Подземелье встретило сыростью — тяжёлой, липкой, въедающейся в кожу. Факелы горели тускло, отбрасывали дрожащие тени на каменные стены, и воздух пах плесенью, старой кровью, чем-то горьким, что оседало на языке и не давало нормально дышать.

Я спускалась по ступеням медленно, чувствуя, как метка пульсирует сильнее с каждым шагом, как под кожей что-то натягивается, тянет вниз, туда, где держали дроу.

Он висел на цепях. Руки подняты над головой, запястья стянуты железными кандалами, тело слегка провисало, опираясь носками о каменный пол.  Теперь серая кожа казалась почти серебристой, мышцы играли под ней при каждом движении. Я заметила — не хотела замечать, но заметила, — что шрамов почти нет. Пара тонких линий на рёбрах, едва заметный след на плече, и всё. Кожа почти идеальна.

А говорят, матриархи жестоки.

Шелтис посмотрел на меня спокойно. Он ждал. Знал, что я приду. Не удивился.

А когда подошла ближе, подался вперед.

— Сама  пришла, маленький матриарх? Может, лучше и правда в кровати повеселимся? Пытки - это ужасно скучно. Королева устраивает их каждые три дня. Знаешь, я почти никогда не участвую.

Рядом стоял палач — массивный мужчина с кнутом в руках, тяжёлым, плетёным, с узлами на концах. Кейн устроился у стены, опёрся о посох и держал в руках пергамент, готовый фиксировать. Изучать. Дай магу волю, он бы вскрыл Шелтиса с удовольствием.

Я обошла дроу по кругу, осматривала, оценивала, чувствовала, как метка пульсирует так яростно, что, кажется, сейчас прожжёт кожу насквозь. Намерение. Ей передаётся моя ярость.

— Начинайте, — бросила я коротко, и голос прозвучал холодно, жёстко.

Шелтис рыкнул от смеха.

— Боже, кнут, — выдохнул он, и в голосе зазвучала насмешка, лёгкая, играющая, та самая, от которой хотелось сжать кулаки до боли. — Никакого разнообразия. Я думаю, тебе надо пройти краткий курс у матриархов подземелья, как усмирять дроу. Хочешь, посоветую умелого учителя?

Палач замер, посмотрел на меня вопросительно. Я кивнула — резко, не глядя на дроу.

Кнут взвился в воздухе и обрушился на спину с глухим ударом. Звук разнёсся по подземелью, и я увидела, как кожа на лопатках дёрнулась, как по мышцам пробежала дрожь. Шелтис выгнулся под ударом — не отшатнулся, не напрягся, а именно выгнулся, будто наслаждаясь, и стон вырвался из его горла, почти неприличный, тягучий.

И я почувствовала это.

Не просто увидела, не просто услышала — почувствовала. Спиной. Кожей. Жаром, который пробежал по позвоночнику, разлился по лопаткам, словно кто-то провёл раскалённым металлом по коже. Я замерла, сжала кулаки, и дыхание перехватило так резко, что на миг я забыла, где нахожусь.

— Может быть, ты сама, чешуйчатая? — протянул Шелтис, и голос прозвучал хрипло, с той интонацией, которая заставила меня напрячься сильнее. — Получать такую ласку от тебя — вдвойне приятно.

Второй удар. Кнут обрушился снова, и я почувствовала — боже, я почувствовала — как моя собственная спина взорвалась огнём. Не острой болью, не жгучей, а тупым, глубоким жаром, который пробежал по коже, оставил след, заставил мышцы дёрнуться.

А Шелтис расслабился.

— Ооо, вот это было особенно прекрасно, — выдохнул дроу. — В подземелье это была бы плеть с короткими тонкими иглами. Они, знаешь, как впиваются под кожу? А потом крепкий раствор с солью? Может, правда, возьмёшь меня консультантом по пыткам?

Ещё удар. Лопнула кожа на его лопатке, кровь потекла тонкой струйкой, и Шелтис засмеялся — громко, искренне.

— Ммм, драконы, оказывается, не пытают, а ласкают. Знать бы сразу.

Я подняла руку.

— Достаточно, — бросила я коротко, и голос прозвучал жёстко, холодно, хотя внутри кипела злость, горячая, неконтролируемая.

Палач отступил, опустил кнут — ему всё это тоже не нравилось. Бесполезно. Совершенно бесполезно.

Я развернулась и вышла из подземелья, чувствуя, как спина ноет — странно, глубоко, словно кто-то прошёлся по ней раскалённым металлом и оставил след, который не даёт забыть о себе. Поднималась по ступеням быстро, почти бегом, и сердце колотилось так сильно, что перехватывало дыхание.

Чёрт бы побрал этого дроу.

Ближайшее зеркало было в моих покоях. Я ворвалась в комнату, сбросила доспех, стянула рубашку, и руки дрожали так сильно, что ткань зацепилась за пояс, пришлось дёргать сильнее, чем нужно. Подошла к зеркалу, повернулась спиной, посмотрела через плечо.

Поперёк спины — розовые полосы.

Точно там, куда пришлись удары по Шелтису. Даже на лопатке след чуть больше, будто кожа действительно лопнула, хотя никто меня не касался. Я провела пальцами по коже, и она вспыхнула жаром под прикосновением, отозвалась тупой болью, которая заставила меня сжать зубы.

Это настораживало. Очень.

Я натянула рубашку обратно, вышла из покоев и направилась к башне, где ждал Алмарель. Он стоял у окна, опирался о подоконник, и в глазах читалась та тревога, которую он не умел прятать.

— Альм, — позвала я тихо, и он обернулся мгновенно.

Я молча развернулась, подняла рубашку, показала спину. Услышала, как он резко вдохнул, как шагнул ближе, и пальцы коснулись кожи — осторожно, почти неощутимо.

— Боже, — выдохнул он, и голос прозвучал глухо, почти испуганно. — Эш, это…

— Что это? — перебила я, разворачиваясь к нему, и в груди что-то сжалось, холодное, тяжёлое.

Алмарель молчал несколько секунд, смотрел на меня долго, тяжело, и я видела, как в его глазах мелькают мысли, которые он не решался озвучить. Потом заговорил — тихо, быстро, будто боялся, что если замедлится, то не решится сказать до конца:

— Симбиоз. Физическая связь. Такое бывает, но это действительно единичные случаи. Я читал в старых текстах — когда души связаны настолько глубоко, что одно тело отзывается на боль другого. Это…

Он замолчал, и я видела, как на лице отразилось что-то, что заставило меня напрячься ещё сильнее.

— Боль не работает совсем, — бросила я коротко, и голос прозвучал жёстко, холодно.

— Дроу не боятся боли, Эш, — ответил Алмарель тихо. — Они учатся терпеть её с детства. Для них это часть жизни. Часть культуры.

Я молчала, чувствуя, как злость кипит в груди, как метка пульсирует так яростно, что, кажется, сейчас прожжёт кожу насквозь.

— Сними его с цепей, — бросила я наконец, и голос прозвучал устало, почти хрипло. — Я подумаю, что с ним делать.