Для всякого ребенка природа — вторая мать по благодетельному влиянию. Но никому она так много не говорит, как сердцу и уму даровитого ребенка. Оттого дети счастливы и в полном одиночестве среди живой природы. Восьмилетний Дарвин по целым часам просиживал на берегу с удочкой в руках или собирал раковины и морских животных. Линней старался все время проводить в своем садике, пересаживая к себе красивые цветы с окрестных лугов и рощ. Ньютон, Руссо, Аксаков, Толстой, Кольцов, Мицкевич, Лермонтов и проч. были гораздо более питомцами природы, чем искусства и культуры. Только отвлеченные умы, в роде Милля или Конта, кругозор которых стремился обнять все человечество, были менее отзывчивы к природе. Но из автобиографии того-же Милля видно, как удручало его детские чувства насильственное, кабинетное влияние отца. Рано и не в меру созревший, к двадцатилетнему возрасту Милль почувствовал уже всю тяжесть пережитого воспитательного режима, почувствовал одиночество и оторванность себя от природы и готов был покончить жизнь самоубийством.

но все жизненно-прочное и вечно-великое открываем мы только в природе. И „пламенные жрецы“ ее, и прорицатели могут быть взлелеяны только ею же, на ее цветистом ложе, под голубым небом и ласковым солнцем. Внимание здесь не разбегается от предмета к предмету, а как-бы обращается внутрь, заставляя задумываться над тем, что возбуждает удивление и восторг. Дети природы чувствуют сильно, глубоко и устойчиво, словно изучая с наслаждением предмет во всех его подробностях. При этой глубине и разнообразности впечатлений даровитые дети и находят в природе все то, чего требуют их способности, находят и краски, и звуки, и мысль, и движение, и жизнь-во всех ее формах и сочетаниях.

Природа будит мысль, но не способствует развитию социального сознания у детей. Чтобы воображение и фантазия ребенка приняли реальные и полезные формы, необходимо уже деятельное участие в том воспитателя.

Социальное сознание является еще на первом году жизни ребенка, — в его живом интересе к окружающим членам семьи и в подражательном воспроизведении всего доступного материала. На втором году ребенку уже приятно, если окружающие подражают ему в его действиях или делят с ним то, что принадлежит ему. Тогда уже в нем возникает начало приспособления своего „я“ к социальным отношениям. Позднее игры еще более расширяют социальный кругозор. Без товарищей, в одиночестве ребенок развивает свои социальные склонности собственными фантастическими изобретениями. В этом-то случае и необходимо участие воспитателя, — воздействовать на развитие воображения у ребенка.

Кому не приходилось читать, как на сказках воспитывались замечательные дети? Сказками и развивалось творческое воображение. Сказки возбуждали в чуткой душе геройство, готовность на подвиг и жажду его; они изощряли ум и открывали ему пути и в тайники природы, и в глубины, человеческих отношений.

„Я рассказывала, — говорит мать Гете, — сказки но целым часам, и Вольфганг все время не спускал с меня своих черных глаз. Огонь и воздух, земля и вода действовали в моих сказках под видом принцесс”. Увлекательные рассказы ее производили сильное впечатление на пылкое воображение даровитого ребенка. И кто знает, достался-ли бы образованному миру великий поэт Гете, если-б его мать не питала своими рассказами обильные ростки фантазии в душе своего сына? Уменьем рассказывать шотландские баллады, легенды и сказки отличалась и мать Вальтер-Скотта. Сказками старика Власия увлекался и маленький Мицкевич. Пушкин воспитывался на сказках няни Родионовны, а Кольцов — на чтении Вовы и Еруслана. И вообще, многие, даровитые люди начали свое образование со сказок. И охота к сказкам всегда может служить признаком присутствия в ребенке фантазии и творческого воображения. Естественным является переход от сказок к чтению романов, любовь к которым у многих поэтов и романистов доходила до страсти. А представители науки были склонны в детстве к чтению научных и технических книг, и склонность к тому возникала иногда очень рано. Семилетний Милль, напр., трактовал уже римских авторов; десятилетний Эдиссон успел одолеть целый ряд крупных исторических трудов; Гете с пяти лет начал читать немецкую классическую литературу и т. д.

Не надо, однако, забывать, что чтение, развивая воображение, в то-же время делает людей нетерпимыми к будничным подробностям жизни и понуждает их искать более сильных ощущений. Потому в задачу воспитании входит и необходимость урегулировать развитие воображения, чтобы оно не противоречило возможности настойчивой выдержки. Развитием воображения не должен быть уничтожаем характер, т. е. то гармоничное соответствие между волей и прочими сторонами душевной жизни, благодаря которому мы легче всего осуществляем свои намерения и свои цели.

Прочную основу воображению может дать укрепление воли. А детская воля менее всего самостоятельна. Она истекает из постоянно колеблющегося хотения, из непрерывно сменяющихся представлений, из непрочных ощущений о достижимости желания.

Как укрепить эту неустойчивую волю? Конечно, только путем уважения широких детских прав, как и путем развития в ребенке чувства правды.

Примерны, в этом смысле, были отношения родителей к маленькому Уатту. Когда между игравшими детьми случались ссоры, и они с шумом и криком обращались к отцу Уатта за приговором, он спокойно замечал: „Пусть Джемс расскажет в чем дело; я привык слышать от него правду“. Такое доверие к сыну, льстившее его самолюбию, возвышало последнего в его собственных глазах и побуждало быть всегда достойным его. Самоуважение легче всего удержит ребенка от дурного поступка и.скорее всего разовьет в нем самообладание.

И тут, значит, необходимо предоставлять ребенку свободу самодеятельности и самостоятельного обсуждения своих намерений и действий — в известных, конечно, пределах. Благодаря такой свободе дети вникают в свои силы и средства, вырабатывают понимание их и привычку обращаться, как следует, со своими умственными и нравственными ресурсами. Зная свои силы, они уже не так легко поддадутся самообольщению. В этом отношении совершенно справедлив завет Локка: „Чем раньше вы начнете обращаться с ребенком, как с большим, тем скорее он будет таковым“.

Главная пружина, руководящая нашей волей, — рассудок. И чем яснее представляем мы обстоятельства, влекущие нас к какому-нибудь акту или запрещающие его, тем живее наша готовность исполнить или отклонить этот акт, т. е. тем существеннее проявляется наша воля. А это необходимое понимание обстоятельств естественно выработается из самодеятельности ребенка и. будет прочно, потому что в наших мыслях, ощущениях и деятельности только то и прочно, что связано с нашим собственным умственным или физическим участием. И уж понятно, малая толика собственной мысли ребенка предпочтительнее в воспитании великому объему чужой умственной работы, хотя бы в ней поместились все истины и весь человеческий опыт.

Впрочем, в жизни даровитых людей учителя имеют очень мало значения. Одаренный ум сам себе лучший учитель. Он, почти всегда, сам себе ставит задачи и преследует цели, им самим излюбленные. И нельзя заставить его работать против воли, без увлечения предметом. И потому ясно, что в школе, среди самодовольных и ограниченных педагогов, даровитые дети чаще всего слывут за „лентяев“ или „тупиц“, между тем как на деле эти дети от природы умнее своих учителей. Конечно, этим вовсе еще не сказано, что все лентяи и тупицы — даровитые дети, и оправдывать лень детей мнимою их даровитостью — большая ошибка. Но в этом и состоит одна из важных задач педагога — угадать в ребенке дарование, суметь объяснить его равнодушие к тому или другому предмету, понять и разузнать его лень, отличить обыкновенного лентяя от даровитого ребенка.

Вообще, однако, и в сфере укрепления воли, как и в созидания характера, сравнительно немного приходится на долю воспитателя: честность, правдивость и поменьше вмешательства в действия ребенка. „Я развивался, — говорит Вагнер, — не подчиняясь никакому авторитету; у меня не было других руководителей, кроме жизни, искусства и меня самого“. Также самостоятельно развивалось и большинство истинно даровитых людей. Ожесточенная борьба со всевозможными неблагоприятными условиями жизни не ослабляла, а укрепляла их волю, выковывала характер, точнее определяла способы деятельности. Так, по выражению поэта,

Из сказанного получается вывод, что в воспитании даровитого ребенка руководящее значение имеет наибольшее предоставление ему свободы индивидуального развития. Этой свободой в особенности должна пользоваться преобладающая наклонность ребенка. Благоприятная обстановка, конечно, облегчает и ускоряет индивидуальное развитие. Но среди этой обстановки общая школа играет всегда ничтожную роль. Лучшей школой, верным другом и великим учителем в воспитании даровитости является только живая природа с ее беспримерным творчеством новых и новых форм, с неподражаемой гармонией ее красок и звуков. А лучшим примером в первых опытах жизни даровитого ребенка служит правдивая и непрерывная трудовая практическая деятельность всех окружающих его лиц.