Лазарет — место дивное. Сюда иной раз приползёшь, точно в мясорубке побывавший, а глядишь — через неделю уже на коня взлетаешь. Бывает и наоборот: войдёшь с лёгким насморком, а вынесут вперёд ногами от какой-нибудь лихорадки. Контингент здесь пёстрый, со всех концов империи: некоторые умудряются даже «французской болезнью» обзавестись, не отходя от койки. Меня от соблазнов таких оберегал лишь вид мой потрепанный да возраст почтенный. Не интересен двадцатилетним девицам-сестричкам тридцатипятилетний «старикан». Дамы моего возраста тоже в лазарете обретаются, но всё больше в чинах да на руководящих должностях — им не до романтических бредней, государственные дела вершат.

— О, Гриня, и ты здесь? — усмехнулся лиховатый казачок в белом халате, наброшенном поверх гимнастёрки. Парнишке едва стукнуло двадцать пять, а он уже вторую кампанию тянет. Человек ученый, в Санкт-Петербурге медицину изучал, вот и пристроили его при штабе — по старой памяти в медсанбат.

— И тебе не хворать, Нуляра, — усмехнулся я, подходя к столу, за которым он восседал. — Тебя, как самого языкатого, на приёмку посадили, чтоб всяких праздношатающихся «головотяпов» отваживать?

— Исполняю по мере сил, — хихикнул сотник Нульцев, поправляя халат. — Теперь я, брат, без малого начальник приёмного отделения и дежурный лекарь при штабе.

— Растёшь, чёрт возьми, не по дням, а по часам, — я одобрительно кивнул и, отодвинув ногой табурет, тяжело уселся на него, чувствуя, как ноют мышцы.

— Ну, сказывай, с чем пожаловал? Голова трещит али в другом месте припекло? — врач окинул меня цепким, знающим взглядом, приготовившись к осмотру.

Головожопы, — они же болезные — в лазарете завсегда первые. Кто с похмелья за порошком от головы тянется, а кто — молодняк — с долгих выездов за мазью от натёртостей. В кровь ведь пах стирают, если с непривычки в седле часами болтаться. Ко всему сноровка нужна, а казак с протёртым «хозяйством» — не воин, а мученик, только и может, что скрючившись ползать. Старики-то своё добро всегда при себе имеют, а молодые в лазарет бегут. Бывает, в походе и портянки сменить негде, и постираться не выйдет, вот мази да жирные притирки и выручают.

— Руки, видать, сорвал, — признался я, пожав плечами. — Пушку вражью ворочал, мышцы, кажись, потянул — огнём печёт.

— Эка ты, батька, удружил, — участливо покачал головой Нульцев. — Ну, это мы мигом поправим. Специально для тебя, Гриня, лучшие припарки от доктора Пилы!

— Что за доктор такой? — удивился я. — Впервые фамилию слышу.

— А ты прислушайся, — хихикнул сотник, приложив палец к губам.

Я навострил уши. Среди привычного лагерного гула, что пробивался сквозь брезент, из глубины палатки доносились злые, отрывистые голоса.

— Пилять, я тэбэ сейчас руку-то обратно сломаю, слышишь, да⁈ — разносился из-за полога злой, гортанный голос. Акцент у доктора был мудрёный, не то кавказский, не то иноземный, а ругался он с каким-то особым, хирургическим смаком. Видать, отчитывал какого-то бедолагу-казачка, решившего, что лазарет — место для амурных дел с сестрами милосердия.

— Это он, что ль, Пиля? — прыснул я, кивнув на полотняную перегородку. — Его, что, за это «Пилой» кличут, что он через слово «пилятькает»?

— Тише ты, — ухмыльнулся Нульцев, беря со стола бланк с контурами человеческого тела и принимаясь выводить на нём каллиграфические вензеля. — У него своя правда: человек бывший флотский, лекарь корабельный, на берег списанный. Матом-то ему религия, видать, не позволяет, вот он и изгаляется, как может. Ну-с, вахмистр Гриневич, давай-ка обмундирование долой, будем смотреть, что ты там себе в бою наворотил.

— А что, — выдохнул я с деланной печалью, — никакая молоденькая сестричка руки мои не осмотрит? Эх, беда… А рубаху скинуть — не обессудь, сил нет. Плечи раздуло так, что дышать больно, не то что пуговицы расстегивать.

— Ну, батька, тогда не серчай… — сотник поднялся со своего места и, перехватив край моей гимнастерки, потянул её вверх.

Видит Бог, лучше бы он этого не делал. Я едва удержал в зубах стон, когда ткань с натужным шорохом поползла по израненной коже. Казалось, мышцы под кожей вздулись, точно налитые свинцом, а под подмышками расцвели безобразные, багрово-сизые кровоподтёки. Нульцев, до того беззаботный, помрачнел в одно мгновение. Он нахмурился, вглядываясь в мой «узор» на плечах, и, окрикнув пробегавшую мимо девчушку-санитарку, сухо приказал:

— Срочно неси инструментарий и припарки! Да не мешкай, видишь — человека в куски разрывает!

В итоге резал он меня прямо там, на столе. Сунул в зубы какую-то щепку, чтобы язык не прикусил да зубы не раскрошил, — я её и стиснул со всей дури. Орал я так, что, поди, в штабе слышно было. Доктор даже не думал утешать какими-то байками про «укус пчёлки» — просто придавил мою руку к столу да полоснул. Кровушка из раны так и хлынула, густо, по руке потекла. А он всё шурует инструментами внутри пореза, вычищает что-то, мазями да травами обкладывает. Никакого обезболивающего не вколол. Лишь когда рану нитками стянул да повязкой запеленал, плеснул мне стопку. Я к тому времени уже взмок, будто снова от той проклятой «бочки» по лесам драпал.

— Пей, Гриня, не робей, — хлопотал врач, помогая мне удержать деревяшку у губ и заливая в рот какую-то ядрёную настойку. Не самогон, и на водку по вкусу не похоже — неужто коньяк? Впрочем, с Нульцева станется. Он иной раз такие виски притаскивал — ума не приложу, где брал. Верно, в карты у господ офицеров выигрывал или в качестве гостинца получал.

— Живодёр… — прохрипел я, морщась то ли от боли, то ли от спирта, что обжёг пустой желудок, в котором маковой росинки с самого утра не было.

— А что поделать? — вздохнул он участливо. — Сам виноват, дурной. Здоровенный, как лось, а боли, небось, и не чувствовал, пока адреналин играл? Вот мышцы и пошли на разрыв, сосуды полопались. Ты, Гриня, в следующий раз так себя не жалей — может и не повезти вовсе. Всё, молчи, пьянь, не дыши на меня перегаром!

Он снова сунул мне в зубы деревяшку и принялся за вторую руку. Уж не ведаю, сколько времени он меня кромсал, да только кровушки натекло порядочно — пришлось до своей палатки ковылять, портки менять, а то закапало их по самое не балуй. Так и пошёл, лишь рубаху на плечи накинул. Руки хоть как-то слушались: побаливали, конечно, да что поделать? По уму-то, после такой «операции» мне сутки покоя положены, да где ж их взять?

Только я в палатку заскочил, штаны сменить, как снова посыльный летит. Опять в штаб требуют! Тихо чертыхаясь на судьбу злодейку да на японских «шатунов», я натянул чистую рубаху, а поверх накинул бекешу — прямо на плечи, чтобы не околеть, ибо от потери крови меня всего колотило, точно в лихорадке.

— Вызывали, ваше высокоблагородие? — спросил я, заглядывая внутрь.

Штабных офицеров прибавилось, все вокруг карты толпятся, о чём-то спорят. Полковник, завидев меня, усмехнулся:

— А вот и ты.

Он обернулся к коллегам и представил меня с видимым удовольствием:

— Господа, это вахмистр Гриневич. Тот самый разведчик, что приволок из японского селения ту самую француженку.

Офицеры согласно закивали, поглядывая на меня с любопытством, но от их одобрения мне ни тепло ни холодно. Дали бы отлежаться, гады! Судя по всему, опять в какую-нибудь задницу пошлют, чтобы на сей раз я им англичанку притащил, а то и американку. Глядишь, скоро каждому штабному по бабе в личное пользование подавай будет.

— Без лишних размусоливаний, — Воронов нахмурился и ткнул пальцем в карту. — Вот здесь, по словам той француженки, японцы артиллерийскую батарею окапывают. Руководит строительством другой инженер, тоже не из местных. Батарея эта стоит прямо на пути движения соседней колонны. Весточку мы им отправили, да только пока дойдёт, пока расшевелятся — их уже на марше в щепу разнесут. Так что слушай мой приказ, вахмистр. Бери своих людей, с которыми в посёлок хаживал, и скачите во весь опор к этой позиции. Составьте план-схему пункта, инженера захватите или пустите в расход, а саму батарею — выводите из строя. Взрывчатку получите на пороховом складе, распоряжение уже дано. Выдвигаетесь через час. Исполнять!

От такой задачи у меня чуть глаз не задёргался. Вот те на — повысил планку! Четырьмя казаками да целую батарею развалить… То ли лицо моё выдало все мысли, то ли полковник сам решил пояснить:

— Ну чего замер, казак? Разведчиков таких дерзких у меня в полку по пальцам пересчитать, а ты — боец хоть куда. Вам дотуда скакать часа четыре, а колонна будет на месте через шесть. Всё равно напорется. Так лучше они просто под ружейный огонь попадут, чем под артиллерию. Раз уж мы знаем про засаду, надо попытаться людей сберечь, — он нахмурился, неверно истолковав моё молчание. — Справишься — лично буду ходатайствовать о награде, о звании…

— Не нужно мне ни званий, ни медалей, всё равно в штабных бумагах затеряются, — буркнул я. — Лучше уж денежным довольствием да отпуском… Эх, будет исполнено, ваше высокоблагородие.

Я тяжко вздохнул, сдвинул кубанку на затылок и зашагал к своим. Паршивая складывалась обстановка: «иди туда, не знаю куда, уничтожь то, не знаю что». А впрочем, чего сетовать? Мы — разведка, у нас служба такая.

Нашёл я своих ребят у костра — животы набивали, не теряли времени. Не будь дураком, сходил я до кухни, взял миску рисовой каши с гуляшом из тушёнки и уселся к ним. Пока ели, я обрисовал план: дело нехитрое, суть одна — скрытно подойти, коней оставить в затишке и идти в разведку. Ванька, что в прошлый раз коней стерёг, тут же вызвался на ту же должность. Жалость взяла: парнишке всего семнадцать, первая кампания, а всё туда же. Взял я его по рекомендации Сашки — малый крепкий, работящий, в седле сидит крепко, да и наглости в меру, не трусит. Пусть пока при лошадях, но каждый ведь с чего-то начинает.

— Ну, я тогда за гранатами? — довольно ухмыльнулся Егорка. — Шашками пушки хорошо крошить, да без гранат нам оттуда живыми не уйти. Предлагаю так: по четыре штуки на брата, а тебе, батя, пять.

— Это с чего же мне пять, а вам по четыре? — удивился я.

— А потому, что ты, батя, помудрее нас будешь — поди, этой лишней гранатой инженеришку и приголубишь, — подхватил Сашка, потешаясь. — Так что бери, пока дают. А ежели тяжко нести — не вопрос, я на себя возьму. Сейчас вещмешок у кого-нибудь подрежу, туда гранаты и свалим. А если нужда прижмёт — всей охапкой и громыхнём!

— Егор, дело говоришь, — кивнул я, принимая решение. — Бери гранаты, да и шнура побольше прихвати: свяжем всё в один узел, чтоб разом рвануло, наверняка.

Лихо мы замахнулись: батарею всю разом в щепу пустить! Однако ж и я в подрывном деле не профаном слыл, так что стоило попытать счастья. Одно смущало: охраны там наверняка поболе, чем четыре японца, тут одним револьвером не отмахаешься. Трофейный «Шамело-Дельвинь», что я у инженера отбил, пришёлся как нельзя кстати. Подивился я, когда у наших казаков патроны к нему отыскались — иррегулярная вольница наша с чем только не воевала! Один станичный товарищ, обладатель такого же «француза», отсыпал мне дюжину патронов — два полных барабана, считай. В горячке боя не до перезарядки будет, так что один барабан я зарядил, а остальное — рассыпухой в газырь. Приспособил для дела брезентовую газырницу через плечо: туда же подсыпал патронов к «Нагану» и обойм к своей винтовке. Оружие у меня доброе, «казачья» короткая — самое то для конного строя. Уповал я на то, что всё тихо пройдёт, а пушки рвать будем, когда уже из-под носа у супостата уползём.

Когда же вернулся Егорка, я чуть седины не прибавил. Он-то стоит, довольный, а я на его ношу смотрю — и душа в пятки уходит.

— Ты чего, парень, удумал⁈ — я вертел в руках брикет взрывчатки.

Масса невеликая, но на вид брикет потрёпанный, залежалый — небось, потому пороховники и выдали их с таким избытком, почти по три кило на брата. Этим добром не то что пушку — мост через реку поднять можно! Да только мелинит — штука норовистая, с ним шутки плохи, громыхает будь здоров. А гранаты, как на грех, всё старые — фитильные, пироксилиновые, в простых гильзах. Хотя, постой…

Я присмотрелся к паре штук, что лежали отдельно. Вид у них был непривычный, диковинный, каких раньше встречать не доводилось. О чём я немедля и спросил у Егора.

— Лишёнки, — неопределённо буркнул он. — Говорят, штабс-капитан какой-то совсем недавно спроворил. Здесь же, на фронте. Видать, и его старые фитильные в печёнках сидят. А эти — новинка, в бою ещё не пытали. На склады лишь на днях подвезли, вот и выдали нам на пробу — мол, потом отчёт подадите. Ты глянь, батька, какие ладные: рукоятка форменная, в руке лежит как влитая, на картофельную толкушку похожи, одно слово — сподручные.

— Вот и затолкаем такую «толкушку» инженеру в самую… — начал было Сашка, да я его оборвал на полуслове:

— Отставить балаган! Собирайтесь и по коням. Чем раньше на месте объявимся, тем больше времени на зарисовки останется. Не улыбается мне одной рукой гранату супостату в портки совать, другой пушки рвать, а третьей ещё и план-схему вычерчивать. А чертить надо справно, по всей форме: не разберёт пехота, где наши окопы, а где вражье пулемётное гнездо — полковники нам потом такие «стрелочки» нарисуют, что век переписывать будем.

— Это уж они могут, — хмыкнул Алексеев. — Но, благо, мы, казаки, люди простые, безграмотные — это тебе, батька, со всякими чинами расшаркиваться да карты малевать. Наше дело — зайти да выйти, «приключение» на полчаса и три кило мелинита в придачу.

На том наше военное совещание и завершилось. Погрузились мы по полной, да что для казака наша нагрузка? Скачем-то налегке, не походной колонной, а разведывательно-диверсионным отрядом. Пока основные силы перебазируются, выходят на рубежи развёртывания, нам самый простор. До полномасштабного наступления ещё дни, а из приграничных лагерей колонны выходят разрозненно, чтоб потом, в назначенный срок, сжаться в единый стальной кулак.

Наша задача — чтоб эти колонны на марше не потрепали, вот и отрабатываем свой хлеб. Хотя, если честно, сердце не на месте — лучше б я сейчас со своей сотней был. Тревожно за братушек: угнали их по заданию раньше срока. Да и с тем посёлком одни загадки. Глянул я на карту в штабе: ушла туда пехота, причём силы солидные, никак не меньше трёх сотен. Поди, штурмом брать будут. Да и что тут мудрить? Обработают укрепления артиллерией с подлеска прямой наводкой, стрелков подавят ружейным залпом, а уж как до городского боя дойдёт — тут японцам и крышка. Наши-то ребятки плечистые, в штыковом деле — мастера, а у япошек я винтовочных штыков и не видел, всё какие-то кортики странные. Ну куда с таким «ножиком» супротив нашей шашки али трёхлинейки? Тут исход предрешён: в ближнем бою им несдобровать.

— Ну что, двинули, — я вскочил в седло, на ходу подтягивая ремень и перевязывая брезентовую стропу, чтоб сумка в бока не колотила на скаку.

Оглядел своих — и на душе потеплело. Ребята-то после первой вылазки словно в плечах подались, возмужали. Егорка в седле сидит, как влитой, винтовку ладит. Сашка и вовсе «Лишёнки» свои в ленту пулемётную приспособил — и где ж её, негодник, раздобыл? Распорол ячейки, чтобы гранаты входили, да туда же восемь обойм винтовочных натолкал. Прямо склад боеприпасов на колёсах, а не разведчик! Это от неопытности — поначалу сам таким же был, тащил всё, что под руку попадёт, а уж потом, с годами, понял: сила разведчика не в грузе, а в голове, чтоб из малого — многого добиться. Перекрестил ребят, осенил крестом и себя.

— Ну-с, смелость успех даёт, а успех — смелость, — изрёк я философски и, тронув поводья, первым пошёл в сторону от лагеря.

Пропустили нас без задержек, даже пропуска не спросили. Глянул я на часы и тяжко вздохнул: скакать до рассвета, потом по сопкам ползать… Хотя, может, оно и к лучшему: подкрадёмся к сонным японцам, когда у них веки от дрёмы слипаются. Я в своей бекеше там как по Невскому проспекту прогуляюсь! Одно опасение: как бы наши же караульные на обратном пути, когда будем к своим прорываться, спросонья не пристрелили. А кто в соседней колонне старшим значится — нам даже не сообщили. То ли сами не ведают, то ли не верят, что мы вернёмся. Ну да ладно, план-схему на месте старшему вручу, а не в лагерь попру. Разберёмся, как и всегда.