Я замерла, не веря, что это действительно происходит.

Точнее, попыталась замереть: то, с какой силой прижался ко мне вор, заставило меня отступить на несколько шагов назад.

Подожди!

Подожди.

Дай осознать…

Осознать не получалось: в голове будто взрывались огромные фейерверки, оставляя лишь бездумное чувствование, сырое проживание момента.

Мы с Мокки с грохотом врезались в шкаф. Что-то треснуло у меня за спиной, под ногами хрустнули осколки. Я задохнулась от неожиданности и наконец подалась Бакоа навстречу.

Клубок нервов.

Комок оголенных эмоций.

Здравствуй.

Я ошалело погладила шею Бакоа там, где были такие глубокие впадины над острыми ключицами. Другую руку я попыталась запустить ему в волосы, но Мокки не дал — непререкаемо перехватил мои пальцы, сплел со своими и с силой прижал к дверце шкафа у меня над головой.

— Джерри, — с непонятной интонацией сказал он и вновь стал меня целовать.

От Мокки исходил жар, настоящее пламя — беспощадное, все сжирающее. Когда его рука спустилась от моей скулы вниз — очертила линию подбородка, дальше на шею, на плечи, на твердый краешек махрового полотенца — я открыла глаза.

Я хочу это видеть.

Оказалось, Бакоа все это время смотрел на меня в упор, не моргая. Это было так внезапно, что я вздрогнула. Его глаза светились отчаянной решимостью и одновременно уязвимостью — он никогда ещё не выглядел таким открытым. Я впервые рассмотрела, какие у Мокки густые ресницы. Какие светло-зеленые прожилки пляшут на темной радужной оболочке.

Настоящее море в глазах.

Ночное и рассветное. Черно-зеленый океан.

Мокки, кажется, тоже увидел меня как-то по-новому. Мы замерли, разглядывая друг в друга в сгустившейся ночной темноте. Я чувствовала, как горят у меня губы, как стесаны костяшки пальцев, прижатые к шкафу твердой рукой Бакоа. Как внутри одна за одной падают, рассыпаются башни из надежды, сомнений, мыслей, остается только всепоглощающее желание.

Тусклая, неважная комната. Мокки — единственный источник света. Маяк.

— Почему сейчас? — с трудом выдохнула я, шаря по его лицу ищущим взглядом. — Что было в зелье?

Мокки резко мотнул головой.

— Неважно.

— Важно.

— Ты хочешь спорить со мной, Джеремия Барк? — брови вора взметнулись вверх.

— Я хочу знать.

— Так знай: я люблю тебя, ясно?

Я подумала, я ослышалась. Мокки криво усмехнулся, задрав острый подбородок. У меня подогнулись колени.

— Но не так, как хочу, — жестким, хриплым шепотом закончил Бакоа, до боли вцепившись мне в плечо. — И Дикая охота снова напомнила мне об этом. Зелье было не для тебя, Джерри. Для меня. В первую очередь — для меня.

— Я… — начала я растерянно, но в этот момент внутри у меня что-то щелкнуло.

Осознание — такое простое. Когда пазл складывается в единую картинку. Как будто я очень давно подозревала это, но только сейчас наконец-то решилась признать.

Возможно, как и Мокки.

Мы снова посмотрели друг на друга. Оценивающе. Откровенно. Зелье — странный эффект — добавляло не только безумие, но и спокойствие, предшествующее шторму. Грудь Бакоа тяжело вздымалась. Задравшаяся майка обнажала худой подтянутый пресс. Жилистые руки, казалось, могут перемолоть мои кости в муку. Меня колотило, я чувствовала, как внутри проходят то горячие, то ледяные волны — смесь ужаса и предвкушения. Напряжение в комнате ощущалось физически, и единственная маг-сфера на письменном столе не выдержала и лопнула.

Грянул дождь: забарабанил по распахнутым окнам, по деревянному подоконнику, по крыше.

Три…

Два…

Один…

Когда небо расчертила тугая тетива молнии, мы с Мокки вновь набросились друг на друга.

В кромешной темноте мы опустились на пол. Вместе с майкой я сорвала прахову бритву с шеи вора и выбросила как можно дальше. Мокки порезался об осколки флакона.

От минуты к минуте мир становился все иллюзорнее. Эффект возбуждающего зелья ходил по комнате густым туманом. Я хотела запомнить каждый момент, каждый кусочек кожи Бакоа, его касания, шепоты, тяжелые взгляды — это не повторится, это ведь точно не повторится, мы взломали систему, — но все стиралось в тяжелом пьянящем дурмане.

Впрочем, как и любые сомнения. Стеснения. Мысли. Страхи.

— Ты меня возненавидишь завтра, — прохрипела я в какой-то момент. — Ты себя сейчас предаешь, Бакоа.

— Заткнись и иди сюда.

И снова гром и молния. Дождь уже обосновался в комнате, превратил ее в филиал океана, шипел, попадая на голую кожу, дотягиваясь, присоединяясь, я тоже хочу.

Комната тонула и искажалась, времени больше не существовало. Зрение полностью уступило осязанию. Тонкие пальцы. Острые плечи.

Я все-таки дотянулась до твоих волос, вор.

Я все-таки сделаю это, Джерри.

Колени. Локти. Подбородок. Губы.

Странное ощущение: потерять себя. Странное и сладкое: в дурмане, в ком-то другом, в опыте, о которым вы оба знаете — это настолько противоестественно, что, возможно, сожжет, растерзает обоих изнутри, — но все же это невозможно упустить, потому что некоторые истории, пусть и неугодны истине, а так хочется написать…

Гром и молния, молния и гром.

Вдруг темноту полоснул нестерпимо-янтарный луч света: открылась дверь. Она что, не была заперта?

— Джеремия, у тебя тут тележка с ужином под дверью стынет… — начал голос Тилваса Талвани и оборвался так резко, будто острым ножом отсекли.

Комната ходила ходуном. Все поглощал прельстительный лиловый туман, танцевала шальная улыбка Бакоа, а в дверном проеме виднелись такие огромные глаза Талвани, что были похожи на два колодца. Сердце билось у меня в голове, в ушах, везде.

Кажется, Тилвас что-то еще сказал. Мокки рассмеялся.

Потом вор поднялся, сделал несколько быстрых шагов к двери и обеими руками схватил артефактора за ворот рубашки.

* * *

Ливень грохотал, давя на барабанные перепонки. Вода заливала паркет у окна. Ночь продолжалась.

Я лежала на спине, глядя на то, как по дощатому потолку бродят резкие тени — ветви деревьев под призрачным светом вновь включенного уличного фонаря. У меня на ребрах лежала рука Бакоа.

— У тебя пальцы совсем не шевелятся. Слишком напряжены. Ты не спишь, — почти беззвучно вывела я.

— Ты чересчур умная, — также шепотом огрызнулся вор.

Пауза.

— Почему ты никогда не говорил мне? И вообще никому?

— Потому что я ненавижу это.

— Что за бред. Ты же не ненавидишь Чо и пару наших знакомых из Алых.

— Я в себе это ненавижу. Я это не выбирал, и это сложнее, чем стандартная ситуация. А я ненавижу сложности, которые мне навязали. Будь то природа или что угодно еще. На других мне плевать, Джерри.

— В Рамбле с этим плохо?

— В Рамбле с этим лучше, чем где-либо. Но не для вора. И не с Лиорданом.

— Лиордан… Красивое имя.

— Нет, обычное.

— Ты его любил?

— Я никого никогда не любил. Мне так кажется.

Я вспомнила, что несколько часов назад он был другого мнения. Мокки тоже вспомнил об этом. Его рука сжалась.

— Ты сейчас лжешь или тогда лгал, Бакоа? — подмигнула я.

— Терпеть не могу такие прямые вопросы. Сейчас, — твердо. Потом, паясничая: — Мне так кажется.

Мы синхронно усмехнулись.

— Я тебя тоже люблю не так, как надо, — задумчиво сказала я. — Ты меня пугаешь. И заводишь. И при этом я доверяю тебе. Ты мой самый близкий человек в последние годы, Мокки. Однако для любви... Меня что-то всегда смущало, помимо твоего очевидно отвратительного нрава.

Он лениво царапнул меня по ребру: эй.

— А теперь, когда все стало понятнее, мне гораздо проще и... хм. Дружелюбнее?

— А ты у нас конформистка, да, Джерри? — проворчал Мокки, как мне показалось, с благодарностью. И добавил совсем тихо: — Ты тоже мой самый близкий человек. Не в последние годы, а вообще. И меня ярость берет, что при таком раскладе ничего не работает. Я бы сказал: "пошло оно нахрен, я тут все уничтожу, любой ценой, а сделаю, как мне хочется", но в вашем светском, чтоб его, обществе говорят: "очень жаль". А жизнь — светская стерва. Обобрать получится, переубедить — нет... Очень жаль.

— Очень жаль, — эхом отозвалась я. — Однако твой сегодняшний план был скорее из серии "пошло оно нахрен".

Я почувствовала, как он улыбается в темноте, и сама беззвучно рассмеялась. Да уж. Вот это дурдом.

— Расскажешь кому-то — и я тебя убью, — стерев улыбку, максимально холодно сообщил Бакоа. — Вас обоих.

— Ну да, естественно. Эта угроза лучше подойдет для утра, — фыркнула я. — Сейчас я тебе не верю, извини.

— Утром будет не до угроз. Чую, зелье старушки Галасы добьет нашу психику, как только выветрится. И твою, и, конечно, мою. Только аристократишка будет в относительном порядке.

— Ты так и будешь звать его аристократишкой?

— Конечно. Это традиция. Могу "лисом", но это немного палевно, не находишь?

— Имя предлагать бессмысленно, я поняла. А про зелье: я думала, оно уже выветрилось.

— Смешно, — язвительно буркнул вор. — Джерри, тогда бы меня здесь не было. Ты почувствуешь, когда оно закончится, поверь. Я тотчас перестану быть душкой, у меня сейчас та стадия, когда я и без зелья не очень... И, кстати, не подходите ко мне еще пару дней. Себе дороже. Не за чем это — трупы плодить.

— Да уж действительно, — с чувством проговорила я. — Нам ведь совсем не надо срочно спасать чью-то жизнь, можно хоть полгода отдыхать. Или ты думаешь, что теперь ему и умереть не жалко?

Боль промелькнула в лице Бакоа. Он цыкнул на меня: тише. Я замерла, скосив глаза и прислушиваясь, но всё было так же сонно и тихо, не считая дождя. Мы снова расфыркались, на удивление беззаботно, хотя только что, кажется, поняли ещё одну причину срыва.

— Ты бы предпочла, чтобы этого не было? — какое-то время спустя запальчиво спросил Мокки.

Так запальчиво, что сейчас бы я поверила фразе про убийство. Хотя нет. Это не злость в его голосе. Это отчаяние.

Я старательно обдумала вопрос. Потом повернулась на бок, осторожно убрала прядку темных волос со лба Бакоа и заглянула ему в глаза. Привет, Мокки-без-маски. Вот ты какой.

Интересно, смогу ли я смотреть на него завтра. Есть нехилый шанс, что я скорее предпочту облиться керосином и поджечь себя от столового канделябра, чем вообще оказаться в поле зрения Бакоа и Тилваса. И постояльцев соседних комнат. Мокки просит не трогать его два дня? Пф. Умоляй он меня об обратном, вот тогда бы у нас возникли проблемы.

— Думаю, это было очень нужно, — честно сказала я. — Правда, я не уверена в некоторых нюансах, но...

Он закатил глаза, и я снова поцеловала его. Осторожно. Нежно. Потом мы бесшумно разобрались с одеялами и тоже уснули.