Но, скажут на это, ошибки и увлечения могут привести к непоправимым результатам.

Да, разумеется, если жизнь, руководимая не юношами, будет безжалостна и беспощадна к юношам, если их действия, вытекающие из лучших стремлений, будут судимы наравне или даже тяжелее, чем проступки заведомо злого и низкого умысла, если действительность по отношению к ним будет представлена худшей, чем даже какова она есть.

Но относясь к ним так, как следовало-бы, можно всегда уберечь их от положений, где они становятся на шаткую почву. Дайте исход избытку юношеской энергии и сил, дайте хорошую пищу молодым увлечениям, и тогда нечего будет бояться, что они направятся в нежелательную сторону.

Молодой задор, юношеская самонадеянность и самоуверенность сами по себе не только безвредны, но вполне естественны и свойственны в юности всякому здоровому человеку, если только воспитание не исказило нормального развития его телесных и душевных сил.

Сильные проявления духа обусловливаются наибольшим расцветом физических сил, избытком здоровья и энергии юности. При этом „волненье крови молодой“ должно выражаться и в чем-нибудь ином, кроме любовных мечтаний. Ум стремится к высокому, душа жаждет великого, сердце преисполнено чувств, ищущих исхода. Это вполне естественно, законно и нормально. Если-же этого нет, если страсти угасли, прежде чем обнаружились, пылкие мечты насильственно заглушены, идеальные стремления осмеяны и унижены, то нарушен закон природы, и из жизни человека вычеркнута лучшая ее страница.

Она вычеркнута, но не вырвана, и взамен роскошного цветка юности на ней иногда бывает нарисована безобразная картина нравственного растления. Природа берет свое, юность отдает должную дань периоду увлечений; но каковы эти увлечения, на что расходуются силы, куда идет избыток энергии!.. Кутежи, бессонные ночи, разврат, карты, —  вот пути, по которым устремляется высокая волна молодой жизни, когда ей поставлены преграды в других направлениях. Сколько талантливых, богато одаренных натур гибнет или пошлеет и опускается на этих скользких путях!

„Златые дни весны“ пробегают в чаду похмелья, среди трактирной обстановки, в объятиях падших женщин. Жалко этих жертв, этих молодых сил, но нельзя не пожалеть и тех, страница жизни которых, именуемая юностью, оказалась совсем пустою. Из скучного бесцветного детства переходят они в скучную бесцветную юность, а затем вступают в серое прозябание зрелости и старчества, не испытав на протяжении целой жизни ни волнений, ни игры страстей, ни искрометного блеска радостей, ни высокого подъема духа.

Ум и сердце остаются в них мертвыми, бездеятельными; они сами серы, посредственны, лишены индивидуальности и самобытности; они носят в себе скуку и сами — ходячая скука: факты окружающей жизни протекают мимо них, не оставляя на них следа; идеи скользят по ним поверхностно, не вызывая в них самодеятельной реакции: знания укладываются в их головах, как в мешках, ни мало не побуждая их к самостоятельному размышлению или исследованию: литература заполняет их праздное время и, пожалуй, удовлетворяет их любопытство, но не питает их ума и чувства, не действует на их воображение; искусство „гастрономически“ щекочет их нервы, но не поднимает их настроения...

Не тот много жил, кто долго жил, а кто много пережил, сказал Руссо. Эти „уравновешенные“ натуры живут долго, но не много.

Но оставим взрослых и старых, — их песня спета. Позаботимся о юных, которых, жизнь еще впереди. „Дети, — говорит Кант в своем сочинении о педагогике, — должны воспитываться не для настоящего, а для будущего возможно лучшего состояния рода человеческого, т. е. для идеи человечества и сообразно его общему назначению“.

Поэтому, каково бы ни было направление века, идеалы юношества должны быть высоки и широки. Не беда, если они чрезмерно утопичны. Течение практической жизни, в которую вступят юноши в качестве самостоятельных деятелей, еще снесет их вниз; об этом нечего заботиться.

Но чем выше против течения направится их ладья с юных лет, тем дольше продержатся они наверху, тем упорнее будут бороться с силой течения, и таким образом хоть на одну пядь будут ближе своих предков к цели общечеловеческого стремления.

Такое юношество может ли быть спокойным и уравновешенным? Конечно нет.

Противоречия действительности с его идеализированными воззрениями должны возмущать его, наполнять его негодованием, вызывать в них дух протеста и побуждать его к энергичным стремлениям переделать действительность, сообразно его идеалу.

Само собой разумеется, что это беспокойное настроение юношества, вытекающее из лучших сторон его духа, не может быть по существу ни дурным, ни опасным.

Однако характер его внешних проявлений всецело зависит от условий, в которых живет и воспитывается молодежь, и в частности от деятельности ближайших ее руководителей.

Внешние проявления указанного настроения молодежи могут принять нежелательный характер, если настроение это не только не имеет естественного исхода, но даже подвергается гонению и преследованию, как вредное и дурное.

Вряд ли нужно приводить в подтверждение этого факты: всякий может видеть их кругом себя во множестве.

Но если руководители молодежи, считаясь с отмеченным ее настроением, как с законным и естественным, поставят себе обязанность и сумеют дать ему надлежащий выход, то и во внешних своих проявлениях оно окажется столь же чистым и хорошим, как и в своем внутреннем источнике.

Пусть молодежь стремится переделывать действительность, что тут дурного? Укажите лишь ей для этого хорошие средства.

Учащуюся молодежь сумейте убедить, что одним из самых могущественных орудий в борьбе со всяким злом жизни является знание. Сумейте внушить ей веру в знание и любовь к нему, но не казенными фразами, не школьными прописями, не холодными рассуждениями, а живым, горячим, прочувствованным и веским словом убеждения, и если вы достигнете результата, то ученики ваши будут учиться не только для диплома и карьеры и учиться не так, как учатся теперь, а со всем жаром и пылом молодого увлечения.

Что ученье свет, а неученье тьма, это и теперь всем известно из прописей. Но этого мало. Юношу мучают и волнуют иные высшие вопросы. Он мечтает о счастьи всего человечества, об идеальном будущем, о торжестве добра. Игнорировать это и руководствоваться правилом сухих педантов, что дело учащихся учиться, а не рассуждать, — значит отталкивать их от науки. Чистый интерес к знанию, как к знанию, — удел немногих избранных умов, способных отрешиться во имя знания от всего земного. Остальное же живое большинство может видеть в знании лишь средства, а не цель, и настоящий учитель-воспитатель должен показать, что знание действительно могучее средство в достижении самых высших человеческих целей.

В такой роли знания, пробуждающей в молодежи веру и любовь к науке и научным занятиям, содержится вместе с тем указание и на другой путь, по которому может направиться избыток ее деятельной энергии и ее лучших стремлений.

Распространение знания, просвещение так же важно для достижения общечеловеческого идеала, как и собственное приобретение знания.

Нет, нам кажется, никаких разумных оснований возбраняй молодежи добровольную просветительную деятельность.

Насколько такая деятельность одушевляет, увлекает и захватывает ее, это известно из того горячего участия, какое когда-то приняла наша учащаяся молодежь в деятельности воскресных школ. Почему бы также не допустить молодежь к участию в разных благотворительных обществах? Почему бы не привлечь ее к организации собственных кружков и союзов с целью помощи и взаимопомощи? Мы не будем перечислять здесь всех форм и способов, которыми можно с успехом и пользой питать юношеский идеализм и жажду деятельности. Скажем лишь, что, при желании и трезвом взгляде на дело, таких форм можно придумать много, вернее — даже и придумывать не придется, так как они возникнут сами собой, по инициативе самой молодежи, только бы ее не стесняли из неразумных страхов и опасений.

Когда, таким образом, волна молодых стремлений выльется по определенным, безобидным и вместе с тем богатым плодами путям, тогда и не будет тех ненормальных явлений, которые являются источником этих страхов и опасений.

Страхи же и опасения имеют основание лишь в обратном случае, что и подтверждается фактами.

„Не угашайте жизни“!

Жизнь юноши, выросшего и воспитанного сообразно с природой, не изуродованного колодками нашей житейской мудрости и пошлости, должна быть полной, цельной, богатой чувством, верою и стремлением к добру.

В ней не должно быть никаких сомнительных соглашений и фарисейских уверток. В ней не должно быть рассуждений на тему; „с одной стороны и с другой стороны“, где половина человека думает и чувствует так, а другая половина иначе, где сознание долга разбавлено тайным опасением за целость житейского комфорта, где всякий добрый порыв, всякое непосредственное влечение парализуются осторожным обдумыванием, где сложная сеть условностей, софизмов, обманов благополучно уживается рядом проповедью добродетели и правды.

Если в юноше еще нет этой жалкой раздвоенности, то неужели мы будем добиваться, чтобы она как можно скорее выросла в нем и укрепилась? Если мы сами не в состоянии подать ему примера истинного идеализма, то следует ли отсюда, что должно топтать в грязь и его идеализм? Весь вопрос в том, как нам в этом случае вести себя в качестве родителей или воспитателей. Наша умудренная „опытом“ точка зрения не может помириться с точкой зрения молодости. Мы неудержимо стремимся навязать последней уроки нашей опытности, и делаем это, как нам кажется, из любви, из желания добра. Мы сердимся, негодуем, выходим из себя, когда юноша отказывается понимать то, что нам кажется ясным, как дважды два четыре. Вечная история розни отцов и детей!

Отнюдь не проповедуя и не поучая тому, чего нет в нас самих, так как это было бы чистым лицемерием, мы, по крайней мере, не должны мешать молодому поколению воспитываться в идеализме на тех примерах, какие оно найдет у лучших людей учителей. Пусть юноша будет и остается юношей в подлинном смысле этого слова. Пусть хоть в нем беспрепятственно царит духовное начало, хоть в нем не гаснет божественная искра веры и убеждения, хоть в нем бьется настоящая, полная, не разбавленная жизнь...