— Облекитесь, — промолвил я с невозмутимым спокойствием, принимая из рук её склянку. Девица воззрилась на меня с немым изумлением, лишь ресницами хлопая, точно не в силах постичь сей воли моей.

Я же, неспешно сорвав с веревки свою бекешу, набросил её на плечи Дарьи. Она, с той истинно женской капризностью, что ведома лишь прекрасной половине, поджала губки, будто я нанес ей сердечную обиду.

— Не люба? — прошептала она едва слышно. — Всем я по сердцу, всяк ко мне тянется. Стало быть, немощны вы? Позвольте, я услажу вас! Клянусь, исполню в лучшем виде. Даже отяжелевшее сердце оживлю.

— Не моего пошиба товар, — ответил я, пожав плечами и раскупоривая бутыль. — Тьфу ты, пропасть! Вазелин. Аптекарское зелье из него аховое, сущая мазь для сапог, но за неимением лучшего — сгодится и это.

Я наложил тонкий слой на ссадину, скорее чтобы унять её девичий пыл, нежели ради лечебного проку, и вернул пузырек. Видно, зря — губы её задрожали пуще прежнего, того гляди, хлынут слезы.

— Всем я люба! — вскричала она, топнув ножкой и указав на ведро с увядающими цветами. — Всем! Я в округе первая красавица!

— Ишь ты, фурия, — рассмеялся я, подхватив её под локотки и укладывая на кровать, после чего бережно укрыл одеялом. — Почивайте, любезная! Иначе завтра же мои клиенты завалят меня жалобами, мол, не дозволил девице ночного отдохновения.

— Дурак вы, сударь! — воскликнула она в сердцах, всхлипывая и отворачиваясь к стене.

— Быть может, и дурак, — согласно кивнул я, направляясь к своей койке и извлекая из кармана трубку. Пришлось доставать запасной мундштук — прежний, увы, не выдержал недавнего столкновения и пошел трещинами.

Набил я трубку табачком, приложил огонек — потянуло едким, но сладостным дымком. Да Цзы всё еще потихоньку всхлипывала, а я, отойдя к печи, присел на корточки, устремив взор на пляшущие языки пламени. И ведь не отнимешь: девка она справная, личиком пригожая. Стан статный, грудь — хоть и невелика, да тугая, в ладонь, почитай, просится. Только ведь не мальчишка я безусый, чтобы по койкам сигать, словно кобель на своре. Стоит раз позволить себе слабость, уступить соблазну — и пропал, повязан узами долга, начнешь прислуживать, угождать, сам себя неволить.

Женское племя — существа вкрадчивые, лукавые. Опутают сетями, закрутят, словно узел на старом такелаже — не развяжешь. И сейчас эти слезы её, этот капризный надрыв — верная уловка, чтобы вызвать во мне жалость да участие. Сядь я сейчас подле неё, приласкай, шепни на ушко, что она — первая красавица во всей губернии, да соври три короба — и поминай как звали: превращусь в верного пса, готового исполнить любую прихоть. Нет, не с моим счастьем. Жизнь меня изрядно потрепала, не только в кулачных боях да в стычках, но и в женских хитросплетениях. Повидал я их всяких — хоть восточных, хоть иных кровей, — а суть-то у всех одна, что под шелками, что под ситцем. Очертания разные, а бесовское естество — сущая копия.

Так я и коротал время у печурки, подбрасывая поленья в огонь, пока не нагрянули казачата с учений. Ввалились гурьбой, шумные, неугомонные, а следом и технари — звать на обеденное кушанье. Да так и замерли на пороге, открыв рты от изумления. Те двое, из пехотных, всё еще не пришли в себя — то ли крепко я их приголубил, то ли притворялись, опасаясь схлопотать добавки.

Щербак их вскоре прибрал к рукам, уволок куда-то в штабные покои. Мне же сулил мошну пополнить за сбережение важной особы, да только толку от того мало. Просил я его, чтобы переселили девицу в иные покои, да получил от ворот поворот — отказал наотрез.

— Кто же еще сбережет девицу так, как ты? Ты погляди: в одиночку двоих приложил, как щенков! А уж про то, как ты с одной шашкой на два десятка попер да пушку у них из-под носа увел, нынче весь полк легенды слагает, — усмехнулся поручик, сверкнув глазами. — Так что, брат, оставь надежды! Зато теперь к вам, порука даю, никто сунуться не посмеет.

— Не в том закавыка, — признался я, неохотно цедя слова сквозь зубы. — Соблазнить она меня пыталась, а я не поддался.

— Ты никак спятил? — изумился Щербак. Он ухватил меня за уши и принялся вертеть голову, словно лошадь на ярмарке осматривал. — Точно тебя по макушке не огрели? У нас офицеры в очередь записываются, каждый по двадцатке золотом сулит, лишь бы к ней на миг попасть! А ты, дурень, от такого счастья даром отворотился!

— Поди прочь, — я смахнул его руки парой резких движений. — На кой ляд мне сдалось это непотребство? Я, чтоб ты знал, казак! Воин Христов! А ты меня рассматриваешь, как кобеля бродячего, что на сучку прыгать побрезговал! Развели здесь вертеп, и довольны собой. Негоже так в армии поступать! По крайней мере, не в честном боевом подразделении!

На том наш спор и утих. Поручик еще некоторое время посмеивался, глядя на меня с лукавством, да только пользы от того было — как от козла молока. Да Цзы оставили при мне, не отселили. Впрочем, ко мне она боле не приставала с расспросами, а я, в свою очередь, старался её и вовсе не замечать, словно пустое место. Всё свободное время я отдал на откуп ратному делу, вколачивая в своих молодцов науку побеждать. Постепенно вошли мы в нужный ритм, зажили по-военному.

День начинали спозаранку: с моциона да обливаний холодной водой, чтоб кровь в жилах заиграла. Затем — разминка: борьба да рубка на деревянных шашках, дабы кисть не костенела и глаз зоркость не терял. Из моих особенно Ванька отличился, удивил старого вояку: с двумя клинками он управляется — любо-дорого глянуть, пожалуй, и меня половчее будет. Мы с Сашкой супротив него вдвоем выходили, а он — хоть бы что, держится молодцом. Я — выпад, он на отбив; едва отпрянул, как он меня насекающим достать норовит, тут Сашка его рубящим берет — так он второй шашкой удар сбивает, а мне приходится в сторону отшатываться, чтоб не схлопотать. Конечно, доставалось друг другу изрядно, синяки на плечах цвели — не играли ведь, в полный контакт бились. Но всё одно: Ванюха — голова! Молод, а в движениях такая прыть, что диву даешься. Финты крутит, дистанцию чует нутром, а уж как в бою сходится — словно в пляс пускается, так ловко и споро, что только диву даешься; разве что не прыгает да на коленях не крутится, а всё прочее — на загляденье.

Измотавшись в этой рубке, после завтрака приступали к теории. Кто-нибудь из технарей непременно лекцию читал: то про пушки да механизмы, то про устройство шагоходов — что про наши, родные, что про заграничные машины. Помимо железа, разумеется, науке ратной обучались: тут уж я вожжи в свои руки брал. Учил орлов дистанцию верную на глаз определять, на местности притаиться так, чтобы вражий глаз не приметил, да как в схватке себя вести, как маневрировать, чтоб живым из переплета выйти.

После лекций — обед, а там и практика на свежем воздухе. Сперва пешим строем: гонял я своих казачат и технарей с винтовками, чтоб приучались к вражьей позиции подкрадываться по-пластунски, на засады отвечать не суматошно, а с рассудком. Учил под огнем супостата перестраиваться, лавировать меж укрытий, подавлять супостата огнем точным. А уж после — работали в связке: разведывательная тройка впереди шагохода, прикрытие — позади. Делились на группы: одни таятся, норовят «диверсию» совершить, бутылку с водой в машину забросить, другие — глаз вострят, охотятся на лазутчиков. А потом менялись ролями, чтоб каждый на своей шкуре и прелесть засады, и горечь обнаружения познал.

Тренировались мы усердно, до самой темени, а уж посля — допрежь отбоя — приступали к одолению железа: тягали снарядные ящики, упражнялись в ладке да спорой перезарядке торпедных блоков. Казаки наши, плечистые да жилистые, снаряды вверх подавали, а технари в поте лица принимали да по ячейкам раскладывали. А как стемнеет — обратно выгружали, укладывая штабелями на холодный бетон ангара. Десяток таких заходов — и вот уже лица у всех залиты потом, ноги гудят, будто налитые свинцом, а в очах темнота. После таковой нагрузки — ужин, коий казался вкуснее царского пира, да банные процедуры. Первые седмицы спали, как убитые, — что казачата, что технари, — не просыпаясь до самого рассвета. Ох, и кляли же они меня тогда на чем свет стоит! Грешным делом, и сам я себя корил: зачем эдакую муштру лютую выдумал? Да еще, на беду свою, испросил бумаги у батальонного командира, чтоб всё было по уставу. А он, старый служака, лишь в ус посмеивался да благословил на экзекуции, даже холостых зарядов не пожалел для обучения.

Время же полетело — будто птица подстреленная. Полковник наш, с которым мне свидеться пока не довелось, заприметив нашу потешную возню, стал подкидывать мне всё новых курсантов. В основном — молодчики-офицеры: погоняют с нами пару дней, глаза вытаращат от такой науки — и назад, в свои роты, своих ребят гнуть. Так за неполный месяц я через свои руки пропустил, почитай, всех строевых командиров, кои были в полку.

Слаживание наше шло успешно, споро. В боевые вылазки нас посылали нечасто: после того, как мы лихо ферму под корень взяли, начальство решило поберечь столь ретивых вояк. На линии фронта устоялось вялое позиционное кровопускание, так и прошел весь январь в окопном стоянии.

А награда моя — Георгиевский крест — нашла меня еще под Рождество. Обмывали сие событие в узком, доверенном кругу, собравшись тихим вечером и честно выторговав у Дашки пару бутылок зелена вина. Заодно справляли и повышение Сашки: его жаловали новыми погонами, так он всё ходил, красуясь золотистой полоской, и с такой любовью их пришивал, точно икону окладом украшал.

Дарья же, видя мою холодность, приутихла, хоть по-прежнему нет-нет да и стрельнет в мою сторону глазом, да мелькнет наготой, когда судьба ненароком сведет нас в полумраке комнат. Но я — кремень, непреклонен. Уж почитай, перестал я в ней видеть девицу, заглядывающую в душу, а сделалась она для меня вроде как мебелью — частью нашего общего жития. Знакомая, что за столом брякнет словцо-другое, не более того.

Моё же равнодушие, видать, её за живое задевало. Уж не раз доносили, что нашептывает она про меня другим девицам гадости. Пришлось принять меры: в назидание запер её в отдельной каморке, сославшись на простудную хворость. На третьи сутки, видать, одумалась: покаялась, слезы лила, обещала язык прикусить. Да и прочие девицы — люди разумные, на глупости падкие не были. Им моя кубанка, пулей прошитая, вещала куда доходчивее, чем злые пересуды китаянки.

Шапку я, кстати, менять наотрез отказался. Счел — есть в том свой знак судьбы. В полку уж привыкли: знают, что я на голову ушибленный, лишний раз обходить стороной стараются. А кто не в курсе — завидев меня, лишь затылок чешет, дивясь, каким чудом я с эдакой дырой на макушке белый свет копчу. Кубанку я привык носить сдвинутой на темечко да чуть набок, вот пуля снизу и вошла, прошив весь мех, да сверху вышла.

Ох, и докучали же мне тыловики! Предлагали за мою рванину пять новеньких, с иголочки, кубанок — больно уж приглянулся им сей «боевой трофей». Да только разве ж можно было отдать? Дорого мне та дыра обошлась. Для меня она — вечное напоминание: не сегодня-завтра и буйная головушка моя может так же легко быть прошита насквозь.

Тем временем, в один из погожих дней, пополудни, нас с Щербаком призывали явиться в главный штаб. Нечастым гостем я там бывал, а потому, покуда шел, успел перебрать в уме всякие небылицы. Грешным делом, на Дарью оборотился: уж не нашептала ли она чего дурного какому штабс-капитану, и не решил ли тот поглядеть, что за буян такой в её дела вмешивается? Но миновало. Хотя штабные офицеры на Георгиевский мой крест 4-й степени посматривали с заметным пренебрежением, да и только — дальше косых взглядов дело не пошло.

В секретном отделе нам вручили по увесистой папке, сургучом опечатанной, да и выпроводили восвояси без лишних разговоров. Щербак, едва заприметил на обложке шифры да номера, одним ему ведомые, тут же распорядился готовить отряд к походу, а сам припустил к тыловикам. Я же, спорить не стал — солдатское дело — приказание исполнять, — и поспешил к своим. Пока казачата амуницию справляли да коней седлали, вскрыл я свой пакет.

Внутри — карты подробные, планы, разведданные, вплоть до описания супостатских шагоходов. Но важнее всего — предписание: к исходу завтрашнего дня, во что бы то ни стало, прорвать фронт и выйти в японский тыл, дабы развернуть там передовой радиотелеграфный узел. От этой вести я только присвистнул: какой из меня связист? В тех премудростях я — что свинья в апельсинах. Но, видно, более важные наставления у поручика остались. Помимо сего, на руках у меня оказались карты местности с пометами, где вражьи заставы стоят, сводки о численности их полков да перечень командиров. Нашел я и места, где их шагоходы да конные разъезды в последний раз были приметны. Была там и таблица с какими-то шифрами — тайнопись хитроумная. Понял я мало, да решил на всякий случай вызубрить наизусть, чтоб в суматохе, ежели что, не опозориться.

— К чему готовимся-то, командир? — поинтересовался у меня Алексеев, сдвинув свою кубанку на затылок и задумчиво почесывая лоб.

— Да леший его разберет! Задача поставлена, значит, будем выполнять, — отмахнулся я, стараясь придать голосу напускную небрежность, покуда прятал карты в свой кожаный планшет.

А на деле — сердце вещало, что затевается дело великое и опасное. Не зря ведь меня понуждали офицеров натаскивать. Грядет масштабное наступление, и наш полк в нем — первая скрипка. Скорее всего, предстоит нам выбивать японца из укрепленных селений да вгрызаться в землю, закрепляясь на занятых рубежах. Задача нашего звена — обогнать общие порядки, просочиться в тылы и наладить связь меж группами, что клиньями врезаются в оборону супостата. Коротко говоря, задумало начальство взять врага в железные клещи. А чтобы клещи эти сработали слаженно и в нужный миг сомкнулись, требуется бесперебойная весть — где и чья часть продвинулась, не замешкалась ли. Мы же будем тем самым нервным узлом: принимать донесения да тут же переправлять их в штаб. Полагаю, кроме нас, еще несколько пехотных групп действуют, да только наше звено — самое мобильное, нам назначено несколько ключевых точек, меж которыми мы должны курсировать, аки почтовые голуби, только под пулями.

Готовы-то мы были хоть сейчас, да я, на всякий случай, распорядился ребятам получить добавочные боекомплекты да сухой паек — припасов много не бывает. Черт его ведает, в какой переплет попадем и на какой срок оторвет нас от своих. Ежели наступление пойдет удачно, да наши быстро проломят супостату хребет, управимся, почитай, за седмицу. А коль завязнем — наше стояние на точке может затянуться надолго. А мне того ох как не хотелось: я намеревался как можно дальше оттянуть нужду посылать людей в разведку, в самую пасть к врагу, за провиантом. Сытый солдат — это воля к победе, а голодный — это преждевременная смерть.

Чтобы не допустить такого безрассудства, я направился прямиком к технарям, где и застал Щербака. Поручик, командуя целым отделением тыловиков, с великим усердием прилаживал к хребту своего шагохода некие стальные рамы. Длинные, ровные полозья тянулись вдоль корпуса, точно полозья саней, и я, по простоте душевной, решил, что это подпорки для нашего скарба. Не удержался, похвалил его за находчивость: мол, славно придумано — и ящики с патронами, и мешки с харчами приторочить можно, а по прибытии на место — вмиг организовать передовую базу.

Щербак аж закатился смехом, да так, что даже слезу прошиб:

— Эх, голова ты еловая! Неуч ты, право слово! Это же антенна, дурень ты этакий! Видишь, как я их через виброопоры к корпусу креплю? На стойки эти водружаются трубы-излучатели, каждая ровно в четыре аршина длиной, да разнесены почти на сажень. От них снижается провод к удлинительной катушке — вон она, на закорках кабины приторочена. Дальше — фидер фазосдвигающий, еще четыре метра набегает. Тут сушка, там фидер, а выход — прямо на передатчик и приемник! Аппарат радиотелеграфный мне внутрь кабины вмонтировали. Правда, пришлось малость боезапасом поступиться: теперь тащу всего две сотни снарядов к пушкам. Зато могу, не покидая брони, по всему фронту морзянкой весточки отстукивать!

Я нахмурился, взирая на эту груду меди, проводов и замысловатых железок, что стоила, небось, дороже, чем весь наш батальон вместе с полковой казной. В словах поручика было столько премудростей, что голова пошла кругом.

— Слушай, — буркнул я, не скрывая своего скепсиса. — Ни слова я из твоей тирады не уразумел. Понял лишь, что это трубы какие-то, и они, по-твоему, в эфир нечто излучают. Ты мне, дураку, коротко ответь: вешать на эту «антенну» что-нибудь можно? Ну, хоть мешки с сухарями, ежели сильно прижмет?

— Ну, в сечении они сантиметра три с половиной будут, да и сталь вроде неплохая… Ладно, но только легкие мешки с сухарями! Ничего тяжелее ста килограммов грузить на них не дам! — снисходительно произнес он и усмехнувшись, полез дальше ставить свои фидеры.

Впрочем, хватило мне и того, что было. Когда технари закончили сношаться со своими «шлангами» и проводами, присев на корточки у своих машин, мы с казаками, недолго думая, приторочили прямо к антеннам мешки с мукой, сухарями да вяленым мясом. А чтобы добро не пропадало — меж антенн, на самой загривине кабины, позади стрелка, крепко-накрепко увязали две бочки с водою. Ничего, стерпят трубы! Пятьдесят килограмм — не велика тяжесть, а без воды в поле — верная погибель. Лучше уж лишний раз не соваться к супостату за глотком влаги, а сидеть на позиции, как вкопанным.

К моему удивлению, эти «усы»-излучатели поставили только на один шагоход. Остальные машины остались в прежнем обличье, зато крыши кабин наши молодцы нагрузили ящиками с боеприпасами, перетянув их бечевой так, что машины под завязку полнились. Выходило, что помимо штатной укладки, они тащили на себе еще половину сверху. На три машины выходило сверх меры девять торпед да шесть сотен снарядов к пушкам — внушительный груз! С провизией, правда, вышло скромнее: сухпайки-то брали, да никто не запасся с умом, как я. На каждого в экипаже приходилось всего по восемь литров воды, четыре банки консервов, кило риса для похлебки да пара колбас. Из сладостей — лишь шоколад да пара банок варенья на всю ораву.

— Новички, — посмеивался я про себя, приторачивая к дверце своего шагохода вещмешок. А там у меня припрятано было сокровище: три банки сгущенного молока — лакомство, что в окопах дороже золота стоит, — кусок сыра, лепешки да маленькие сырокопченые колбаски, от одного запаха коих слюнки текут.

Консервы — оно, конечно, сподручно, да только тяжесть в них лишняя, места занимают без меры, а ежели на солнце блеснут — сразу позицию выдадут. Хотя, правду сказать, наши «Скоморохи» — машины махинистые, их и так за версту приметишь, хоть в маскхалат кутай, хоть в ковер персидский. Впрочем, на сей счет у меня имелись свои задумки, да только поручик оказался малый прозорливый: сработал на опережение. Накинули на машины чехлы, больше схожие с рыбацкими сетями, кои были густо перевязаны обрывками веревок и пучками ветоши. Издалека, может, и впрямь в глаза не бросается, а вблизи — чудище заморское, будто рыболовный траулер выудил со дна морского этакую громоздкую консервную банку.

— Стало быть, в ночь выступаем? — поинтересовался я, устраиваясь в тесном нутре кабины поудобнее. Накинул на пояс стропу — штука хитрая, наподобие страховочных веревок, что у верхолазов в чести; чтоб, значит, ежели качнет на ухабе, не вылететь из кабины и не размозжить голову о камни.

— Выходит, что так, — кивнул Щербак и зычно, на весь ангар, пророкотал: — По машинам, господа! Стеганов, ты во главе, Мориц — замыкаешь! Дистанция пятьдесят метров, скорость шестьдесят верст! Головной идет с огнями, остальные — по лампе, что на загривке впередиидущего! С богом, двинули!

— Ну, с Богом, браты! — перекрестился я, широко размашисто, и приник к железной скобе, чувствуя, как под подошвами заходила сталь.

«Скоморох» наш качнулся, точно переваливаясь с ноги на ногу, и с тяжким, утробным гулом выкатился из ангара. За воротами нас встретил сырой ночной воздух да легкая пороша, что начала укрывать землю первым саваном. Я поглубже запахнул бекешу, с отрадой примечая, что к вещмешку приторочен не только прорезиненный плащ, но и теплый плед — будет чем укрыться, когда заночуем в поле. Всё же, годы берут своё, и воевать нынче по душе с хоть каким-никаким комфортом. Истинная правда: война — это прежде всего быт, а уж потом пальба да атаки. Единственное, что сердце щемило — так это сохранность припасов. Ох, недоброе это дело — под снегом да сыростью муку да сухари везти! Раскиснет — беда. Хотя, с другой стороны, в ночь дождя не сулили. А к рассвету, глядишь, мы уж линию фронта перешагнем, там и схрон выкопаем, укрыв провиант плащами, чтоб сберечь от всякой напасти.

Да прежде нужно прорваться. Вряд ли японцы станут дожидаться нас на большой дороге с открытым шлагбаумом да с хлебом-солью. Ожидай беды, как пить дать, встретят они нас оскалом пушечных жерл.