать тот же подход для закрепления наших норм де-факто касательно военной робототехники и ИИ.

Эти три инициативы — задействование экспериментальных подразделений, содействие изменениям в военной культуре изнутри и разработка норм де-факто для использования военного ИИ — могут помочь вооруженным силам демократических государств быстрее завоевать лидерство в роботизированной революции. Они также помогут закрепить грядущие изменения в этических нормах и ценностях, разделяемых вооруженными силами свободного мира.

Несмотря на все рассмотренные нами факторы, порой может казаться, будто мы дрейфуем к будущему, в котором роль робототехники и ИИ в военных действиях сводится к модели централизованной, управляемой ИИ роботизированной «сети поражения». В этой модели вооруженные силы объединяют свои датчики и оружие в единую сеть, передают контроль над чем угодно — от тактического боя до всей войны в целом — непрозрачному и хрупкому машинному интеллекту, нажимают кнопку и надеются, что мы сможем смириться с последствиями. Безусловно, возникнут ситуации, когда потребуются быстрые, координируемые ИИ действия. Однако будет и множество других, где это неуместно. Эта стандартная модель «ИИ управляет всем» — штамп из десятилетий научной фантастики. Несмотря на то, что это клише, порой кажется, будто это единственная предлагаемая модель для осмысления будущего взаимодействия людей-бойцов, роботов и ИИ. Но это не так.

ОБНАДЕЖИВАЮЩАЯ МОДЕЛЬ

У нас есть успешный пример, который может указать нам путь к будущему с более эффективным и ответственным человеко-машинным взаимодействием в военной сфере. Военно-воздушная база Тиндалл расположена среди влажного прибрежного соснового леса на северо-западном выступе Флориды. Сильно пострадавшую от урагана в 2018 году базу ВВС перестраивают в образцово-показательную «базу будущего».

Базу охраняет 325-я эскадрилья сил безопасности. Ее личный состав является ведущими специалистами по применению интеллектуальной автономной системы, которая доказала свою эффективность и устойчивость в боевых условиях во множестве конфликтов во всем спектре военных операций. Эта замечательная система — военная служебная собака. Беседуя с руководством эскадрильи, включая майора Джордана Крисса и мастер-сержанта Андре Эрнандеса, я был поражен их глубоким уважением к этим особенным животным, которые сопровождают людей-бойцов навстречу опасности. Эскадрилья также является ведущим подразделением ВВС по интеграции роботов-собак.³⁰⁹ В обычный день военнослужащий ВВС на базе может заметить, как офицер военной полиции отдает команды служебной собаке, пока мимо, жужжа и щелкая, вышагивает по своему маршруту патрулирования робот-собака. Данное подразделение является ведущим авторитетом ВВС в области сравнительного анализа возможностей обеих систем.

Многолетняя история использования военных служебных собак представляет собой мощную модель эффективного человеко-машинного взаимодействия в реальных условиях войны. Военно-воздушные силы США являются ведущим видом вооруженных сил по обучению американских военных служебных собак с 1952 года.³¹⁰ Со временем военные служебные собаки прошли путь от использования для ограниченных задач под очень жестким контролем до все большей автономности, что отражает недавний прогресс военных роботов. В первые годы ВВС использовали их, по сути, как платформы датчиков, помогающие часовым охранять авиабазы и другие объекты. Они помогали расширить радиус присутствия своих вожатых. Ранние исследования показали, что один часовой в паре с обученной собакой может охранять такой же периметр, как и десять часовых, стоящих на посту.³¹¹

Во время войны во Вьетнаме вожатые военных собак экспериментировали с новыми ролями, такими как сопровождение пехоты в патруле. Затем, во время Войны с терроризмом, наука применения военных служебных собак значительно продвинулась вперед. Они стали неотъемлемой частью некоторых боевых групп. Их задачи стали гораздо более разнообразными и сложными, требуя от собак действовать дальше от своих вожатых в непредсказуемых условиях. Многие работали в головном дозоре, обеспечивая безопасность продвижения солдат в патруле, ведя поиск затаившихся врагов, взрывчатки или мин-ловушек. Другие сопровождали спецназ в рейдах и миссиях по захвату особо важных целей. Они превратились в многофункциональные ресурсы, расширяющие присутствие и эффективность бойцов-людей в самых разных ситуациях. Их военные вожатые научились развивать и использовать более высокую степень автономности этих собак, сохраняя при этом надлежащий контроль.

Методы, которые вожатые используют для управления военными служебными собаками, напоминают те, которые инженеры стремятся разработать для управления будущими военными роботами. Они используют короткие команды, иногда кодовые слова, передающие такие указания, как «рядом», «ищи», «кусай и удерживай», «отпусти» и «ко мне». Они просты и интуитивно понятны, и вожатый может отдавать их во время выполнения других задач. Их простота позволяет использовать интеллект собаки, чтобы она интерпретировала их в каждой конкретной ситуации и самостоятельно определяла детали того, как именно выполнить команду.

Кроме того, собаки принимают активное участие в коммуникации. Они считывают мимику вожатого, язык его тела и тон голоса, часто улавливая невербальные сигналы, которые сам вожатый может не осознавать. Военная служебная собака следит за взглядом своего вожатого и понимает, на чем сосредоточено его внимание. Она изучает уникальные манеры каждого вожатого. Как выразился Кэмерон Форд, один из ведущих мировых экспертов по подготовке военных служебных собак, «собака изучает вожатого быстрее, чем вожатый изучает собаку».³¹²

Хорошо обученная служебная собака применяет контекстное мышление и интуицию, чтобы правильно понять намерения своего вожатого. Например, если один подозреваемый в группе бросается бежать, а вожатый дает команду «кусай и удерживай», собака интуитивно понимает, что это относится именно к убегающему человеку. Если опытная собака получает такую команду перед входом в комнату во время рейда, но обнаруживает, что комната полна детей или американских солдат, она, полагаясь на собственное суждение, откажется от атаки, никого не укусив.³¹³

Это позволяет собаке действовать в рамках простой формы децентрализованного управления. Хотя вожатые стремятся сохранять то, что они называют «непосредственным контролем», многие задачи требуют от собаки автономных действий — например, при обыске здания или задержании скрывающегося вдали подозреваемого. Отлично обученная собака понимает, в чем заключается ее задача, и способна оставаться сосредоточенной на ней в течение долгого времени. Например, вожатые из подразделений Navy SEAL отправляли собак на поиск и задержание людей, скрывшихся высоко в труднодоступных горах. Зачастую собаки находили и задерживали подозреваемого лишь спустя полчаса и в нескольких милях от места старта.³¹⁴ И здесь автономность не создает неопределенность, а, напротив, помогает собаке преодолевать непредвиденные препятствия и трудности, гарантируя достижение результата, которого ждет вожатый.

Военные служебные собаки демонстрируют ментальную гибкость, которая разительно контрастирует с хрупкостью современного ИИ. Инструкторы отбирают будущих служебных собак, ориентируясь на их высокий интеллект. Благодаря врожденным способностям, подкрепленным дрессировкой, собаки умеют игнорировать незнакомые элементы и отвлекающие факторы в самых сложных и непривычных условиях. Хаотичная обстановка, например во время штурма, может представлять собой буйство незнакомых локаций и предметов, громких звуков и странных запахов. Собаки не могут полностью отключаться от окружения, поскольку им приходится учитывать его при выборе действий, но они способны интуитивно отличать важное от второстепенного и концентрироваться на своей задаче. В ходе одного испытания инструктору в защитном дрессировочном костюме предложили спрятаться в здании от собаки, которая должна была его найти и задержать. Инструктор отыскал душевую комнату далеко от входа, включил воду, чтобы создать отвлекающую водяную завесу, и выключил свет, погрузив помещение в кромешную тьму. Довольный своей изобретательностью, он был немало удивлен, когда мгновение спустя собака напролом пронеслась сквозь темноту и потоки воды, проигнорировав все непривычные факторы, сбила его с ног на скользком полу и заблокировала.³¹⁵

Военные служебные собаки обладают и другими способностями, которые мы хотели бы видеть у боевого ИИ. Они понимают, когда на них нападают. Они самостоятельно едят, пьют и спят. Они способны пройти тест на постоянство объекта, в котором собака должна помнить, куда вожатый спрятал игрушку, несмотря на попытки сбить ее с толку, и мгновенно найти ее. Этот базовый навык крайне важен во многих тактических ситуациях. Кроме того, собаки интегрируют новый опыт с полученными ранее навыками и обобщают его, перенося полученные знания на новые контексты, что пока не под силу современному ИИ на базе глубокого обучения. Когда обстоятельства мешают им выполнить задачу так, как их учили, они импровизируют и находят альтернативное решение.

В одном из тестов опытную собаку отправили задержать, сбить с ног и зафиксировать инструктора в защитном костюме, который ждал ее вместе с коллегой высоко на склоне горы. Этот инструктор поспорил с товарищем, что собака не сможет сбить его с ног. По рации сообщили, что собаку выпустили далеко внизу, в долине. Инструкторы прождали пятнадцать минут. Наконец показалась собака, которая неслась вверх по склону подобно управляемой ракете. Она устремилась прямо к своей цели, полностью игнорируя второго человека. Опытный инструктор сгруппировался и приготовился к столкновению. Оценив его позу, собака в самую последнюю секунду резко свернула с прямой траектории, обогнула кусты и зашла к нему со спины. Поймав его на полуобороте, когда он потерял равновесие, собака повалила инструктора навзничь и удерживала его на земле под дружный хохот его коллеги.³¹⁶

Собаки обладают эмоциональным интеллектом. Опытные псы понимают, что именно они делают, и им очень не нравится, когда их используют неэтично. Поведение и язык тела собаки дают вожатому понять, что отданная им команда может быть проблематичной. Животное может колебаться или смотреть на человека с явным замешательством. Если в прошлом собак использовали в весьма сомнительных целях, таких как допросы или разгон толпы, то сегодня правила запрещают подобную практику. Если будущие роботы под управлением ИИ обретут схожее понимание контекста, они смогут вовремя замечать сомнительные ситуации и помогать своим военным операторам избегать ошибок или злоупотреблений.

Опыт 325-й эскадрильи сил безопасности по использованию робопсов подтверждает их полезность, но одновременно подчеркивает их кардинальные отличия от живых собак. Майор Крисс и мастер-сержант Эрнандес объясняют, что хотя у робопсов и есть лапы для передвижения по пересеченной местности, они вовсе не собаки. Робопес — это сенсорная платформа, работающая наподобие наземного дрона для патрулирования обширной территории, что очень напоминает то, как караульные собаки использовались десятилетия назад. Своих подопечных они сравнивают с «пылесосами Roomba для обороны базы».³¹⁷ Роботы получают маршрут патрулирования, который они проходят автономно, отправляя видеопоток с места событий в центр управления базой. Они передают сигнал тревоги, если замечают что-то подозрительное, но за ними не нужно следить каждую минуту, благодаря чему человеческие силы безопасности могут контролировать огромную территорию.

Настоящие служебные собаки обладают гораздо большей подвижностью и способны выполнять куда более сложные задачи, чем машины. Никто не ждет от современных робопсов умения переплывать озера или с легкостью преодолевать вертикальные стены на полосе препятствий, как это делают их живые собратья. Тем не менее, роботы обладают уникальными преимуществами. Они не устают, не мерзнут, не испытывают голода и перевозбуждения. Они никогда не заскучают и не расстроятся. Они транслируют видео в реальном времени, а часовой сил безопасности может через динамик робота обратиться к нарушителю, чтобы припугнуть его или потянуть время, пока к месту происшествия спешит группа быстрого реагирования. Позволяя роботам выполнять ту работу, с которой они хорошо справляются, мы сохраняем силы как собак, так и людей для того, что у них получается лучше всего: для решения сложных задач, требующих здравого суждения и эмоционального интеллекта — например, для разрядки обстановки при задержании нарушителя, проникшего на территорию базы.

Самое главное, робопсы — расходный материал. Эскадрилья сил безопасности может отправлять их на задания, которые никогда не поручили бы живой собаке или человеку. Например, при внезапном столкновении с противником тот сосредоточит все свое внимание на первой же точке, откуда раздадутся выстрелы. Пока этот стрелок отвлекает противника на себя, другие наши бойцы могут маневрировать. Ни один боец-человек не захочет быть тем, кто примет этот первый удар на себя. Однако если вооруженный робот сможет принять на себя эту первоначальную реакцию, это откроет массу возможностей для остальных участников операции.³¹⁸

Робопсы обладают ограниченным ИИ. Хотя они далеко не так самостоятельны, как настоящие собаки, эти роботы уже способны сами подключаться к сети для подзарядки, постепенно снижая нагрузку на операторов и собственную уязвимость. Они также все лучше ориентируются в сложных условиях, например в высокой траве. Хотя силы безопасности могут управлять ими на огромном расстоянии, сегодня это дистанционное управление остается простым и сугубо директивным. Как отмечает Кэмерон Форд, во взаимодействии человека и робота пока нет ничего, что могло бы сравниться с мощной, интуитивной двусторонней связью между служебной собакой и ее вожатым. Тем не менее, мы могли бы попытаться воспроизвести это в будущих интерфейсах взаимодействия человека и машины.³¹⁹ Например, уже начинаются исследования, призванные научить роботов распознавать человеческие жесты и мимику.

Служебные собаки служат убедительной моделью эффективного взаимодействия человека и машины. Однако, хотя они обладают многими способностями, далеко превосходящими возможности современных роботов и ИИ, никто не ждет, что служебные собаки поймут суть наших войн или будут вести за нас наши сражения. Как живые существа, они представляют собой нечто большее, чем просто оружие. И все же мы трезво оцениваем свои ожидания от них. Таким образом, они также служат своеобразной проверкой на адекватность, уберегая нас от склонности к магическому мышлению и других искажений, связанных с наделением техники избыточными полномочиями.

Мы можем посвятить долгие годы плодотворной работы тому, чтобы наделить военных роботов и ИИ некоторыми способностями, которые делают служебных собак столь эффективными в хаотичном реальном мире. Нам придется адаптировать и перенести эти способности в совершенно иные условия и сферы применения, где предстоит действовать будущим военным роботам. Для роботов, работающих в воздухе и на море, могут потребоваться особые подходы. Однако опыт взаимодействия человека с другими животными, такими как дельфины или соколы, может подсказать схожие решения. Нам также потребуется перенести методы индивидуального взаимодействия на управление рассредоточенными роями, такими как массивы дронов. В какой бы области они ни применялись, опыт работы со служебными собаками может многому нас научить: как выстроить доверительные рабочие отношения с нечеловеческим разумом и как создавать роботов, изначально приспособленных для более эффективной работы в команде с нами.

Неслучайно со времен первых пионеров робототехники разработчики и операторы военных роботов часто давали своим машинам имена животных, чаще всего собак. Джон Хейс Хаммонд и Бенджамин Мисснер положили начало этой тенденции, создав свою «электрическую собаку» в 1912 году. Немецкие подразделения телеуправляемых танков и американские подразделения штурмовых беспилотников во Второй мировой войне использовали метафору собаки, и с тех пор она повторялась неоднократно. Возможно, эта склонность всегда пыталась нам на что-то указать. Отношения между бойцами и их служебными собаками служат примером того доверия, о котором мы мечтаем в будущем союзе с роботами. Работая в одной команде, вожатый и его собака способны на то, что не под силу ни одному из них в отдельности. Каждый привносит уникальные способности, а их интуитивная связь позволяет им справляться с любыми неожиданностями.

Глядя на то, как вожатый со служебной собакой возвращаются на базу на фоне флоридского заката, можно разглядеть контуры позитивного будущего. Зверь, которого мы помещаем внутрь отправляемых на войну роботов, вовсе не обязательно должен быть темным порождением нашей собственной природы. Это может быть иной зверь — надежный и человечный, успешный пример которого у нас уже есть. Опираясь на принципы, доказавшие свою эффективность в работе со служебными собаками, мы сможем найти путь к созданию и применению военной робототехники и ИИ таким образом, чтобы они приносили пользу на реальном поле боя и одновременно отражали ту человечность и разумность, которые мы надеемся сохранить в будущих конфликтах.

БУДУЩЕЕ ЗАВИСИТ ОТ НАС

Гуру менеджмента Питер Друкер однажды сказал: «Лучший способ предсказать будущее — это создать его».³²⁰ Мы не можем отрицать стремительное развитие робототехники и ИИ, а также их неизбежное применение в человеческих конфликтах. Однако мы можем предвидеть грядущие вызовы и направить это развитие в созидательное русло. Претворение этого в жизнь зависит от каждого из нас. Последствия военной робототехнической революции выходят далеко за рамки армии и поля боя — они затронут абсолютно всех. А значит, каждый из нас в этом заинтересован. И каждый из нас имеет право голоса — по крайней мере, в демократических странах.

Политики, пресса и рядовые граждане — все могут внести свой вклад. Политики должны помочь военным получить гибкость, необходимую для ускоренной трансформации. Это подразумевает возможность перераспределять ресурсы и избавляться от дорогостоящих устаревших активов, таких как устаревшие военные базы. Будучи законотворцами, они могут продвигать этические стандарты, основанные на жестких принципах и правилах, способных обеспечить желаемые результаты. Они также могут предпринимать внешнеполитические шаги, демонстрирующие приверженность нашим ценностям, помогая утверждать де-факто нормы, согласно которым робототехника и ИИ должны служить инструментами соблюдения, а не обхода законов войны.

Прессе пора отказаться от леденящих душу историй о восстании «роботов-убийц». Мы уже миновали стадию вопросов и предостережений — пришло время искать ответы и внедрять практические решения. Новостные организации и культурные медиа призваны сыграть огромную роль в том, чтобы вывести общественную дискуссию за рамки простого заламывания рук и направить ее на поиск действительно содержательных решений, которых требует эта тема.

Граждане могут требовать от политиков и СМИ внимания к этим насущным проблемам — отдавая свои голоса, ставя лайки и увеличивая просмотры. Первое и самое важное, что могут сделать граждане, — это быть хорошо информированными. Если общество будет осведомлено и осознает необходимость решительных действий, за ним последуют и политики, и пресса, и вооруженные силы демократических стран.

У нас есть надежная основа для того, чтобы мудро направлять будущее. Мы понимаем ключевые тенденции, которые будут определять превосходство на роботизированных полях сражений будущего. Мы видим, как роботизированная война соотносится со стратегическими задачами достижения политического успеха в конфликтах двадцать первого века. У нас также есть концептуальные основы, необходимые для того, чтобы распознать и предотвратить наиболее опасные риски применения ИИ в бою. Применяя инструменты успешных подрывных военных инноваций к вызовам роботизированной революции, мы сможем переиграть наших противников — как старых, так и новых. Мы способны построить будущее, в котором робототехника и ИИ будут служить защите глобального сообщества, основанного на уважении прав человека и верховенстве закона.

Военная революция в области робототехники происходит прямо сейчас. Нельзя терять времени, если мы хотим определить дальнейший курс ее эволюции, ее влияние на наш мир и избежать наихудших последствий этих подрывных перемен. Но время для действий еще есть — если мы будем действовать быстро.

Робототехника и ИИ изначально создавались с прицелом на военное применение. Замысел изобретателей-основателей более века назад состоял в том, чтобы использовать их для противодействия агрессии, уменьшения бессмысленных страданий и разрушений, сделав тем самым войну менее непредсказуемой, а также более рациональной, избирательной и этичной. С тех пор прогресс в значительной степени подтвердил верность этого видения. Роботизированная трансформация военного дела только начинается. Если мы начнем действовать, то сможем повлиять на то, будет ли реализован ее созидательный потенциал, а не связанные с ней опасности. Мы способны выстоять в этой буре подрывных перемен и, возможно, если окажемся на высоте, оставить будущим поколениям мир, в котором будет гораздо меньше насилия и жестокости, — мир, который, как когда-то надеялся Тесла, послужит прологом к вечному миру.