Они сияли темно-оранжевым огнем, напоминающим лаву.

— Здравствуй, Джерри, — ощерился лис, поднимаясь на всех четырех лапах и тоже увеличиваясь до размеров крупного горного волка.

Голос пэйярту звучал как будто из-под земли. Он был низкий и властный, очень древний, будто со мной говорили сами скалы и кедры, побережья и моря, составляющие Шэрхенмисту. Я вспомнила, как поразил меня голос паука оришейвы в монастыре Северного креста — но даже он по сравнению с голосом Лиса был лишь тенью от тени.

— Здравствуй, пэйярту, — ответила я.

— Ты смогла вытащить меня из моего ferkhen.

Пэйярту начал медленно, хищно кружить вокруг сияющей схемы. Мрамор, составлявший статуэтку, теперь казался текучей изменчивой субстанцией: то ли водой, то ли металлом, то ли самим временем, сгущенным до одного мгновения. Мне почему-то казалось, что, если пэйярту дотронется до схемы, или меня, или Тилваса, то даже легчайшее прикосновение будет сокрушительным, как падение многотонного храма.

— Да, пэйярту. Я смогла, — твердо сказала я. — И я прошу тебя вернуться в Тилваса вновь.

— Зачем мне это? — Лис с притворным любопытством наклонил голову.

С такой же интонацией он мог бы сказать «мне это незачем».

— На этот раз все получится, как должно было быть изначально, — сказала я. — Ты видел: артефакт работает, ритуал проведен по всем правилам. Ты больше не будешь разорван, твоя душа не будет утекать сквозь трещины в случайном медальоне. Ты объединишься с Тилвасом по-настоящему. Клянусь.

— Я не прошу гарантий, воровка. Я спрашиваю, зачем.

Я переступила с ноги на ногу.

Гурх. Я не так представляла наш разговор. Точнее, я знала, что лис спросит. Но я думала, пэйярту будет больше похож на Тилваса, раз столько лет они были одним целым, пусть и сломанным… Я не ожидала увидеть настолько древнюю сущность. Глухую к жизни. К состраданию.

Глухую ко мне.

— Твой враг, горфус. Он тоже в человеке, ты ведь… Ты ведь знаешь все, что знает Тилвас, верно? — на всякий случай уточнила я.

Пэйярту медленно, подтверждающе кивнул и белой лапой потянулся к одной из ниточек схемы. Она задрожала при его приближении, зазвенела. Она бы неминуемо порвалась, но в последний момент лис лениво убрал лапу прочь, стабилизировав плетение.

— С помощью Тилваса ты сможешь избавиться от горфуса, остановить его. Поквитаться с врагом, причинившем вред стольким людям и рёххам.

— Мне это неинтересно.

Мне показалось, что меня ударили под дых.

— Меня не интересует месть и дела горфуса, — скучающе повторил пэйярту. — Это он, Черный Волк, всегда хотел чего-то от меня. Ему нравится боль и страдания других. Мне — нет. Если я буду в Тилвасе, мне придется бороться с ним. А мне этого не хочется. Зато если я вновь буду свободным рёххом, я просто покину остров, и что будет творится здесь, то меня не касается.

— Хорошо, — сглотнула я. — Предположим. Но Тилвас! Он умрет без тебя. Он погибает прямо сейчас. Ты шесть лет жил в нем. Неужели тебе не жаль его, Лис? Он был твоим домом…

— Он был моим ferkhen, — зарычав, перебил меня пэйярту.

Глаза рёхха полыхнули яростью.

— Он… он не хотел, — я понимала, как жалко звучат мои слова, но отчаяние постепенно затапливало меня — соразмерно тому, как я слышала сзади затихающие хрипы умирающего во сне Талвани.

Лис зевнул, сел и почесался задней ногой. Это провал.

— В конце концов, ты ведь зачем-то вселился в Тилваса тогда, на острове Нчардирк? Был у тебя мотив, верно? — мой голос стал медленно обретать прежнюю уверенность. — Чего ты хотел, пэйярту?

Лис навострил уши.

— Ты хотел познать жизнь человека. Ты хотел узнать, каково оно: жить в теле, как в тесном доме, из которого никак не выйдешь, и одновременно быть совершенно свободным — при условии, что тебе хватит смелости взять эту свободу. Быть таким маленьким по сравнению с миром — и одновременно почти всемогущим. Ошибаться и подниматься вновь. Поддаваться чувствам, мыслям, бросаться в жизнь, как в омут с головой, создавать себя и свой путь — самому… Видеть. Слышать. Обонять. Говорить. Трогать. Уметь сосуществовать с миллионами других таких, как ты. Ненавидеть. Любить. Бояться. Восторгаться. Смеяться и плакать. Ты хотел жить, пэйярту. И ты все еще хочешь, раз ты сидишь здесь передо мной, а не сбежал в далекие кедровые рощи — ведь в нашем ритуале нет ничего, что держало бы тебя. Ты говоришь со мной, потому что это тебе интересно. Ты хочешь вернуться в Тилваса. Сам. Я зря тебя уговариваю, ты и так вернешься в Талвани.

К концу монолога мой голос окреп.

Белый лис ощерился.

— Какая самоуверенность, — сказал он, поднимаясь и отворачиваясь к выходу.

Мое сердце будто пробило стеклянной стрелой. Я дура. Все кончено.

Но, поднявшись на первую из ступеней подвала — тени следовали за ним, как свита, — пэйярту вдруг остановился и обернулся.

— Впрочем, ты права. Я хочу вернуться в Тилваса Талвани. Но только при одном условии.

— Говори, лис.

— Я хочу, чтобы ты дала ему то, что он ищет. От чего сама закрываешься. Не сразу. Не по принуждению. Но я хочу, чтобы ты зажгла свет.

— Я не понимаю, о чем ты.

— Все ты понимаешь. В своих мыслях ты нередко называешь вас людьми, танцующими в темноте. Уставшими, спотыкающимися на каемке вечности. Людьми с дырами в груди, в которых нет ни любви, ни надежды, только долгая смерть, подкрадывающаяся из-за угла, обреченными на угасание, родившимися, чтобы исчезнуть, ничего не создав. Но я не для того становлюсь человеком, чтобы утонуть в темноте. Либо однажды ты зажжешь для Тилваса свет, Джеремия Барк, либо дай ему умереть прямо сейчас — потому в темноте время неважно.

— Нельзя зажечь свет для кого-то другого, лис. Мы делаем этот выбор только для себя.

— Но можно показать, где находится свет. Зажечь свой фонарь и дождаться.

— Не факт, что другой на него пойдет.

— Тилвас уже шел.

— Я не понимаю.

Глаза пэйярту горели, как огромные костры на далеких холмах, что зажигают в нóчи приветствия мертвых. Лис сидел неподвижно, как статуя. Дым благовоний, заполнявший подвал, заставлял меня дышать медленно, осторожно. У меня слезились глаза, но я не знала, от чего: от едкости горящего шалфея или оттого, что наш диалог, слишком смутный, слишком обскурный, заставлял мое сердце биться быстрее.

— Я хочу дополнить историю Тилваса Талвани, которую ты знаешь, несколькими чертами, которые он опустил или исказил, — сказал лис. — Наши отношения были не такими простыми, как он рассказал вам с Бакоа.

Я кивнула.

* * *

Рассказ пэйярту

Ты уже знаешь, что Тилвас, наследник одного из самых древних родов Шэрхенмисты, родился в замке Крыло Заката. Его отец был шэрхен, но мать — шолоховка. Леди Талвани никогда не хотела быть чьей-либо матерью, и уж точно не в таком юном возрасте — по меркам Лесного королевства. Называя вещи своими именами, они с отцом Тилваса просто сбежали, когда у них родился сын, оставив его на воспитание деда, бабушки и многочисленных слуг. «Послеродовая депрессия, надо развеяться».

Они вернулись через несколько лет, чтобы выяснить, что их мальчик «какой-то не такой». Видит то, чего нет. Незримых сущностей, населяющих Шэрхенмисту. Они хотели забрать его на материк, но дед и бабушка не отдали. Тилвас жил с ними в Крыле Заката.

Тилвас получил домашнее образование. Он рос настоящим джентельменом: изысканно одевался, говорил на семи языках, умел превосходно танцевать, цитировал древнюю поэзию целыми главами и разбирался в искусствах. При этом он был угрюмым, замкнутым, молчаливым снобом. Впрочем, в своем амплуа Тилвас чувствовал себя как влитой и проводил свою юность в тенистой прохладе замковых библиотек, за работой.

— Ты состарился быстрее, чем вырос, — однажды в шутку сказал дед.

Тилвас серьезно обдумал эти слова. Но нет. Нет. Ему еще предстоит вырасти. Тогда, в Крыле Заката, он закладывал фундамент своей личности — полезные привычки, изысканные манеры — но его реальная жизнь точно должна быть связана с его даром. Если для этого надо будет пожертвовать всем — Тилвас сделает это. Он готов к судьбе гения, хотя, судя по книгам, эта судьба всегда незавидна.

— А как же любовь? — говорила бабушка. — Как же люди?

— Я не уверен, что это моё, — рассудительно отвечал Талвани. — Мой дар — вот что важно. Ведь он дан мне не просто так? Должна быть цель, верно?

Дальше, о чем тебе известно, Джеремия Барк, Тилвас поступил в университет имени Рэндома, на факультет Тварей, Духов и Сущностей. Там он начал свою тайную охоту на незримых обитателей кампуса — в рассказе для вас с Мокки он значительно преуменьшил важность той деятельности для себя. Он буквально жил этим в свободное от учебы время. Также он не сказал вам, что у него не было друзей. Вообще. Тилвас был элегантным, умным, воспитанным одиночкой-аристократом, держащимся поодаль от всех остальных. Может, ему было скучно с ними. Может, он презирал их — слепцов. Они завидовали его запонкам.

Только вследствие знакомства с Галасой Дарети у него появился человек, с которым он мог разговаривать больше получаса — и с удовольствием…

Когда после выпуска к нему пришел сэр Айтеш, Тилвас был счастлив. Настоящая жизнь начинается. Сноб-отличник в университетском джемпере наконец-то станет тем, кто делает нечто важное. Годы одиночества и замкнутости будут оплачены. Aliquam ut faciam mirabilia. Пришло время творить чудеса.

Дальше: пробное задание. Остров Нчардирк. Вежливая попытка сойтись с местными жителями: надеть их медальон на грудь, чтобы им было приятно. Охота за слявкойли. Неудачная. Падение со скалы. Подступающая смерть.

И мое появление.

Десятки и сотни лет я жил вдали от человеческих городов и не знал об Ордене Сумрачной Вуали. И да. Я захотел попробовать смертную юдоль. Несмотря на то, что наш ритуал прошел совсем не по плану и меня расщепило между Тилвасом и амулетом, поначалу это не казалось проблемой. Я чувствовал лишь страшное, потрясающее возбуждение.

Оказывается, у воздуха имелись запах и температура. У самого меня обнаружились прекрасные пальцы, уши, ноги, тридцать три крепких белых зуба. Когда я касался предметов, я ощущал их гладкость или шершавость, жесткость или мягкость. Мир материи был моим личным подарком, и мне не терпелось его развернуть. Все шуршащие слои, один за другим.

Личность Тилваса Талвани — сосредоточенная, рафинированная — ушла на задний план при моем подселении. Я был куда сильнее испуганного умирающего мальчишки. Я затолкал его в самую глубину, в дальний угол сознания.

Сдержанный джентельмен превратился в воодушевленного лжеца.

Мы вернулись в Пик Волн. Мы обманули Орден Сумрачной Вуали. Мы зажили на полную катушку — я обнаружил в морской столице тысячи других людей. Это было потрясающе. Столько возможностей с каждым из них. Первое «привет» — и ты никогда не знаешь, во что он превратится дальше. Дружба. Флирт. Драки. Ненависть. Интриги. Игры. Партнерство. Обманы.

Из родового замка Крыло Заката мне писали, что бабушке Тилваса плохо в последнее время, стоит приехать. Но у меня не было времени и желания навещать чью-то бабку. Я дышал в унисон со столицей, я не мог оторваться от пульсирующей жизни Пика Волн.

«Ты была права, бабушка, — написал я в Крыло Заката почерком Тилваса Талвани. — Общество и люди — это прекрасно. Куда прекраснее дара».

«Я не говорила «общество». Я сказала тогда другое слово, Тилвас», — пришло от нее.

Мне было лень вспоминать.

Именно в те первые месяцы после Нчардирка родилась моя репутация «кутилы». Заслуженная.

А потом однажды после бала у наместника Исцинари я узнал, что бабушка и дедушка Тилваса умерли. Точнее, умерла бабушка, к чему все и шло. А дед выпил яд, потому что не хотел жить без нее.

«Мы любим тебя, Тилвас», — было написано в его прощальном письме. «Жаль, что ты так и не приехал», — как будто бы читалось между строк.

Я почувствовал… Я не знаю, как это описать. Ярость? Отчаяние? Стыд? Боль? Непонимание, за каким гурхом я это чувствую?

Личность Тилваса слабо билась где-то в глубине меня. Я испытывал смутное волнение, подобное которому пока не возникало у меня в нашем симбиозе, каких бы вещей мы ни делали в столице. Я собрал вещи и поехал в Крыло Заката.

И там, едва моя нога переступила мшистый порог древнего замка, Тилвас взбунтовался.

Он подавил мою личность. Захватил тот круг света в голове, из которого, как мне казалось, я живу и действую с момента подселения. Как безумный, совсем не похожий на того немногословного и бесстрастного студента, каким он был раньше, Талвани промчался по замку, срывая гобелены, рыча, распугивая слуг. Он нашел невидимых сущностей, живших здесь испокон веку, тех, с кем разговаривал еще в детстве, пугая нянек, он пленил их заклинаниями, он потребовал:

— Верните их. Пусть они вернутся. Найдите их искры. Верните их. Я приказываю вам.

Но духи не могли помочь молодому хозяину замка.

И тогда Тилвас Талвани остановился перед старым зеркалом в замковом фойе. Он сжал медальон двуглавого ворона. Он посмотрел своему отражению — мне — в глаза.

— Пришло время тебе поработать, пэйярту.

То, как он сказал это, заставило меня зауважать своего ferkhen, которого прежде я считал лишь телом.

Мы отправились кедровую рощу возле бегущей воды, на скале неподалеку от замка — в таких местах, Тилвас знал это, мощь пэйярту возрастает. Там Тилвас Талвани попробовал использовать мою силу, чтобы вернуть семью с Той Стороны. Деревья ломались и гнулись. Тучи нахлынули с моря, топя Шэрхенмисту в густой черноте. Со скалы вниз срывались камни, фамильный замок стонал, одна из башен обрушилась.

Ничего не вышло. Это вне человеческих сил, вне сил рёхха — вернуть погибших.

Талвани упал на камень, он рыдал, сотрясаясь, и дождь тугой серой стеной скрывал колдуна от мира.

Но пусть Тилвасу не удалось возродить мертвых, он сумел тогда сделать кое-что другое. Он достучался до меня. Ему было так плохо, что я, живущий в нем, будто перерождался внутри этой боли.

Тогда, на скале, Тилвас вдруг с острой ясностью понял, что люди — это действительно самое важное. Важнее дара.

А я понял, что важность людей — это не власть над ними. Не игры. Не обладание.

Важно совсем другое. То и те, кого ты любишь.

И кого у Тилваса Талвани теперь не было. И, тем более, не было у меня, Белого Лиса, сколько бы веков я ни жил на земле.

Вот в тот момент мы объединились по-настоящему.

Наши личности и желания, хотя физически часть меня оставалась в медальоне, а моя память по большей части была скрыта от смертного юноши.

Одиночество сдавило меня на той скале, как тиски. Прошли долгие часы перед тем, как я наконец поднялся с камня. И тогда я почувствовал что-то странное, какую-то слабость и ужас. Я взял свой амулет двуглавого ворона, и увидел, что на его внутренней стороне появилось серое пятнышко…

Бум.

Бум.

Бум.

Что-то билось в моей голове, какое-то старое знание, будто магическая книга в волшебной клетке. Я подошел к бегущей воде и, глядя в свое отражение, вдруг осознал — я не должен был колдовать, пока мы с пэйярту не объединимся целиком. Я совершил огромную ошибку. Для той части меня, что спрятана в амулете, будто перевернулись песочные часы. Посыпалось время. Стал слышен шорох, похожий на тихие, с ума сводящие шепоты мёртвых из-подо льда. Я знал, что, когда время кончится, мы оба умрем. Надо было что-то делать.

Только тогда у меня появилась цель избавиться от медальона. Я продал замок. Стал учиться артефакторству. Продолжил играть роль щеголя для всех вокруг, а сам погрузился в науку.

И, конечно, это было хорошим вектором для движения.

Но беда в том, Джеремия Барк, что тот свет, то простое и ясное озарение, засиявшее во мне — в нас с Тилвасом — на скале у Крыла Заката — я потушил.

Я хочу, чтобы ты зажгла его вновь.

* * *

— Это все, — сказал пэйярту.

Тень рёхха была такой огромной, что на стене подвала умещался лишь контур оскаленной морды. Я стояла внутри своей схемы-плетения, обняв себя за плечи. Энергические нити уже потрескивали и иногда мигали — мы держали их слишком долго, куда дольше, чем планировалось. Тилвас в центре рисунка не шевелился. Я боялась, что, независимо от моих слов, может оказаться слишком поздно.

Талвани слишком долгое время пробыл без рёхха. Возможно, он уже мертв, и тогда все было зря, и тогда рассказ лиса о ценностях жизни скорее похож на издевку, чем на откровение, пробившее белую шкуру древнего духа.

Пэйярту наклонил голову набок и сказал еще раз:

— Зажги свет, Джеремия. Хотя бы в себе.

В этот раз интонации лиса были похожи на тон Тилваса. И не успела я ответить, как пэйярту вдруг прыгнул вперед, на меня.

Огромная белая тень, в прыжке еще выросшая в размерах. Кружево энергетических нитей затрещало и стало рваться, шипеть, распадаясь тут и там, давно потухшие свечи вспыхнули ярким рыжим пламенем, взметнувшимся до потолка. Вновь раздался настойчивый, громкий щелк-щелк-щелк из артефакта объединения, теперь он становился громче и громче до тех пор, пока весь мир не растворился в этом звуке, пугающе похожим на клацанье зубов.

Он хочет нас убить, — пронеслась у меня в голове дикая мысль при виде распахнутой пасти пэйярту, в которой были сплошь звезды и мерцающие галактики, и я, крича, отпрыгнула спиной назад, пытаясь загородить собой Тилваса, но Белый Лис пролетел сквозь меня, бесплотный и неощутимый.

Все погасло: схема, свечи, глаза рёхха.

В полной темноте я грохнулась на пол и какое-то время сидела, тяжело дыша, не понимая, что теперь. С минуту ничего не происходило, а потом я вдруг осознала, что слышу не только свое дыхание. Я замерла, настороженно прислушиваясь.

— Джерри? — после паузы раздался тихий, слегка ошарашенный голос Тилваса. — Это ты?

— Это я, — выдохнула я. —...Кажется, все получилось?

Снова пауза. Сосредоточенная. Будто кто-то старательно проверяет целостность всех систем. Будто кто-то не уверен, на каком он свете, и в какой комплектации, и вообще — кто он. И что. И зачем. И когда. И как с этим жить. И стоит ли.

А потом наконец на выдохе:

— ..Получилось. Джерри... Спасибо.

Тепло, с которым было сказано последнее слово, заставило меня чуть ли не расплакаться, почувствовать себя совершенно сентиментальной дурой.

А затем в черноте подвала внезапно зажглись два оранжевых глаза, и вместо слез я ругнулась от неожиданности.

— О? — в голосе Талвани слышалось приятное удивление. — Кажется, теперь я идеально вижу в темноте.

И глаза вместе со своим обладателем целеустремленно поползли в мою сторону.