Приступая к изложению мудрости Константина в законодательстве, я не намерен приводить здесь все законы, изданные этим государем за более чем тридцатилетнее правление, многие из которых касаются деталей, относящихся скорее к юриспруденции, чем к истории. Я остановлюсь на наиболее общих положениях, связанных с великими целями управления и общего блага общества.

Любовь к справедливости и рвение против угнетателей народа – первые качества государя, знающего свои обязанности. Не знаю, выражал ли когда-либо какой-либо правитель эти чувства с большей силой, чем Константин в законе 225 года, обращенном ко всем подданным империи. «Если кто-либо, – говорит он, – какого бы звания или состояния ни был, считает себя в состоянии доказать явную несправедливость, совершенную кем бы то ни было из тех, кто осуществляет власть от моего имени – судьями, комитами, министрами или чиновниками моего дворца, – пусть предстанет с уверенностью; пусть обратится непосредственно ко мне: я сам все выслушаю, сам все рассмотрю; и если вина будет доказана, я отомщу тем, кто обманул меня ложной видимостью честности; напротив, того, кто раскроет и докажет преступление, я награжу щедростью и возвышу почестями. Да будет верховное божество всегда благосклонно ко мне и продолжает защищать меня, равно поддерживая государство в цветущем состоянии».

Такова была воля государя, подтвержденная даже клятвой, в отношении высших должностных лиц, подотчетных только ему. Что же касается низших служителей правосудия, которые зачастую творят не меньшие притеснения, и даже с меньшим стыдом, Константин сначала возлагает на их начальников обязанность обуздывать их; но в случае нерадивости магистратов он открывает доступ к своей верховной власти. Слова закона весьма примечательны и выражают величайшую строгость: «Пусть чиновники, призванные служить в судах, прекратят свои грабежи; пусть прекратят с этого момента, иначе смерть будет их вознаграждением. Пусть они не требуют ничего от тяжущихся за публичные или частные слушания у магистрата. Доступ к судье должен быть одинаково свободен для богатого и бедного. Пусть алчность тех, кто выдает акты, ограничится скромным вознаграждением. Если в этих различных случаях совершаются злоупотребления, пострадавшие должны обратиться прежде всего к главе суда. Если тот пренебрежет восстановлением порядка, мы разрешаем всем подавать жалобы командующему провинцией или префекту претория, дабы, будучи уведомленным о преступлении через того или другого, я повелел предать виновного казни».

Отправление правосудия требует заботы и бдительности. Константин знал это, и нет ничего прекраснее законов, которые он предписывает судьям в исполнении их обязанностей. Он желает, чтобы судья проявлял к тяжущимся терпение, не знающее усталости; чтобы выслушивал их, давал им полную возможность изложить свои доводы, даже расспрашивал их, чтобы получить более ясные объяснения. Но он требует также быстроты, которая была тем более необходима тогда, что римское право устанавливало для рассмотрения каждого дела роковой срок, по истечении которого нельзя было предъявлять доказательства, и решение выносилось за пропуском срока. Если промедление происходило по вине стороны, она могла винить только себя. Но если вина лежала на судье, Константин желает и повелевает, чтобы из имущества этого нерадивого судьи было взято возмещение в пользу пострадавшей стороны.

В этом повествовании нередко упоминались попытки обуздать алчность адвокатов, которые даже по строгому правилу не должны были брать ничего от своих клиентов. Это правило было трудноисполнимо и, возможно, неосуществимо в своей строгости. Поэтому Константин и не пытался его возродить. Но он громогласно осуждает позорные соглашения адвокатов, которые, рассматривая не права, а имущество нуждающихся в их помощи, принуждали их уступать по акту лучшее, чем они владели – будь то земельные участки, скот или рабы. Император объявляет адвокатов, занимающихся этим гнусным промыслом своего таланта, недостойными общения с честными людьми и исключает их из сословия.

Из этих положений видно, как внимателен был Константин к поддержанию судебного порядка и соблюдению законов. Он уважал эту двойную цель настолько, что не допускал даже нарушения ее императорскими рескриптами. Это он торжественно заявляет в двух конституциях: одной из них он повелевает, чтобы такие рескрипты, если они противоречат законам, не имели никакой силы, каким бы образом они ни были получены, «ибо судьи должны руководствоваться скорее публичными и общими законами»; другой – запрещает принимать рескрипты против решенных дел и желает, чтобы тот, кто их получил, не был даже выслушан.

Чтобы упростить дела и предотвратить крючкотворство, Константин начал разрушать оковы формул старого права, которые были строго формальны, так что ошибка в одном слоге делала акт недействительным. Этот государь освободил завещателей от этой стеснительной необходимости и повелел, чтобы воля умирающих, даже выраженная обычным и простым языком, исполнялась. Преемники Константина прониклись его духом: формулы были отменены властью Констанция и еще более решительно – Феодосием Младшим.

Суровый мститель за преступления, Константин возобновил древнюю казнь за отцеубийство, отмененную законом Помпея. Что касается преступлений, связанных с насильственным захватом или похищением чужого имущества, он постановил, что наказание за них не может быть отменено или отсрочено под предлогом высокого положения виновных. Особым законом он повелел, чтобы сенаторы, совершившие подобные преступления в провинциях, судились и наказывались на месте обычными судьями, без права пользоваться привилегией, предоставленной их достоинству, – подлежать суду только префекта города Рима.

Его постановления против клеветнических памфлетов весьма суровы. Он не ограничивается объявлением, что эти произведения тьмы не могут повредить репутации тех, против кого они направлены; он требует, чтобы их предавали огню, а авторов, если они будут обнаружены, магистраты принуждали бы доказывать свои обвинения под страхом, в случае неудачи, быть наказанными как клеветники; и даже если они смогут представить достаточные доказательства, это не освобождает их от наказания, заслуженного их злобой и дерзостью.

Я уже говорил о законах, изданных Константином против доносчиков. Преследования этих злонамеренных людей имели две цели. Иногда они обвиняли лиц; в других случаях они доносили на имущество, якобы несправедливо удерживаемое частными лицами и принадлежащее фиску. Они прикрывали свои вымогательства предлогом любви к общественному благу или ревности к интересам государя. Их истинным мотивом была жадность к наживе и надежда на часто кровавую добычу. Усердие императора против этих ненавистных грабителей равняется усердию гражданина. Он называет доносчиков отвратительными чудовищами, которых следует страшиться как одного из величайших бедствий человеческой жизни. Он требует, чтобы, когда они обвиняют, но не могут доказать своих утверждений, судья приказал отрезать им язык и предал их казни. Что касается дел, связанных с возвращением в собственность государя владений, отчужденных без законного основания, он приказывает, чтобы они разбирались адвокатами фиска, а доносчики не только не выслушивались, но и наказывались.

Из этого последнего постановления видно, что намерением Константина было, чтобы средства фиска не оставались без внимания тех, кто должен о них заботиться, но и не взыскивались с чрезмерной строгостью и несправедливостью. В другом месте он угрожает наказанием адвокатам фиска, если они не будут добросовестно исполнять свои обязанности; но в то же время строго запрещает им мучить частных лиц судебными преследованиями без законного основания; и если такое случится, он призывает потерпевших жаловаться, обещая им справедливое возмездие их притеснителям. Обеспечить гражданам спокойное владение их имуществом было для него главной целью, ради которой он жертвовал даже своими собственными интересами. В этом духе, по случаю празднеств по поводу десятого года своего правления, он издал конституцию, которой подтверждал добросовестных владельцев в полном и мирном пользовании всем, что они приобрели из владений фиска, будь то по дарению государей или на каком-либо другом основании; и четыре года спустя он запретил возобновлять даже законные иски и притязания, которые фиск мог бы иметь против частных лиц, если срок для их предъявления уже истек; и чтобы окончательно их уничтожить, он приказал сжечь все относящиеся к ним документы. Он считал столь существенным долгом защищать своих подданных от вымогательств, что можно сказать, он даже превзошел строгость в отношении самих вымогателей: ибо если кто-либо из его управителей был изобличен в этом преступлении, он осуждал его особым законом на сожжение, оправдывая эту жестокость замечательным доводом. «Те, кто принадлежит нам, – говорит он, – более обязаны, чем другие, соблюдать наши постановления и более виновны, когда их нарушают».

При взимании налогов легче всего совершать вымогательства. Из различных законов видно, что Константин весьма заботится о том, чтобы финансисты и их служащие не требовали с народа больше положенного, и о наказании нарушителей.

Наглость судей, по его собственному выражению, ввела в обычай пытки, тюремное заключение, бичевание и другие телесные наказания против должников, медливших с уплатой податей государю. Константин осуждает и запрещает все эти насилия. «Тюрьмы, – говорит он, – для преступников. Если кто-либо упорно отказывается содействовать нуждам государства, его можно отдать под стражу солдата, его имущество ответит за его долг; но его личность должна быть избавлена от всякого дурного обращения; и мы надеемся, что снисхождение, которое мы проявляем, побудит наших подданных тем охотнее помогать нам нести общественные тяготы».

Этот закон опровергает одну из клевет Зосима, который обвиняет Константина в применении самых жестоких и вопиющих притеснений и даже пыток для взимания налога, известного в истории под названием хризаргира. Это был сбор, взимавшийся каждые четыре года со всех занимавшихся торговлей. Зосим, следуя своей склонности к порицанию Константина, утверждает также, что этот государь был изобретателем данного налога, хотя его древность, по-видимому, восходит ко времени ранее правления Александра Севера. Константин более склонялся к облегчению участи народа, чем к его обременению. Многие из его законов проникнуты снисходительностью; и я приведу несколько примеров в дополнение к уже упомянутым.

Так, постановлением, изданным на вечные времена, он уменьшил поземельный налог на четверть; и поскольку этот вид реальной подати взимался на основе кадастра, в котором многие жаловались на несправедливое отношение, он приказал, в пользу жалобщиков, произвести новое межевание, чтобы восстановить равенство.

Он смягчил действие конфискаций, налагаемых на преступников. В Феодосиевом кодексе есть закон этого государя [1], который объявляет не подлежащими конфискации личные владения жен осужденных преступников и даже подарки, сделанные им до предъявления обвинения. Он распространяет ту же милость на их эмансипированных детей; и если они остаются под их властью, император желает, чтобы ему сообщали о числе и притязаниях этих несчастных детей, без сомнения, чтобы можно было несколько смягчить бедствие, в которое ввергает их преступление их отцов.

Человечность Константина проявляется также в законе, касающемся заключенных, содержащихся под стражей по обвинению в каком-либо преступлении. Он требует ускорения судебного разбирательства, потому что смерть в тюрьме жестока для невинного и слишком легка для виновного. Пока ведется следствие, он запрещает держать их в камерах, лишенных солнечного света и воздуха. Он также запрещает надевать на них тесные кандалы, причиняющие мучения и врезающиеся в тело. Свободных цепей достаточно для обеспечения личности заключенного, и они не являются пыткой. Наконец, тот же закон предписывает наказания для тюремщиков, жестоко обращающихся с вверенными их охране заключенными.

Чувство сострадания взяло верх в Константине даже во время публичного торжества, когда обычно поддерживается строгость законов. Его сын Крисп [2] и мать Елена собирались приехать в Рим, и для увеселения император приказал освободить всех заключенных, за исключением убийц, отравителей и прелюбодеев.

Он не исключает из милости, как видно, преступников, виновных в оскорблении величества [lèse-majesté]. Этот вид обвинения, который при первых императорах породил столько несправедливостей и жестокостей, не казался Константину привилегированным случаем, где любая строгость была бы излишней. Его намерением, без сомнения, и должно было быть, чтобы это преступление каралось, когда оно доказано. Но у него хватило уверенности и благородства чувств, чтобы сделать преследование трудным и опасным для тех, кто его предпринимал. Поскольку в таких делах обвиняемые, каково бы ни было их состояние и достоинство, подвергались пытке, Константин новым законом подвергает пытке и самих обвинителей, если они не предоставляют достаточных доказательств; что же касается рабов и вольноотпущенников, которые доносили бы на своих господ или патронов, он приказывает, не слушая их, отправлять на казнь.

Положение должников было очень тяжелым согласно римским законам, как можно видеть во многих местах истории республики; и богатые, которые давали в долг, не довольствовались даже преимуществами, предоставленными им законом. Они требовали грабительских процентов, кроме того, они ввели в употребление своего рода договор, по которому заемщик закладывал свои земельные владения, полностью или частично, в обеспечение полученных денег, с суровым условием, что в случае неуплаты в установленный срок заложенные владения переходили в собственность кредитора. Константин положил конец этому двойному злоупотреблению, насколько позволяли обстоятельства. Он, без сомнения, не считал возможным полностью запретить ростовщичество, всегда разрешенное законами государства. Но он восстановил древнюю норму, ограничивавшую проценты по займам двенадцатью процентами. Что касается залога земельных владений в обеспечение долга, он полностью отменил несправедливые договоры, которые вели к сосредоточению всех земель в руках немногих, и постановил, что даже по истечении рокового срока должник всегда имеет право выкупить свой залог, вернув полученную сумму.

Подобные распоряжения, облегчая положение частных лиц, приносили также пользу государству, которое неизбежно страдает от слишком неравномерного распределения имущества среди граждан. В интересах общества, чтобы малые не были полностью разорены. На них лежат все самые необходимые для общества труды; и они не могут их выполнять, если впадут в нищету. С этой точки зрения, никакие граждане не заслуживают большего снисхождения, чем те, кто занимается возделыванием земли. Поэтому Константин в различных законах проявляет большое внимание к предотвращению перерывов в их трудах. Он запрещает конфисковывать, даже за долги перед казной, волов, используемых для пахоты, и рабов, работающих на полях. Он также запрещает тем, кто путешествует по государственным делам, брать этих же волов для перевозки своих повозок, и требует, чтобы они использовали только почтовых животных. Наконец, если на жителей деревни налагаются повинности, он исключает время посева и жатвы, в течение которых, по его мнению, следует уважать занятия, столь важные для человечества.

Все те, чьи лица или дела заслуживают снисхождения согласно принципам естественной справедливости, находят благожелательное внимание Константина в законах, им изданных. Так, новым постановлением он увеличивает средства защиты несовершеннолетних от мошенничества их опекунов. Другим законом он предписывает, чтобы сироты, вдовы и немощные, если у них есть тяжбы, не были обязаны являться для суда перед князем, но судились на местах; напротив, он предоставляет им право переносить свои дела к подножию трона, если они боятся могущества своих противников в провинции, где живут. Когда речь идет о новых налогах, он требует, чтобы их распределение в каждом городе осуществлялось не первыми гражданами, а провинциальным магистратом, дабы влияние богатых не взвалило большую часть бремени на слабых.

Даже рабы не остались без заботы Константина. При разделе земель, который неизбежно влек за собой раздел рабов, он запрещает разлучать мужей с женами, отцов и матерей с детьми; и если это гуманное правило было нарушено, он обязывает чиновника исправить беспорядок и воссоединить в жилище тех, кого священные узы соединили по праву природы.

Очень важный закон, потому что он касается предмета, глубоко трогающего сердце, – это тот, которым он обеспечивает жизнь детям, рожденным бедными родителями, и избавляет их отцов от преступления. Известно, что римские законы давали отцам право жизни и смерти над своими детьми, и часто это право беспощадно применялось к новорожденным детям, которых отцы, не имея возможности их кормить, с варварской жестокостью убивали. Константин, чтобы предотвратить эти отцеубийства и сохранить государству граждан, приказывает префекту претория, как только ему представят ребенка, которого отец не может прокормить, немедленно оказать помощь, ибо нужда первых моментов после рождения не терпит отлагательства; он должен немедленно предоставить ему пищу и все необходимое; и на эти расходы, которые в равной мере рекомендуют и милосердие, и государственная мудрость, он назначает средства как из императорской казны, так и из своих личных владений.

Константин также проявляет в различных законах свое рвение в защите свободы граждан. Он не только возвращает право на это драгоценное благо тем, кто лишился его при тирании Максенция – можно подумать, что его собственный интерес имел здесь не меньшее значение, чем справедливость – ; но и в последующих законах он предоставляет все возможные средства всем тем, кто несправедливо обращен в рабство, для восстановления свободы, принадлежащей им по праву рождения. Он не допускает, чтобы в делах такого рода можно было ссылаться даже на давность в шестьдесят лет.

Этот государь, который уважал и соблюдал правила целомудрия в своей личной жизни, не мог не проявить в издаваемых им законах своего усердия к этой добродетели и не употребить своей власти для предотвращения противоположных беспорядков. Мы уже отмечали, что, даровав в 322 году от Р. Х. милость всем преступникам, он исключает из нее прелюбодеев, которых в своем законе приравнивает к убийцам и отравителям. Он усилил наказание за преступление похищения; и не удовлетворился тем, что подвергал похитителя самой строгой казни: он осуждал на нее также и похищенную, если она дала свое согласие; а если это согласие не было доказано, все же с трудом допуская, что она могла быть совершенно невиновной, он лишал ее наследства отца и матери. Он распространяет строгость даже на сообщниц, на рабов, которые способствовали похищению, даже на родственников, если они пренебрегали преследованием виновных. Только он дифференцирует наказания в зависимости от степени вины и качества лиц. Он возобновил и ужесточил древнюю и полезную строгость сенатского постановления, изданного при императоре Клавдии против женщин, отдававшихся рабам. Он установил наказание в виде вечного изгнания [3] и конфискации имущества для опекуна, развратившего вверенную его заботам подопечную. Он запретил любому женатому мужчине держать наложницу. Он предпринял меры для искоренения преступления против природы, часто терпимого даже самыми мудрыми из его предшественников; и если ему не удалось стереть все его следы, по крайней мере, он сдержал его бесчинства жестокостью наказания. Его бдительность распространялась на все, что могло касаться целомудрия. Он приказал, чтобы в тюрьмах разные полы содержались отдельно, в разных помещениях и кварталах. Он запретил, чтобы женщины за долги, даже государственные, вытаскивались из своих домов, которые являются для них как бы святилищем, где скромность их пола учит их укрываться; и установил смертную казнь для судей, которые приказали бы или допустили подобное насилие.

Во всех этих различных законах, столь исполненных мудрости, справедливости, ревности к правосудию и чистоте нравов, легко ощутить влияние христианского духа, исповедуемого Константином, когда он их издавал. Другие законы того же государя имеют более прямой и непосредственный связь с религией: и я должен рассказать о них читателю, однако же предварительно упомянув о тех, что касаются военных и людей учёных.

Известно, насколько привязанность войск была необходима римским императорам, чья полностью военная власть держалась более оружием, нежели законами. Примечательно, что в ходе многочисленных гражданских войн, которые Константину пришлось вести или начинать, в его армиях не возникло ни одного мятежа, ни одного восстания, за исключением того, что было вызвано Максимианом Геркулием, его тестем, в его отсутствие и которое было подавлено, как только он появился. Он был обязан спокойствием, которым пользовался в этом отношении, прежде всего своим великим качествам, снискавшим ему уважение и восхищение офицеров и солдат, а также своей политике в отношении к ним, сочетавшей снисходительность и твёрдость. Из многих законов Феодосиева кодекса [4] видно, что он очень заботился о сохранении и даже расширении привилегий ветеранов, об обеспечении их поселениями, о даровании им многих милостей и иммунитетов, независимо от того, посвящали ли они себя земледелию или торговле. Но в них нет и следа низкой угодливости или лести, какой отличались некоторые из его предшественников, которые, делая себя ненавистными народу тираническим правлением, всю свою опору видели в военных.

Сыновья ветеранов пользовались теми же привилегиями, что и их отцы, но при условии, что они избрали ту же профессию. Часто они охотно избегали военных тягот, сохраняя привилегии этого состояния. Константин в нескольких законах следит за тем, чтобы предотвратить злоупотребление, которое, умножая число привилегированных, ложилось бременем на народ. Он желает, чтобы сыновья ветеранов, достигшие шестнадцати лет и не вступившие на военную службу, включались в списки податных и делили общественные тяготы со своими согражданами.

В другом законе этот государь лишает военных начальников преимущества, которое они добывали себе в нарушение правил и которое обременяло провинции. Вместо получения приваров натурой они требовали их деньгами: отчего возникало двойное неудобство. Народу приходилось платить денежный налог, а между тем припасы, остававшиеся в магазинах, портились, и для их возобновления взималось вторично то, что уже было поставлено. Константин строго запрещает выплачивать офицерам привары деньгами; а то, что они оставили в магазинах, присуждает в пользу казны.

О строгости, с которой этот государь поддерживал воинскую дисциплину в своих армиях, можно судить по закону, касающемуся отпусков, даваемых солдатам, охранявшим границы империи. Этот закон осуждает на смерть офицера, который дал бы отпуск, если в это время варвары проявляли какую-либо активность; или на вечное изгнание, даже если граница оставалась спокойной и не подвергалась нападениям.

Он произвёл несколько изменений в войске, которые я не берусь здесь подробно излагать, так как они связаны с историей последующих времён, не входящей в мой план. Но не могу не отметить его старания ослабить власть префектов претория, столь часто губительных для императоров.

Префекты претория, как я отмечал в других случаях, были заместителями государя как в гражданских, так и в военных делах; и находясь так близко к трону, они имели и соблазнительный стимул, и большую возможность перейти со второго места на первое, к которому они уже примыкали. Константин употребил два средства для уменьшения влияния этих грозных сановников: он увеличил их число и ограничил объём их власти.

Префект претория изначально был единственным. Впоследствии вошло в обычай назначать двух таких чиновников, а при Коммоде, как мы видели, их стало трое; но это было исключением, не ставшим правилом. Константин увеличил их число до четырех. Если прежде эти должностные лица, даже когда их было несколько, осуществляли свою власть сообща и нераздельно над всей империей, то теперь он распределил между ними четыре различных округа, или диоцеза: Галлию, включавшую Испанию и Британию; Италию с Африкой и промежуточными островами; Иллирию в тех обширных пределах, которые мы не раз обозначали; и, наконец, Восток, охватывавший Малую Азию, Сирию и Египет. Это нововведение было значительным, но, вводя его, Константин мог опереться на прецеденты. При Диоклетиане империей управляли четыре правителя, у каждого из которых был свой префект претория; а еще раньше, при Валериане, мы видим некоего Кара, префекта Иллирии и Галлии, то есть прикрепленного к определенному округу.

Константин еще одним способом ограничил власть префектов, внушавшую ему обоснованные подозрения: он лишил их командования войсками, оставив лишь общий надзор за правосудием и финансами. Этим изменением он исказил саму суть должности: изначально военная, она стала чисто гражданской. Чтобы заменить префектов в военном командовании, он создал должности магистров армии (magistri militum), не имевших никакой гражданской власти. Таким образом, полнота власти отныне сосредоточивалась только в руках государя, и ни один чиновник не представлял его полностью. Зосим резко осуждает эту реформу как вредную для поддержания дисциплины и ведения войны. Однако многочисленные примеры мятежей и свержения императоров, кажется, вполне оправдывают меры предосторожности, которые Константин счел необходимыми.

Тот же автор упрекает его за то, что он вывел войска из пограничных крепостей и разместил их в городах, не нуждавшихся в защите, тем самым открыв варварам путь в империю. Если это правда, оправдать такое решение было бы трудно. Но Зосим питает такую лютую ненависть к императору, разрушившему язычество, что его словам, порочащим Константина, едва ли можно доверять.

Как и все великие государи всех времен и народов, Константин любил и поощрял науки. Он и сам занимался ими, охотно, по словам одного современного автора, читая, записывая и размышляя. Евсевий сохранил для нас несколько свидетельств ума и образованности этого императора: письма, указы, речи, все они посвящены религии или связанным с ней вопросам. Согласно свидетельству этого историка, Константин сам составлял свои важнейшие эдикты и письма. Он сам писал свои речи по-латыни, которой владел лучше, а переводчики затем переводили их на греческий. Зная по собственному опыту, какую пользу государю приносят знания, он тщательно заботился о воспитании своих детей. Он дал им образование, достойное их происхождения и высокого положения, которое они должны были занять, выбрал для них лучших учителей во всех областях, а сам был их первым наставником. Он учил их христианскому благочестию, управлению государством, всем военным упражнениям. Он заботился о том, чтобы они с ранних лет познали радость благодеяний, и, как только они научились писать, велел их детским ручонкам подписывать награды и пожалования. Он хотел, чтобы это драгоценное качество было укреплено и облагорожено изучением наук и красноречия. Нам известны лишь двое из учителей, которым он доверил воспитание своих детей, и эти имена делают честь проницательности Константина. Лактанций, самый блестящий ум своего века, был наставником цезаря Криспа; а Эмилий Арборий, знаменитый преподаватель риторики в Тулузе, был вызван в Константинополь, чтобы давать уроки одному из трех принцев [5], детей Фаусты.

Все эти подробности о личном пристрастии Константина к наукам и искусствам помогают нам понять, как охотно он покровительствовал им как законодатель. Он щедро одарял привилегиями и иммунитетами врачей, преподавателей грамматики и других разделов словесности. Различными законами он освобождал их и их имущество от всех общественных повинностей в городах, где они жили, но при этом позволял им занимать почетные должности. Он освобождал их от военной службы и от обязанности размещать у себя военных; все эти льготы распространялись также на их жен и детей. Он запрещал притеснять их несправедливыми придирками, и если кто-либо возбуждал против них недобросовестный процесс или как-либо иначе дурно с ними обращался, несправедливый обидчик должен был быть приговорен к штрафу в сто тысяч сестерциев, а магистраты, не обеспечившие взыскание этого штрафа, сами несли за это ответственность. Таковы были меры защиты, которые он считал необходимыми для людей ученых, чтобы они могли свободно предаваться своим занятиям и передавать другим приобретенные знания.

Сама по себе архитектура вполне достойна внимания и щедрости государя; но строительство множества священных базилик и особенно основание Константинополя делали архитекторов особенно ценными для Константина. Именно этим, несомненно, объясняется один из его законов, приглашавший молодых людей, одаренных умом и образованием, изучать архитектуру, а знатоков этого искусства – публично преподавать ее; первым предоставлялся иммунитет от всех личных повинностей для них и их родственников, а вторым назначалось подобающее жалованье.

Теперь нам остается поговорить о христианском благочестии Константина, о котором мы уже упоминали по мере возникновения поводов. Но этот предмет достаточно важен, чтобы заслужить отдельную и пространную главу.

Прежде всего замечу, что он не был из тех, кто стыдится Иисуса Христа и Его креста; напротив, он видел в этом свою славу и открыто исповедовал веру, которую носил в сердце. Он заявлял о ней и словами, и делами, и многочисленными публичными памятниками. У входа в свой дворец он велел изобразить себя с крестом над головой и поверженным у ног адским драконом, пронзенным и низвергнутым в бездну. И вообще, каким бы образом ни передавалось его сходство – в статуе или на картине, в большом или малом размере, – он требовал, чтобы ему придавали позу молящегося: взор, возведенный к небу, и простертые руки. До нас дошли монеты Константина, подтверждающие в этом пункте свидетельство истории.

Уважение этого князя [Константина] к кресту Спасителя побудило его отменить этот вид казни, который с древних времен был распространен у римлян и греков, особенно в отношении рабов. Он не желал, чтобы орудие нашего спасения было обесчещено использованием, не только мирским, но и способным внушить ужас. Он считал неприличным и неблагочестивым применять крест для наказания самых низких преступников, в то время как сам воздвигал его как трофей и делал прекраснейшим украшением своей диадемы и военных знамен. Текст этого закона, столь достойного благочестия первого христианского императора, до нас не дошел, но он засвидетельствован языческим писателем, и практика всех князей и народов, исповедующих христианство, соответствует ему.

По той же религиозной причине Константин запретил и обычай перебивать ноги преступникам – вид казни, который часто сопровождал распятие, как видно из примера двух разбойников, распятых вместе с Иисусом Христом.

Он считал своим религиозным долгом проявить приверженность к уважению божественного отблеска красоты, запечатленного Творцом на человеческом лице. Раньше на лбу раскаленным железом клеймили тех, кто был приговорен к работам в рудниках или к содержанию среди гладиаторов, чтобы в случае побега они повсюду носили на себе доказательство своего статуса. Константин отменил этот обычай законом, который сохранился, и сам привел указанную мною причину. Однако, несомненно, в его уме был и другой мотив, который не столь очевиден для его подданных, в большинстве своем язычников: он не желал, чтобы часть тела, на которой христиане издревле получали и наносили знак креста, подвергалась бесчестию.

Я уже рассказывал, с каким блеском Константин проявил свое почитание креста, как только увидел его символ на небе и вследствие этого обратился в христианскую веру. Но когда священный залог искупления человеческого рода был обретен во плоти благодаря благочестию Елены, матери императора, тогда он проявил всю свою щедрость, чтобы почтить таинства уничижения Спасителя.

Он вознамерился воздвигнуть храм Иисусу Христу на Голгофе, и Елена, поддерживая это благочестивое намерение, отправилась в Иерусалим, чтобы отыскать место распятия, крест, на котором Иисус Христос претерпел смерть, и пещеру Его гроба. Это было нелегко, поскольку Адриан почти двести лет назад, как я уже упоминал, с удовольствием скрывал и осквернял места, освященные последними таинствами Иисуса Христа. Он засыпал землей пещеру, находившуюся недалеко от места распятия, создал платформу, выложил ее камнями и воздвиг на ней храм Венеры, а над гробом поставил статую Юпитера. Поэтому пришлось сначала разрушить это нечестивое сооружение, разобрать каменную основу и копать глубоко, пока не обнаружили прежнюю почву. После того как огромное количество земли, считавшейся оскверненной и нечистой, а также строительный мусор были убраны, наконец открылась священная пещера, в которой покоилось тело Господа и откуда Он восстал победителем. При дальнейших раскопках были найдены три креста.

Всем известно – ибо нет более знаменитого события среди христиан [6] – какими чудесами Бог отличил крест Своего Сына от крестов двух разбойников, распятых с Ним. Исцеление умирающей женщины и воскрешение мертвеца, совершившиеся от прикосновения к одному из трех крестов и не происшедшие при контакте с двумя другими, ясно показали, на каком из них свершилось спасение человеческого рода. Благочестивая императрица, руководившая всеми работами, была вне себя от радости, когда получила в свои руки сокровище, которое ценила выше всех богатств империи. Она велела разделить священный крест на две части: большую оставила в Иерусалиме епископу Макарию, поместив ее в серебряный ковчег, а меньшую отправила сыну как бесценный дар. Император оценил его по достоинству и пожелал сделать эту святыню, столь дорогую его сердцу, защитой своего царственного города и дворца.

Вскоре после этого он начал строить Константинополь, и когда здания были готовы, священное древо по его приказу распилили на две части: большую поместили в сокровищницу, где его благоговейно хранили его преемники, а меньшую вложили в его статую, стоявшую на центральной площади нового города. Точно так же он поступил с гвоздями, обагренными драгоценной кровью Иисуса Христа, которые были найдены вместе с крестом и переданы ему Еленой. Одни он вставил в свой шлем, другие – в уздечку боевого коня, чтобы они служили ему защитой в ратных трудах.

Как только был обнаружен святой гроб, Константин немедленно приступил к осуществлению своего замысла и отдал распоряжения о строительстве базилики, достойной, если возможно, святости места и его собственного великолепия. Он написал высшим чиновникам провинции, приказывая им собрать самые драгоценные материалы и мастеров для работы. Руководство всем делом он поручил Макарию, епископу Иерусалима, и до нас дошло его письмо к нему по этому поводу.

Это письмо проникнуто духом религии и веры. Император выражает восхищение промыслом Божиим, который почти два века скрывал под землей священные свидетельства страданий и воскресения Спасителя, а теперь явил их во славе в то время, когда царство дьявола рушилось. Действительно, если бы эти святыни были доступны людям во времена жестоких гонений на Церковь, нет сомнений, что ярость врагов христианства уничтожила бы их, как они старались уничтожить священные книги. Но они были сохранены именно благодаря усилиям нечестивцев, стремившихся стереть саму память о них, и вновь явились в то время, когда благочестие верных, поддержанное светской властью, могло почитать их в полной свободе.

Константин продолжает и указывает на плоды, которые следует извлечь из этого дара небес: «Мое первое и единственное желание всегда заключалось в том, чтобы, подобно тому как доказательство истины проявляется изо дня в день новыми чудесами, так и наши души воспламенялись новым рвением к Божественному закону и все более выражали его святость в совершенной чистоте нравов и единодушной любви».

Далее он излагает свои намерения относительно храма, который хочет построить, стремясь, чтобы его великолепие превзошло все самое красивое и богатое в любом городе мира, и приказывает Макарию самому выбрать все, что он сочтет самым выдающимся и совершенным в материалах, обещая предоставить их по его желанию.

Результат столь точных распоряжений не заставил себя ждать. Была воздвигнута величественная и обширная базилика, вся украшенная мрамором и сверкающая позолотой; она объединяла в своих стенах как место Гроба Господня, особенно украшенное и облагороженное, так и место распятия. Поэтому она именуется Мартирием, Церковью Голгофы, Анастасисом (или Церковью Воскресения), а также Церковью Креста. Все эти святыни были соединены в одном пространстве, хотя каждая имела свой отдельный алтарь.

Возведение такого сооружения требовало расходов, посильных лишь императору. Святая Елена также желала выразить свое благочестие памятниками, достойными ее положения, но не менее набожными: в Вифлееме она разрушила храм Адониса, которым Адриан осквернил место рождения Иисуса Христа, и воздвигла там церковь, посвященную Сыну Божьему во плоти; подобным же образом она построила церковь на Елеонской горе, там, где Спаситель завершил Свое земное пребывание славным Вознесением. В этих трудах ей помогала щедрость ее сына, но именно она была главной вдохновительницей и исполнительницей замысла.

Так она почитала Христа как императрица. Однако она хорошо понимала, что эти благочестивые великолепия, хотя и соответствуют духу религии, не являются ее самой существенной частью, и что добрые дела в отношении живых храмов Бога милосердия гораздо угоднее Ему, чем возведение материальных храмов во славу Его. Она щедро помогала бедным, сиротам и вдовам; особенно нежную заботу проявляла к девам, посвятившим себя Богу. Рассказывают, что однажды, собрав всех таких дев Иерусалима, она устроила для них трапезу, во время которой сама пожелала прислуживать им. Она любила простоту и во время общих молитв смешивалась с другими женщинами, не занимая особого места. Она посетила главные церкви Востока и повсюду оставила свидетельства своей христианской и религиозной щедрости. Она могла позволить себе все эти расходы, на которые ее вдохновляла благотворительность, поскольку император, ее сын, настолько доверял ей, что разрешал брать из императорской казны любые суммы, которые она считала необходимыми.

Она ненадолго пережила свое паломничество в Иерусалим, которое предприняла, несмотря на преклонный возраст, движимая пламенной верой. Ибо она была уже глубокой старухой, когда посетила святые места, и вскоре умерла на восьмидесятом году жизни.

Ее жизнь была неизменно счастливой, по крайней мере, с тех пор, как ее сын взошел на трон Цезарей. Она видела, как этот единственный сын объединил под своей властью всю Римскую империю, а три внука, казалось, обещали, что империя сохранится в его потомстве. Добавьте к этому крепкое здоровье и ясность ума, сохранившиеся даже в глубокой старости. Однако все эти блага не стали для нее, как это слишком часто бывает, соблазном, а лишь питали ее благодарность и благочестие перед Богом. Долгое время она пребывала в суевериях идолопоклонства, и лишь обращение ее сына, через которое Бог привел и ее к христианству, изменило ее жизнь. Она приняла веру с искренним сердцем и просвещенным умом и, исполненная заслуг перед Богом и людьми, умерла на руках у сына, который в последние ее минуты исполнил все обязанности сыновней любви, как всегда делал до этого. Нежность и уважение Константина к такой достойной матери, без сомнения, являются одной из прекраснейших страниц жизни этого государя.

Елена заслуживала уважения за свою мудрость и искусное управление. Это видно по тому влиянию, которое она всегда сохраняла над сыном, а также по ее стараниям держать в тени братьев Константина. Их было трое: Юлий Констанций, Далмаций и Аннибалиан, и они имели перед старшим братом, как я уже отмечал в другом месте, преимущество более знатного происхождения по материнской линии, поскольку их мать была невесткой Максимиана Геркулия. Кроме того, было беспрецедентным, чтобы сыновья императоров оставались в частном положении. Однако у них не было безусловного права на империю, поскольку она была выборной, а малолетство, в котором их оставил отец, и неудобство раздела владений Констанция Хлора, уже составлявших лишь четверть Римской империи, были законными причинами для сосредоточения всего наследства в руках одного Константина, который был в состоянии защитить его от алчности и несправедливости Галерия. Нет никаких свидетельств, что Елена могла иметь какое-то отношение к этому первоначальному решению, поскольку она не должна была находиться при дворе Констанция Хлора, который ее отверг; но она сумела сохранить его благодаря предусмотрительности. Опасаясь, что юные принцы, либо по собственному почину, либо по дурному совету, вовлекутся в интриги против своих обязанностей и спокойствия государства, она всегда держала их вдали от двора и должностей – то в Тулузе, то в других городах, а в конце концов поселила их в Коринфе. Юлиан Отступник, сын Юлия Констанция, называет это поведение коварной хитростью мачехи. Г-н де Тиллемон видит здесь лишь мудрую политику, учитывая, как это и было на самом деле, что право наследования для сыновей императоров имело силу лишь в той мере, в какой оно признавалось и поддерживалось голосами сената и армий.

После смерти Елены Константин возвысил своих братьев и их детей. Двоих он удостоил консульства [7]. Для Далмация он возродил титул цензора, который не использовался со времен Валериана и больше не упоминался после Далмация. Для Юлия Констанция он создал достоинство патриция – почетный титул, дававший ранг выше префектов претория и сразу после консулов. Для того же Юлия Констанция и Аннибалиана он установил титул «благороднейших», который давал право носить пурпурную тогу, вышитую золотом. Наконец, когда его брат Далмаций умер раньше него, оставив двух сыновей – Далмация и Аннибалиана, – Константин включил племянников в свое завещание. Старшего он сделал Цезарем, назначив ему в управление Фракию, Македонию и Грецию (тогда называемую Ахайей), а младшего – царем Понта, Каппадокии и Малой Армении. События показали, что строгость Елены была для этих принцев более благоприятной, чем снисходительность Константина. Возвышая их, он вызвал зависть у своих сыновей, которые, едва получив власть после смерти отца, устроили резню своих дядей и двоюродных братьев [8].

История не отмечает точно место смерти Елены, но лишь место её погребения. Константин перенёс её тело в Рим, в гробницу императоров. Он проявил горячее усердие, чтобы сохранить и передать грядущим векам имя своей матери. Он возвёл в ранг города местечко Дрепан в Вифинии, где, по-видимому, она родилась, и заменил его прежнее название на Еленополь. То же имя он дал другому городу в Палестине. Он отделил от Понтийского царства небольшую провинцию, назвав её Еленопонт. Церковь оказала этой благочестивой княгине более ценные и долговечные почести, включив её в своё общественное богослужение. Г-н де Тиллемон относит смерть святой Елены к 328 году, а её путешествие в Иерусалим – к 326 году, и, следовательно, открытие Гроба Господня и Креста Спасителя.

Помимо базилики Воскресения в Иерусалиме и церквей в его новом городе Константинополе, благочестивый император воздвиг ещё несколько других, например, в Никомедии, Антиохии и других местах. Но церковь в Мамре требует особого внимания из-за необычности обстоятельств. Долина Мамре знаменита в Книге Бытия долгим пребыванием там Авраама и явлением ангелов, возвестивших ему о рождении сына. Поскольку имя Авраама было велико по всему Востоку, место, напоминавшее о нём, привлекало множество людей – не только иудеев и христиан, но и язычников. Последние даже осквернили его, воздвигнув алтарь в честь ложных богов и принося там идолопоклоннические жертвы, что вошло у них в обычай. Константин был извещён об этом беспорядке своей тёщей Евтропией, вдовой Максимиана Геркула, которая, став христианкой и путешествуя по Палестине из благочестия к святым местам, была возмущена увиденным в Мамре. Константин не менее болезненно воспринял осквернение столь почитаемого места. Он написал Макарию Иерусалимскому и Евсевию Кесарийскому, мягко упрекая их за равнодушие к вопросу, касающемуся религии, и приказал им построить в Мамре христианскую церковь: что и было исполнено.

Пылкое и нежное усердие Константина к богослужению естественным образом побуждало его почитать лиц, посвятивших себя святому служению. Он называл епископов своими братьями, приглашал их к своему столу; вместо того чтобы презирать их простой и часто бедный вид, он именно за это относился к ним с ещё большим уважением. Особенно он чтил тех из них, кто претерпел жестокие гонения в последние времена и нёс на своём теле славные следы исповедания имени Иисуса Христа: он целовал шрамы их святых ран, видя в них источники благословения. В частности, так рассказывают о святом Памфнусе, епископе Фиваидском, лишившемся правого глаза во время гонений Максимина.

Нет ничего мудрее и почтительнее по отношению к епископату, чем то, как этот государь поступил с доносами, поданными ему некоторыми епископами на своих собратьев. При открытии Никейского собора некоторые прелаты, тайные сторонники нечестия Ария, видя, что их учение будет предано анафеме на этом святом собрании, попытались внести смуту, отвлекая внимание личными обвинениями и спорами, в которых хотели сделать императора судьёй. Константин принял их доносы, связал в пачку и сжёг, не читая. Затем, войдя в собор, он призвал собравшихся отцов к единодушию, заявил, что судить их должен Бог, а не смертный человек, и добавил, что не следует предавать огласке проступки епископов, если таковые случатся, дабы их пример не стал поводом для греха среди простого народа; что же касается его самого, то, став свидетелем какого-либо соблазна, поданного епископом, он прикрыл бы его своей мантией, чтобы, если возможно, скрыть это от всех.

К этим свидетельствам почтения и уважения к религии и её служителям Константин добавил реальную защиту, в которой христианская Церковь в его время крайне нуждалась – не только от внешних врагов, но и от внутренних разделений. Эти разделения не поколебали твёрдости его веры, но причинили ему глубокую скорбь. «Очень печально, – говорил он, – что те, кто должен хранить между собой братскую любовь, ведут постыдную и даже нечестивую войну, и своими скандальными распрями дают неверующим повод для насмешек и оскорблений». Так он выражался по поводу раскола донатистов, для пресечения которого созвал два собора – один в Риме в 312 году, другой, весьма многочисленный, в Арле в 314 году, в то время когда война с Лицинием, казалось, должна была отвлекать его иными заботами.

Ересь Ария вызвала ещё более жестокие бури, и именно с целью их укротить Константин собрал Никейский собор. Там он в полной мере исполнил обязанности, соответствующие званию, которое сам себе присвоил – «епископа внешних дел». Убеждённый, что должен употребить свою власть во славу Того, от кого её получил, но соблюдая её должные границы, он лично присутствовал на соборе, защищал свободу голосования, обеспечивал исполнение его постановлений и оставался им непоколебимо верен всю свою жизнь. Хорошо бы, если бы он так же умел остерегаться лести арианских епископов, как их заблуждений! Обманутый своей доверчивостью и добротой, он попал в их сети и, по страннейшему противоречию, стал доверять людям, замышлявшим в сердце уничтожить веру, которую он исповедовал, и сделался гонителем тех, кто держался той же веры, что и он.

Я указываю лишь на эти важные события, последствия которых далеко выходят за пределы, [которые я себе установил], и беру из них только то, что может дать представление о поведении Константина в отношении церковных дел.

Он осыпал духовенство привилегиями и милостями. Он освободил их от всех гражданских обязанностей, которые, как я отмечал в другом месте, были столь обременительными, и приводит причину для этой милости: «Дабы ничто не отвлекало их от божественного культа, которому они посвящены».

Он проявлял к ним великую щедрость не только в виде единовременных даров, но и установил постоянные и непрерывные пособия: он даровал им недвижимое имущество. Все церкви ежегодно по его приказу получали определенное количество зерна и других продуктов, которое должно было быть весьма значительным, поскольку даже сокращенное до трети (как это было во времена, когда писал Феодорит), оно всё ещё представлялось этим историком как весьма внушительное.

Он разрешил и утвердил особым законом завещательные пожертвования в пользу церквей и даровал всем их владениям иммунитет, который впоследствии подвергался различным ограничениям при его преемниках – возможно, менее ревностных, чем он, или более обеспокоенных ущербом, который это могло нанести государству.

Константин, считая, что не может достаточно почтить епископат, даже наделил епископов частью гражданской власти и, в некотором смысле, возвел их в ранг магистратов. Так, он издал три закона, два из которых дошли до нас: один адресован Протогену, епископу Сардики, другой – великому Осии Кордубскому. Этими законами он предоставил епископам право удостоверять и подтверждать освобождения рабов, совершаемые в церкви в их присутствии, без необходимости вмешательства гражданского магистрата. Он также постановил, что такого рода освобождения должны иметь силу самых торжественных актов и предоставлять освобожденному рабу полную и абсолютную свободу, включая статус римского гражданина.

Более того, он назначил епископов судьями по всем делам, которые тяжущиеся стороны пожелали бы передать им, отказываясь от светских судов, и повелел, чтобы их решения были безапелляционными, как если бы они исходили от самого императора, а для исполнения этих решений магистраты и их служащие обязаны были прилагать все усилия.

Вот что сообщает Созомен, и этого уже было бы достаточно, даже если бы мы ограничились его рассказом. Но если мы обратимся к тексту самого закона, как он приведен в конце Феодосиева кодекса [9], то удивимся, увидев, что историк не сказал всего. Этот закон позволяет одной из тяжущихся сторон привлекать другую, даже против её воли, к суду епископа – причем на любой стадии дела, даже если оно уже начато и рассматривается в обычном суде. Закон предписывает, чтобы свидетельству епископа в суде верили безоговорочно, и запрещает выслушивать любого свидетеля, который попытался бы его опровергнуть – привилегия неслыханная и беспрецедентная. Жак Годфруа, пораженный этими и некоторыми другими трудностями, сомневается в подлинности закона и открыто обвиняет его в подложности. Г-н де Тиллемон защищает его и считает подлинным. Не мне вступать в подобные дискуссии. Но если этот закон действительно был издан Константином в таком виде, то нельзя не признать в нём чрезвычайно горячее рвение, которому действительность не соответствовала и последствия которого пришлось ограничить.

Константин проявил свою набожность и другими законами, безусловно достойными похвалы. Таков, например, закон, которым он предписал по всей империи празднование воскресного дня с прекращением всех публичных и частных дел, ручного труда и судебных заседаний. Он сделал исключение лишь для необходимых сельскохозяйственных работ – будь то посев или уборка урожая. А другим законом, изданным вскоре после первого, он добавил ещё одно исключение в пользу актов милостивой юрисдикции, таких как эмансипации и освобождения рабов. Примечательно, что в этих двух законах Константин не использует термин «день Господень», а говорит «день Солнца». Последнее название было общеупотребительным; кроме того, поскольку эти законы обращались ко всем без различия – язычникам так же, как и христианам, – нужно было говорить на языке, понятном для всех. Я даже подозреваю здесь проявление осторожности. Император щадил чувства тех, кто ещё оставался привержен древним суевериям, и, несомненно, по той же причине, называя день, который велел праздновать, «досточтимым», он умалчивает о причинах этого почтения.

Ещё один закон, вполне достойный христианского императора, – это тот, которым он освободил безбрачие от наказаний, наложенных на него прежними правителями, видевшими в нём лишь препятствие к умножению подданных и (учитывая нравы своего времени) считавшими его скорее поводом к распущенности, чем проявлением добродетели. Константин знал, какими принципами руководствовались христиане, воздерживавшиеся от брака; всегда почитая и соблюдая целомудрие, он не мог допустить, чтобы героизм этой добродетели – то есть воздержание – лишал посвятивших себя ей преимуществ, предоставляемых законами другим гражданам. Поэтому он, вопреки строгости древнего права, разрешил безбрачным получать всё, что им завещано. Он положил конец несправедливости по отношению к ним, не отнимая, однако, у отцов многодетных семей привилегий, которые были чистой милостью.

Благотворные наставления христианства также открыли ему глаза на кровавое и бесчеловечное злоупотребление – гладиаторские бои. Даже языческие мудрецы чувствовали весь ужас этого. «Какой позор! – восклицает Сенека [10]. – Природа и жизнь человека есть нечто священное, а его убивают ради забавы, для увеселения себе подобных!»

Марк Аврелий внес некоторые смягчения в эти жестокие забавы, которые уменьшали их варварство; но было суждено религии Спасителя человечества упразднить игры, столь противные человечности. Константин первым удостоился славы запретить их и повелел, чтобы преступников, которых обычно приговаривали к гладиаторскому ремеслу, отныне отправляли на рудники. Однако вся его власть оказалась недостаточной, чтобы разом уничтожить столь глубоко укоренившийся беспорядок. Гладиаторские бои продолжались еще восемьдесят лет после него, пока Гонорий наконец не искоренил навсегда это жестокое и кровавое развлечение.

Константин, хотя и полный рвения ко всему, что касалось святой религии, которую он исповедовал, умел, однако, проявлять осторожность в отношении предрассудков, слишком древних, чтобы уступить место реформе без сопротивления, и избегал необдуманными действиями портить то, что требовало мягкого подхода. Я уже отмечал сохранение названия «день Солнца» в законе, которым он установил празднование воскресенья. Он проявил такую же сдержанность в двух других законах, которые я привел далее. Истинной причиной того, что он издал закон в пользу безбрачия, несомненно, было его уважение к добродетели воздержания. Он особо почитал тех, кто посвятил себя божественной философии, по выражению Евсевия [11], то есть тех, кто избрал уединенную жизнь, первым обетом которой был отказ от брака. Он благоговел перед девами, посвятившими себя Богу, как перед живыми храмами Того, кому они хранили все чувства своего сердца. Однако об этом закон не упоминает, и Константин в нем, кажется, озабочен лишь мыслью исправить несправедливость. То же самое и с законом, направленным на упразднение гладиаторов. «Кровавые зрелища, – говорит император, – не подходят счастливому спокойствию нашего времени». Вот довод, который можно представить всем; но не все были способны понять те, что проистекают из милосердия христианства.

Константин пошел еще дальше в своей осмотрительности; и с некоторыми злоупотреблениями, которые он не мог надеяться уничтожить, он удовлетворился их ограничением. Это видно на примере ростовщичества. С такой же мудростью он поступил в отношении разводов, которые никогда не запрещались ничем, кроме закона христианства. Пытаться подчинить людей без подготовки столь суровому установлению, которое даже испугало апостолов, когда Божественный Учитель предложил его, – значило бы вызвать всеобщее возмущение; но свобода разводов у римлян в течение нескольких веков достигла невыносимых крайностей. Уже давно Сенека [12] жаловался, что женщины считают свои годы не по консулам, а по числу мужей. Это непристойное умножение браков мало отличалось от распутства: оно разрушало семьи и запутывало наследственные дела тысячами сложностей. Поэтому нельзя было не одобрить рвение государя, который стремился навести здесь порядок; и это сделал Константин, сократив число случаев, когда развод был разрешен, и ужесточив наказание за несправедливые и безосновательные разводы. Тем самым он подготовил почву для более совершенной реформы, полностью основанной на принципах евангельской строгости.

Возможно, он зашел слишком далеко в снисхождении к язычникам, не отменив в отношении себя употребление титулов «вечный», «священный» и подобных, введенных гордыней идолопоклонствующих князей и низкой, нечестивой лестью придворных. Нельзя сомневаться, что эта богохульная речь была ему неприятна, и сам он ею не пользовался; но он позволял тем, чьи предрассудки разделял, продолжать ее употреблять; а его благочестие должно было побудить его выражать к ней отвращение и запретить ее. Его преемники были еще менее щепетильны в этом вопросе.

Если Константин терпел эти языческие выражения, то, конечно, не из-за недостатка рвения против идолопоклонства. Он нанес ему смертельные удары, старался уничтожить его; и если он оставил часть работы своим преемникам, то лишь потому, что невозможно было в короткое время совершить столь великую перемену во всем мире.

Он действовал путем увещевания. У нас есть эдикт этого государя, составленный им самим, в котором содержится призыв ко всем народам, подвластным его законам, отказаться от старых суеверий и принять истинную веру, которой Бог тогда давал столь великий блеск, карая гонителей христианства и возвышая князя, объявившего себя его защитником. Впрочем, он оставил свободу совести. Он выражает горячее желание, чтобы все приняли единственную истинную религию; но запрещает принуждение. «Пусть каждый, – говорит он, – следует тому, что считает истиной, не пытаясь господствовать над другими. Пусть тот, кто просвещен, старается, если возможно, принести пользу ближнему, передавая ему тот же свет; если же не может преуспеть, пусть оставит его в покое». Этот эдикт, по-видимому, был издан вскоре после падения Лициния и подчинения всей империи власти Константина. Этот государь неуклонно соблюдал правило, которое предписывал другим. Он, несомненно, защищал христиан от насилия, которое язычники в местах, где они были сильнее, иногда пытались им причинить, заставляя участвовать в языческих обрядах; но я не вижу, чтобы он когда-либо применял силу, чтобы принудить язычников принять христианство.

Что касается отправления языческих суеверий, жертвоприношений и гаданий, то здесь он не проявлял той же снисходительности, как к людям. Сначала он запретил все подобные действия, совершаемые тайно, оставив, однако, нетронутыми публичное богослужение и обряды, проводимые в храмах и при свете солнца. Это видно из трех законов, датированных 319 и 321 годами.

Затем он пошел дальше и запретил всем, кому делегировал свою власть, совершать какие-либо жертвоприношения. Он назначал христиан на должности, насколько это было возможно; но поскольку необходимость заставляла его использовать и язычников, то только при условии, что они воздержатся от жертвоприношений, и этот запрет распространялся даже на префектов претория.

Нельзя сомневаться, что, ободренный первыми успехами и приобретая все больше власти по мере продления своего правления и роста благополучия, он в конце концов запретил языческие жертвоприношения вообще. Свидетельство Евсевия, подкрепленное другими, прямо на это указывает; и Констант, сын Константина, который в одном из законов подтверждает то же самое, придает этому факту достоверность, не подлежащую сомнению. С другой стороны, не менее верно и то, что в Риме жертвоприношения и другие языческие обряды сохранялись еще долго; и Либаний, свидетельствуя о том, что видел, утверждает, что во всей империи храмы были разграблены Константином, но не закрыты; что этот государь ничего не изменил в практике древней государственной религии; и что, за исключением пышности, которой уже не было, все публичное богослужение совершалось в храмах по обычаю.

Вот способ примирить это кажущееся противоречие. Константин защищал жертвоприношения, но не следил строго за исполнением своих законов, которые скорее выражали его желание, чем твёрдую решимость добиться повиновения. Он убирал статуи из храмов и запрещал изготавливать новые; забирал храмовые богатства, но оставлял сами здания; терпел отправление культа, а страх перед беспорядками и народными волнениями не позволял ему бороться с упорством тех, кто ожесточился в своём ослеплении. Тем не менее, он тщательно избегал любых действий, которые могли бы показаться одобрением идолопоклонства, и запретил помещать свои изображения в местах, посвящённых ложным божествам. Он даже разрушил некоторые знаменитые храмы, но в основном те, где разврат соединялся с нечестием, разжигая его рвение двойным стимулом и лишая защитников язычества всякого предлога, если у них ещё оставалось чувство чести и разума.

Таковы были храмы в Гелиополе и Афаке в Финикии. Жители Гелиополя поклонялись Венере, и их нравы соответствовали культу богини бесстыдства. Всеобщая доступность женщин, религиозно мотивированная проституция девушек с проезжающими чужеземцами – таков был закон страны. Константин разрушил храм, считая его источником этих мерзостей. Вместо отменённого нечистого культа он установил христианство, построив церковь и направив в город епископа и клир, чьи наставления и примеры должны были обратить к добродетели толпу, воспитанную в школе порока. Но застарелая испорченность не искореняется легко: она сопротивлялась усилиям Константина, и при правлении Юлиана Отступника жители этого преступного города совершили ужасные жестокости и бесчестья против христианских дев.

В Афаке беспорядки царили с ещё большей бесстыдностью, чем в Гелиополе. Расположение места на горе Ливан, вдали от людского общения и взоров, способствовало разврату и исключало всякую сдержанность. Венера почиталась здесь под прекрасным именем Урании, или Небесной, основанном на том, что время от времени в этом месте видели огни, зажигавшиеся в воздухе и гаснувшие в реке Адонис, протекавшей неподалёку. К этому мнимому чуду, состоявшему лишь из болотных огоньков, примеры которых нередки, Зосима добавляет другое, более удивительное. Он говорит, что возле храма было озеро, в которое бросали приношения богине – золото, серебро, драгоценные ткани, и если богиня их не принимала, они всплывали, даже будучи золотыми. В этом преувеличенном рассказе, несомненно, перегруженном ложными деталями, легко узнать естественное свойство воды, подобной воде Асфальтового озера, чья плотность позволяет удерживать то, что тонет в обычной воде. Такие «чудеса», подкреплённые уловками жрецов, наживавшихся на них, обманывали толпу. Но христиане, хотя и не искушённые тогда в физике, понимали, на чём держались все эти уловки, поддерживавшие идолопоклонство и разврат. Константин мало заботился о ложных чудесах и разрушил храм и культ до основания.

Даже мудрые язычники краснели от позорного разврата, царившего в храмах Гелиополя и Афаки, но с удовольствием восхваляли чудесные исцеления, совершавшиеся Эскулапом в его храме в Эгах, в Киликии. Мы уже упоминали об этом, говоря о пребывании там Аполлония Тианского. Константин имел основания считать храм в Эгах, прославленный тысячами вымыслов, одной из самых опасных ловушек дьявола и главной опорой идолопоклонства в окрестных землях. Он сровнял его с землёй, не оставив и следа, и Эскулап, как довольно остроумно замечает Евсевий, был на этот раз поражён молнией более грозной, чем молния Юпитера, которая, лишив его жизни, не лишила славы и статуса полубога.

Эти разрушения знаменитых храмов и изъятия множества самых почитаемых идолов весьма способствовали распространению христианства, разубеждая народ в ложных представлениях о силе и природе их богов. Они были поражены, обнаружив, что прекрасные статуи, в которых, как они верили, обитала божественная сила, содержали внутри лишь кости мертвецов, высохшие черепа, тряпьё, сено, солому и всякий хлам. Эти недоступные святилища, откуда раздавались прорицания, не являли входящим и осматривавшим их ни бога, ни гения, ни даже призрака, который казался бы сверхъестественным и превосходящим человеческое. Так поклонники идолов, убедившись на собственном опыте в бессилии и ничтожности того, что они боялись и почитали, не могли не осудить свои суеверия и суеверия отцов и толпами вступали в святое общество, избавлявшее их от заблуждений.

В Египте храм Сераписа устоял. Константин, по-видимому, считал неблагоразумным нападать на это величественное сооружение, бывшее самым дорогим религиозным объектом для Александрии и всего Египта. Честь его разрушения была сохранена для Феодосия. Однако Константин нанёс удар культу Сераписа и преподал александрийцам урок, подобный тому, что получили жители других провинций при разрушении их храмов. Храм Сераписа был прибежищем самых ужасных мерзостей, совершавшихся как религиозные обряды. Константин отменил этот обычай. Кроме того, в этом храме хранилась колонна, на которой отмечался уровень разливов Нила. Император приказал перенести её в христианскую церковь Александрии. Тут же весь Египет убедил себя, что Серапис отомстит: Нил не разольётся, и страну постигнет неурожай. Однако события показали тщетность их страхов. В тот же год и в последующие Нил поднялся до необходимой высоты, и египтяне убедились, что обязаны своими благами не Серапису, а промыслу живого Бога.

Обращения в христианство участились, и вера распространилась необычайно при князе, старавшемся защищать и расширять её. Не только множество частных лиц, но и целые города, охваченные святым рвением, добровольно низвергали идолов, разрушали языческие храмы и воздвигали церкви для поклонения истинному Богу. Маюма, порт Газы в Палестине, отличился своим рвением в этом благом преобразовании, и Константин наградил его, возведя в ранг города (ранее это было просто селение) и назвав его Констанцией в честь своей сестры. Евсевий также упоминает город Константину в Финикии, чьи жители единодушно и добровольно приняли христианство. Он утверждает, что то же произошло и во многих других городах всех провинций. Рим, приверженный старым устоям и не решавшийся отказаться от богов, которым столько веков приписывал своё могущество и величие, дольше и упорнее всех городов империи держался за идолопоклонство.

Рвение Константина к распространению христианства не ограничивалось пределами его империи, как бы обширна она ни была. Народы, которые, не будучи подвластны его законам, уважали его величие и могущество, трогали его христианское, в некотором смысле апостольское, милосердие; и он пользовался всеми возможными случаями, чтобы призвать их отказаться от суеверий и принять религию Иисуса Христа. Он имел утешение видеть исполнение своих желаний в отношении иберов, обитавших между Понтом Эвксинским [Черным морем] и Каспийским морем. Обращение этого народа, назидательную историю которого можно найти у г-на де Тиллемона [13], не было плодом ревности императора. Бог употребил для этого дела служение простой пленницы. Но так как обращенный народ нуждался в евангельских служителях, которые завершили бы счастливо начатое дело, Константин, к которому царь той страны обратился с просьбой о них, с великой радостью поставил последнюю точку в этом благочестивом завоевании. Он позаботился избрать для этой миссии епископа, исполненного Духа Божия, и святых клириков, чьи наставления и примеры укрепили в Иберии веру, посеянную пленницей. Христианство и сегодня остается господствующей религией в этом краю, но искаженной и извращенной более порочными нравами, нежели заблуждениями и расколом.

Константин считал себя всеобщим защитником всех последователей истинной веры, в какой бы стране они ни жили. Сапор, царь персидский, отправил к нему посольство с просьбой о дружбе. Римский император, зная, что в владениях этого государя много христиан, но они стенают под жестоким гнетом, воспользовался случаем написать ему в их пользу. Он начинает свое письмо, сохраненное для нас Евсевием и Феодоритом, великолепным изложением преимуществ христианства перед всеми другими религиями. Он замечает, что римские императоры, преследовавшие христиан, все были наказаны несчастным концом; и в частности приводит пример Валериана, хорошо памятный персам. Наконец, он рекомендует христиан благосклонности Сапора, но с учетом деликатности могущественного государя, ревнивого к своей власти, и тщательно избегает упреков или даже вида осведомленности о дурном обращении с ними в его владениях. «Я восхищен, узнав, – пишет он, – что прекраснейшие области Персии украшены множеством христиан, населяющих их. Желаю, чтобы они разделяли процветание вашего правления. Защищая их, вы снискаете благоволение Бога, Отца и Владыки вселенной. Я вверяю их вашему могущественному покровительству: умоляю ваше благочестие о них. Любите их так, как подобает доброте и милосердию вашего правления. Поступая так, вы послужите собственному благу и приобретете мою совершенную признательность». Это столь христианское и настойчивое письмо, возможно, возымело действие в свое время. Но когда затем вспыхнула война между римлянами и персами, ненависть Сапора к христианам лишилась узды, даже удвоилась, и сей государь яростно преследовал их в своей империи. Эта война и связанные с ней гонения относятся ко времени правления Констанция: ибо смерть настигла Константина, когда он готовился выступить против Сапора.

Брат персидского царя воспринял свет христианства, распространявшийся все шире, лучше, чем он сам, но пришел к нему через несчастья. Он был внуком Нарсеса, чье поражение от Галерия мы уже упоминали. Нарсес, умерший в 302 году от Р.Х., имел преемником своего сына Ормизда II. Тот был отцом Ормизда, о котором идет речь, и Сапора. Он умер в 309 году, и трон по праву принадлежал старшему сыну Ормизду, а не Сапору, который даже еще не родился. Но юный князь раздражал вельмож высокомерием, жестокостью и чудовищными угрозами. Они отомстили: вместо провозглашения его царем после смерти отца схватили, заковали в цепи и заключили в замок. А по предсказанию магов, что ребенок, которого носила царица, станет великим князем, они возложили корону на чрево матери и объявили, что признают царем сына, которого она носит. Случай оправдал безрассудное предсказание магов: Сапор родился уже коронованным царем. Ормизд томился в оковах много лет. Наконец, он был освобожден благодаря изобретательному усердию своей жены, приславшей ему пилу, спрятанную в брюхе рыбы. Одновременно она устроила стражам пышный пир, где лилось превосходнейшее вино. Стражи опьянели, Ормизд, перепилив цепи, бежал сначала к царю Армении, своему союзнику и другу. Затем около 323 года он прибыл к Константину и оставался верен ему, его детям и преемникам. В Персии его бегство не вызвало скорби: Сапор и его министры сочли его устранением опасного соперника. Они никогда не требовали его возврата и даже отпустили его жену с почетной свитой, достойной ее ранга. Поскольку христианство уже тогда было распространено в Персии, Ормизд мог познать его, особенно в годы заточения. Достоверно то, что среди римян он жил как христианин, и притом мужественный. Отступничество Юлиана не поколебало его веры, и он просил молитв тех, кто при этом императоре страдал за имя Иисуса Христа. Константин полюбил и лелеял столь важного прозелита: осыпал его почестями и богатствами; а Констанций с пользой употреблял его в войне против Сапора.

Из всего, что я только что изложил, должно убедиться в искренности и горячности усердия Константина к величию и славе святой религии, которую он принял. Но этого было бы мало, и он принес бы пользу другим, а не себе, если бы ограничил свое благочестие этими блистательными деяниями и не сообразовывал бы личное поведение с принципами Евангелия, которое он утверждал. Евсевий свидетельствует, что среди бесчисленных забот столь великой империи этот государь строго исполнял религиозные обязанности. Он устроил в своем дворце нечто вроде церкви, где читали Священное Писание и совершали богослужение; император присутствовал там со своим двором, подавая ему пример. Но общественных богослужений было недостаточно для его благочестия. Он отводил определенные часы дня для уединенного размышления перед Богом об истинах спасения, для молитвы, испрашивания у Него просвещения и помощи. К молитве он присоединял пост – как в установленные Церковью времена, так и в особых случаях опасностей или насущных нужд, усиливавших его рвение. В минуты уединения он составлял религиозные речи и затем произносил их в виде наставлений окружающим. Это были настоящие проповеди, в которых он то разоблачал нелепости язычества, то излагал домостроительство таинства Иисуса Христа. Он также затрагивал догматы естественной религии: Промысл, воздаяния и наказания будущей жизни. Он вдавался в подробности нравственного учения и с силой обличал алчность к обогащению, несправедливость и грабительство – пороки, слишком обычные при всех дворах. Можно поверить, что государь, трудившийся над произнесением собственных речей, не испытывал недостатка в слушателях. Толпы стекались послушать его; часто его прерывали аплодисментами. Он отвергал эти похвалы и напоминал, что их следует воздавать лишь Небесному и Бессмертному Царю. Но он искренне желал, чтобы слушатели, чьи пороки он иногда живописал точными и узнаваемыми образами, воспользовались его наставлениями для исправления – чего, однако, достигалось мало. Несравненно легче хвалить добро, чем творить его. Одна из таких речей Константина, приведенная Евсевием в конце жизнеописания императора, служит доказательством и примером сказанного. Она затрагивает упомянутые темы, хотя содержит мало нравоучений.

Столь благочестивый государь сознавал постоянную нужду в небесной помощи и для ее получения особенно уповал на молитвы епископов и святых. Он даже написал – и велел написать своим детям – святому Антонию, который, удалившись в Фиваидскую пустыню и порвав с человеческим общением, был и мог быть драгоценен лишь в очах добродетели. Пустынник мало льстился этим знаком внимания от своего государя. Он колебался, отвечать ли, и лишь увещания учеников об опасности оскорбить ревнителей христианского имени заставили его ответить. Но его письмо, вместо комплиментов и похвал, содержало лишь наставления. Поздравив их со счастьем поклоняться Христу, он увещевал их считать нынешнее ничтожным и заботиться о будущем суде, глубоко запечатлеть в сердце мысль, что Христу единому дана власть навеки на небе и на земле. Затем он рекомендовал им кротость и доброту к людям, попечение о правосудии и любовь к бедным. Константин с радостью принял этот столь простой и столь христианский ответ, предписывавший то, что он уже давно с гордостью исполнял.

Даже война не прерывала благочестивых упражнений Константина: для походов он велел соорудить нечто вроде переносной церкви, где часто уединялся для молитвы с сопровождавшими его епископами. Он ввел тот же обычай в легионах, повелев каждому иметь свою часовню со священниками и диаконами для службы. Часовня предназначалась для христианских солдат. Но даже язычники в войсках Константина, как я уже упоминал, носили крест на оружии и соблюдали воскресенье. Их собирали на равнине, где они произносили молитву, составленную императором и заученную наизусть, содержавшую призывание единого истинного Бога – единственного вершителя событий, виновника успехов и побед. Единство Бога и Его Промысл – догматы столь согласные с разумом, что для их исповедания не нужно быть христианином; и этот первый шаг мог привести сделавших его к полному познанию истины.

Милостыни, которые Константин раздавал всем нуждающимся в помощи, были огромны: об этом свидетельствует Евсевий в нескольких местах, и этот автор сохранил для нас подлинный памятник его щедрости. В десятой книге своей Церковной истории он приводит письмо Константина к Цецилиану, епископу Карфагенскому, в котором император разрешает прелату получить через главного управляющего императорскими владениями и доходами в Африке сумму в три миллиона сестерциев [14], что составляет триста семьдесят пять тысяч ливров в нашей валюте, для распределения среди служителей католических церквей его митрополии согласно списку, составленному Осием. Если же этой суммы окажется недостаточно, Константин приказывает Цецилиану запросить дополнительно столько, сколько тот сочтет необходимым.

Склонность Константина к щедрости была столь сильна, что эту добродетель в нем скорее следовало обуздывать, чем поощрять. Например, по сообщению Евсевия, в судебных процессах, которые он вел лично, император следовал весьма необычной практике: он возмещал из собственных средств тому, кого был вынужден осудить, и утешал его либо денежной суммой, либо дарением земли. Его рассуждение сводилось к тому, что он не желал, чтобы кто-либо из явившихся перед ним ушел недовольным. Безусловно, этот подход полон доброты – но лишь при условии, что проигравший процесс действовал добросовестно. Если же, как это слишком часто бывает, им двигали лишь корысть или упрямство в отстаивании несправедливого иска, то щедрость государя превращалась в приманку для алчности.

Если Константин щедро одаривал, то он проявлял и другую милость, которая порой дается правителям еще тяжелее: он прощал обиды. Во время волнений, произошедших, вероятно, в Александрии, мятежная толпа дошла до осквернения статуй императора. Когда Константину донесли об этих бесчинствах, добавив для усиления вины бунтовщиков, что они даже не пощадили лицо своего государя, изуродованное следами брошенных в него камней, он улыбнулся и, мягко проведя рукой по своему лицу, сказал: «Я не ранен». Это великодушное слово заслуживает всяческих похвал, и не случайно святой Флавиан приводил его в пример Феодосию, умоляя о снисхождении к жителям Антиохии. Константин поступил в соответствии со своими принципами: он сжалился над безумием тех, кто проявил к нему неуважение, и ограничился мерами по предотвращению подобных беспорядков в будущем.

Похоже, он выработал для себя правило: считать достойными скорее насмешки, чем наказания эти мимолетные вспышки неразумной толпы, не предвидящей последствий своих действий. Римский народ, как я отмечал ранее, недолюбливавший его, поднялся против императора с дерзкими криками – так пишет оригинальный источник. Константин, находившийся тогда с двумя братьями, спросил их совета, как ему поступить. Один из них посоветовал послать войска для наказания бунтовщиков, предложив себя в качестве исполнителя кары. Другой же полагал, что лучше сделать вид, будто недостойное внимания событие осталось незамеченным. Константин поддержал последнее мнение. Более того, если верить Либанию, от которого мы знаем эту историю, он возвысил того, кто дал совет проявить мягкость, а другого оставил в низком положении. В истории нет следов разного отношения Константина к братьям, но суть события подтверждает его терпение к обидам.

С другой стороны, он с негодованием отвергал неумеренные похвалы. После того как он построил церковь Воскресения в Иерусалиме, один епископ осмелился – это выражение Евсевия [c’est l’expression d’Eusèbe] – сказать ему в лицо, что считает его блаженным, ибо в этой жизни он обладает верховной властью, а в будущей жизни будет царствовать вместе с Сыном Божьим, чьи таинства он столь величественно почитает. Константин строго осудил этого льстивого епископа. «Никогда не обращайтесь ко мне с такими речами, – сказал он, – но лучше молитесь за меня, дабы в нынешнем и будущем веках я оказался достоин именоваться слугой Божьим».

Как видно, он не был ослеплен своим величием; он часто говорил, возможно даже до того, как стал исповедовать христианство, что быть императором – это дар судьбы, но главное и трудное заключается в том, чтобы править как добрый и мудрый государь. Эти убеждения, несомненно, укрепились и совершенствовались в нем под влиянием света Евангелия; и есть основания полагать, что он глубоко размышлял о суетности всех земных благ, судя по наставлению, которое он однажды дал своему придворному, охваченному страстью к накоплению. «Доколе, – спросил он, – будем мы предаваться алчности? Неужели никогда не сумеем положить ей предел?» Затем, взяв полукопье, которое случайно держал в руке, он очертил на пыли контуры человеческого тела и, продолжая речь, сказал: «Что вы думаете? Даже если бы вы собрали все богатства мира и владели всей землей, разве не правда, что вскоре вам будет принадлежать лишь это малое пространство, которое я сейчас обозначил, – да и то, если его вам позволят занять?»

Жаль, что Константин ограничивался такими увещеваниями в адрес несправедливых и алчных людей, вместо того чтобы использовать свою власть для пресечения их беззаконий и притеснений. Мы видели, с каким рвением он в некоторых своих законах выступал против злоупотреблений чиновников и судей и как горячо призывал угнетенных народы жаловаться ему лично. Но на этом все и заканчивалось. По характеру добрый и снисходительный, он не умел наказывать тех, кого возвышал, а те, в свою очередь, проявляли такую же мягкость к своим подчиненным, столь же порочным, как они сами. В итоге, при государе, ценившем справедливость и законы, провинции подвергались грабежу.

Нельзя впадать в крайности. Даже доброта, столь похвальная в правителе, становится источником бедствий для народа, если заходит слишком далеко. Другое прекрасное качество Константина также обернулось для него ловушкой и породило великие беды. Он был глубоко предан своей вере, и лицемеры, принявшие внешние атрибуты христианства ради угождения и карьеры, завоевывали доверие императора, получая тем самым полную свободу действий без страха последствий.

Евсевий, предоставивший нам это наблюдение [Eusèbe, qui nous fournit cette observation], сам служит его подтверждением и примером: честолюбивый и стремящийся сохранить влияние при дворе, хотя в душе он симпатизировал арианству, он притворялся православным. Благодаря этому он не только удержал милость, но и злоупотребил доверчивостью императора, настроив его против истинных защитников Никейской веры, особенно против великого святого Афанасия, который был низложен, угнетен и отправлен в изгнание.

Ослепление Константина в отношении Евсевия Никомидийского еще более удивительно. Этот прелат должен был вызывать у него отвращение по всем статьям. Он поддерживал против него Лициния; с бесконечным нежеланием подписал постановление Никейского собора о единосущии Слова, а после его завершения продолжал поддерживать связи с открытыми сторонниками арианской ереси, явно стремясь возродить эту партию после ее падения и сделать ее осуждение бесполезным. За эти преступления император изгнал его и в письме к верующим Никомидии изложил тяжкие обвинения против их епископа, заявив, что любой, кто посмеет заступиться за этого несчастного, навлечет на себя его гнев. Однако спустя три года он вернул его из изгнания и восстановил на кафедре; под его влиянием стал преследовать православных прелатов, изгнал святого Евстафия из Антиохии и, как уже упоминалось [comme je viens de le dire], святого Афанасия из Александрии; а в конце жизни принял крещение из рук этого врага Бога и Церкви.

Пожалеем человечество и участь государей, чьи лучшие качества часто делают их жертвами обмана. Лучше всего об этом сказал один знаменитый автор, рассуждая о Давиде, введенном в заблуждение клеветником и совершившем несправедливость по отношению к сыну Ионафана, которую он лишь частично исправил, когда истина открылась [il ne répara même qu’à demi lorsque la vérité fut éclaircie]. «Не стоит надеяться, – пишет этот благочестивый и мудрый автор, – что даже лучшие правители никогда не поддадутся клевете, ибо поспешная вера лживым доносам льстит двум главным слабостям власти: лени и гордыне. Не стоит ждать и того, что, раскрыв обман, они полностью исправят причиненное зло, ибо их чаще заботит не стремление к справедливости, а желание скрыть стыд собственной ошибки. Но будем справедливы и простим им это злоупотребление властью – в знак признания великих благ, которые общество получает от их правления, и из сострадания к общей слабости нашей природы, которой так трудно устоять перед искушениями, неотделимыми от величия».

Таким образом, было бы несправедливо заключать из ошибок, заметных в правлении Константина, что следует отказать ему в нашем уважении. Несмотря на упреки, которые можно ему сделать, и на то, что в нем было порицаемого, он был великим государем, победителем всех врагов, с которыми ему пришлось сражаться, будь то римляне или иноземцы, ревнителем добродетели, защитником религии, любившим людей и служившим Богу с искренним и верным сердцем. Его благочестие заслужило ему презрение и ненависть со стороны Юлиана, его племянника. Этот отступник не мог простить ему того, что он сделал христианство господствующей религией империи и поставил идолопоклонство на грань гибели. Отсюда это непристойное усердие в поношении государя, столь близкого ему по крови, в изображении его самыми ложными красками, в представлении его погруженным в изнеженность и утопающим в наслаждениях. Конечно, до пятидесяти лет Константин не имел досуга предаваться бездействию; а после победы над Лицинием, которая доставила ему полное и мирное владение всей империей, мы видим его занятым делами, достойными его сана. Основание великого города, великолепные храмы, воздвигнутые в честь Бога и Иисуса Христа, мудрые законы, бдительная забота о предотвращении раздоров и расколов в Церкви – вот памятники покоя Константина. Если он носил диадему, если украшал ее жемчугами и драгоценными камнями, другие императоры подали ему в том пример; и, не желая оправдывать этот вкус к роскоши, несомненно, мало приличный, я не боюсь сказать, что он искупил эту слабость всеми великими делами, которые совершил.

Слава оружия не оставила его и в последние годы. В 332 году он успешно вел войну против готов, которые уже прежде испытали его силу и могущество. Но так как первый урок не сделал их благоразумными и готы возобновили свои враждебные действия, он послал против них, в упомянутое мною время, своего старшего сына, который разбил их в нескольких сражениях и уничтожил около ста тысяч человек мечом, голодом и лишениями. Константин воспользовался своими преимуществами как умелый и умеренный государь. Сокрушив гордость готов силой и страхом, он не отказался вступить с ними в переговоры; и так как этот народ состоял из нескольких племен, не все из которых принимали участие в войне, то, ведя переговоры со всеми, он следовал различным планам, сообразно различию причин. Тех, кого пришлось победить, он подчинил более суровым условиям; он потребовал от них заложников, и среди прочих – сына их царя Ариариха; другие были приглашены и побуждены признать величие империи под именем друзей и союзников. Плоды этой победы и последовавшего за ней мира были велики как для победителей, так и для побежденных. Константин освободился от позорной дани, которую его предшественники платили этим варварам, и укрепил свою границу со стороны Дуная. Готы, благодаря более тесному общению с римлянами, начали смягчать свои дикие нравы и становиться людьми.

Сарматы также в это же время дали повод Константину применить оружие. Именно ради них он предпринял войну против готов; и, мало благодарные за эту услугу, сарматы осмелились совершать набеги на римские земли. Но вскоре, легко побежденные, они вернулись к повиновению.

Два года спустя они по странному случаю вынуждены были прийти не для опустошения земель империи, но искать в ней убежища. Война между ними и готами возобновилась, и они были разбиты. Они придумали средство, которое оказалось хуже зла. Они вооружили своих рабов; а те, будучи многочисленнее своих господ и почувствовав силу в своих руках, изгнали их из страны. Сарматы, числом до трехсот тысяч, мужчин, женщин и детей, нашли убежище в владениях Константина и умоляли его о милости. Император внял их мольбам: он зачислил в свои войска тех из них, кто был способен служить, а остальным обеспечил пропитание, дав им земли для обработки во Фракии, Малой Скифии, Македонии и даже в Италии. Константин мало предавался изнеженности и сохранил до конца вкус к войне, так что, будучи старше шестидесяти лет, он готовился выступить во главе своих войск против персов, когда был поражен болезнью, от которой и умер. Таким образом, мы можем приписать только злобе упрек в изнеженности, которым Юлиан хотел запятнать славу своего дяди.

Величие Константина привлекало к нему дань уважения не только от его подданных, но и от всех варварских народов, окружавших его империю с севера, востока и юга. Евсевий свидетельствует, что видел в императорском дворце множество посольств, прибывших из всех этих столь удаленных друг от друга стран. Это было, несомненно, прекрасное и весьма славное для государя зрелище – это собрание германцев, готов и сарматов, индийцев, эфиопов и блеммиев, столь различных по чертам лица, цвету кожи, росту, словом, по всей своей внешности, как и по украшениям и одеждам, и всех объединенных общим чувством восхищения и почтения к нему одному. Дворец Константина был как бы сокращенным изображением вселенной. Эти послы, в зависимости от разнообразия стран и климатов, привозили ему великое множество даров: золотые венцы, диадемы, украшенные драгоценными камнями, драгоценные ткани, юных рабов, лошадей, редких животных, доспехи всякого рода. Он принимал эти дары с благосклонностью и одаривал их в ответ еще более богатыми.

Некоторые из этих иностранцев, пораженные блеском его двора, очарованные его приветливым и любезным приемом и, главное, проникаясь по мере более близкого знакомства с ним все большим уважением к его добродетелям, привязались к нему и забыли свое отечество. Им не пришлось в этом раскаиваться. Константин не только осыпал их благами, но и удостоил высших должностей в империи тех из них, кто отличался заслугами. Юлиан, всегда несправедливый к нему, упрекал его за возведение варваров в консульское достоинство; однако сам поступил так же, с той разницей, что Новита, которого он назначил консулом, будучи варваром как по происхождению, так и по нравам, ни в чем не мог сравниться с теми, кого возвысил Константин.

Я уже отмечал, что мудрое правление этого государя и уважение к его великим качествам удерживали войска в повиновении на протяжении всего его царствования. Мы также не видим, чтобы против него восставали тираны, как при императорах, предшествовавших ему и последовавших после. Исключение составляет лишь некий Калокер, которого история именует не иначе как смотрителем верблюдов и который имел безумие возмечтать стать императором. Он действительно захватил остров Кипр, но это движение было лишь слабой искрой, мгновенно угасшей. Вскоре побежденный и плененный, Калокер подвергся казни, предназначенной для рабов. Г-н де Тиллемон предполагает, что он мог быть тем самым Филуменом, более ничем не известным, которого святого Афанасия ложно обвиняли в финансировании восстания.

Константин пользовался неизменным счастьем, и примечательным его проявлением стала продолжительность его правления. Начиная с его первого провозглашения в Британии сразу после смерти отца, он носил верховный титул более тридцати лет – срок, которого не достигал ни один из его предшественников со времен Августа. Он с великой пышностью отпраздновал тридцатилетие своего правления в Константинополе, и по этому случаю Евсевий произнес похвальное слово государю, сохранившееся до наших дней.

Два года спустя он мирно скончался в замке Ахирон близ Никомедии; и как жизнь его была окружена славой, так и память его осталась в благословении у всех потомков. Он избрал себе в образец лучших государей, правивших империей: Констанция Хлора, своего отца, Клавдия II, своего двоюродного деда, Тита Антонина и Марка Аврелия – и во многом, несомненно, сравнялся с ними. Но он превзошел их драгоценным и неоценимым преимуществом христианского благочестия, которое они все либо не признавали, либо даже гнали.

Во главе писателей, процветавших в правление Константина, следует поставить его самого. От него остались, помимо нескольких писем, речь, обращенная к собранию святых, в которой видны ученость, ревность и яркое свидетельство его веры.

Евсевий Кесарийский был, несомненно, главной фигурой литературы той эпохи. Он охватывал как священную, так и светскую ученость. Он – отец церковной истории, и мы обязаны ему сохранением самых драгоценных памятников древности первоначальной христианской Церкви. Обладая обширным и гибким умом, он работал во всех жанрах: история, трактаты, полемические сочинения, похвальные речи. Однако надо признать, что красноречие вовсе не было его даром. Его длинные периоды, тяжеловесный стиль, метафоры, часто неестественные и нагроможденные без меры, безусловно, были бы дурными образцами для тех, кто стремится стать ораторами. Что касается его личности, я уже не раз отмечал, что как епископ он был гораздо менее достоин уважения, чем как писатель. Его честолюбие, низкопоклонство, вера, по меньшей мере сомнительная в существенном вопросе единосущия Слова, связи с открытыми арианами, участие в их несправедливостях против защитников Никейской веры – все это заставляет нас сожалеть о судьбе человека, который, имея возможность стать славой христианства и епископата, предпочел, поддавшись духу мира, утратить все плоды спасительных знаний, которыми был преисполнен.

Лактанций писал и умер при Константине. Его труды, посвященные защите христианской религии, драгоценны для Церкви, хотя и содержат некоторые незначительные ошибки, не искажающие сути учения. Его латынь чиста и изящна; и при сравнении с его современниками Капитолином и Лампридием поражает разница в стиле. Он умер в бедности, что не делает чести императору, сына которого он обучал, – если только не предположить, что роковая катастрофа, постигшая несчастного Криспа, повлекла за собой опалу его наставника.

Писатели. Я только что назвал Ламприда и Капитолина, к которым следует добавить Спартиана – всех авторов «Истории Августов», посвятивших Константину некоторые из жизнеописаний императоров, составляющих этот сборник. Остальные авторы, завершающие собрание, также жили в то же время или незадолго до него.

Латинское красноречие в это царствование было в лучшем состоянии, чем историография: об этом можно судить по отрывкам, которые мы извлекли из речей ораторов Евмения и Назария.

Порфирий Оптациан сочинил на латинском языке стихотворный «Панегирик Константину»: и если верно, что он был за это вознаграждён, то его пример следует добавить к примеру Херила, щедро оплаченного Александром за весьма посредственные стихи.

Коммодиан и Ювенк – христианские поэты, причём последний изложил стихами историю Евангелий.

Философы, в то время все язычники и ревностные защитники идолопоклонства, не пользовались благосклонностью государя, полного рвения к христианству. У нас есть письмо Константина, в котором Порфирий и его сочинения упоминаются с ужасом; и император, желая заклеймить ариан, не находит для них более позорного имени, чем «порфириане».

Ямвлих был учеником Порфирия и учителем Сопатра. Последний играет значительную роль в истории Константина, если верить рассказам языческих авторов. Именно к нему, говорят они, император сначала обратился, чтобы найти способ искупить убийство своего сына. Но мы опровергли эту выдумку, разрушенную фактическими доказательствами. Что кажется правдой, так это то, что Константин казнил Сопатра. Причина этой суровости объяснена плохо. С одной стороны, нам говорят, что этот философ прибыл в Константинополь, чтобы противостоять уничтожению языческого культа, к которому стремился император; с другой – что тот же император допускал его к себе так близко, что благосклонность к Сопатр вызвала зависть придворных, особенно префекта претория Аблавия, чьё влияние было очень велико. Нет читателя, который не почувствовал бы, насколько плохо согласуются между собой эти две части рассказа. Добавляют, что во время нехватки хлеба народ Константинополя взволновался и приписал начинающийся голод колдовским чарам Сопатра; и что в результате Константин отдал своего фаворита на растерзание толпе, которая, подстрекаемая Аблавием, разорвала философа на части. Какое суеверие или какую слабость приписывают здесь Константину? Другие писали, что император хотел смертью Сопатра доказать своё отвращение к язычеству, как будто всё его поведение и без того не проявляло этого достаточно явно. Если позволительно строить догадки, мне кажется гораздо более правдоподобным, что философ, защитник идолопоклонства, хотел воспользоваться народным волнением, вызванным нехваткой хлеба, чтобы усилить беспорядки и довести их до крайности, и был наказан как мятежник.

Вот я и достиг, с Божьей помощью, конца пути, который наметил для себя, и не мог бы завершить свой труд более дорогой для христианского сердца эпохой, чем возвышение христианства на троне и уничтожение идолопоклонства. Прискорбные ереси и расколы, раздиравшие Церковь в самый расцвет её временного благополучия, – печальные темы, в которые я не решаюсь углубляться. Не то чтобы они не представляли богатого материала для писателя: разнообразие событий, примеры добродетели и великодушного мужества у защитников православия, счастливый исход и, наконец, торжество истины над заблуждением и ложью, согласно Божественным обетованиям. Но я мог бы начать этот великий предмет, не будучи увлечённым ходом событий за пределы, которые сам себе назначил. Мне достаточно было засвидетельствовать своё рвение служить публике и предложить ей, взяв за образец почтенного учителя, уроки добродетели. Добродетели я посвятил своё перо: её одну я старался сделать привлекательной – как в картинах, которые изобразил, так и в отталкивающем контрасте с пороками, которые мне слишком часто приходилось описывать. Да будет мой труд полезен людям и угоден Тому, Кто должен быть единственной целью всех наших начинаний!

Примечания:

[1] Кодекс Феодосия, кн. IX, тит. 42, закон 1.

[2] Относительно события, послужившего поводом для публичного праздника, упомянутого в законе, я следую толкованию Жака Годфруа, которое, хотя и вызывает некоторые затруднения, кажется наиболее правдоподобным из возможных.

[3] Я не хотел употреблять слово «депортация», которое является точным термином, но менее известно, чем «вечное изгнание». Однако между этими наказаниями есть разница. Депортация заключалась в заточении преступника на острове, а изгнание оставляло осуждённому свободу идти куда угодно, кроме страны, из которой он изгнан. Но оба наказания схожи в том существенном пункте, что они самые строгие в своём роде и влекут за собой конфискацию имущества и лишение всех гражданских прав.

[4] Кодекс Феодосия, VII, 20, 2—5.

[5] Авсоний обозначает лишь общим именем «Цезарь» того из трёх принцев, которого Арборий обучал красноречию. Это вынудило меня также использовать неопределённое выражение.

[6] Евсевий не упоминает прямо об обретении Креста, и его молчание дало смелым умам повод усомниться в истинности этого факта. Но положительные и чрезвычайно авторитетные свидетельства, подтверждающие его, слишком весомы, чтобы уступить отрицательному аргументу, которому придают больше значения, чем он заслуживает. Можно посмотреть, что ответили на это возражение г-н де Тиллемон («Церковная история», т. VII, прим. 3 к статье о святой Елене) и особенно г-н Дюге («Толкование Страстей», т. X, гл. 14, ст. 2).

[7] См. фасты Константина.

[8] Хотя Констанций, второй сын Константина, назван у Зосима единственным виновником этой ужасной резни, весьма вероятно, что его братья, не лучше его и имевшие тот же интерес, не были невиновны.

[9] Кодекс Феодосия, XVI, 12.

[10] СЕНЕКА, «Письма», 95.

[11] ЕВСЕВИЙ, «Жизнь Константина», IV, 28.

[12] СЕНЕКА, «О благодеяниях», III, 16.

[13] ТИЛЛЕМОН, «Константин», ст. 89.

[14] Слово follis в оригинале соответствовало sestertium или большому сестерцию древних времён, как доказывает Гроновий («О древних деньгах», кн. IV, гл. 16). Таким образом, три тысячи folles – это три тысячи больших сестерциев, или три миллиона малых.

КОНЕЦ ДЕВЯТОГО И ПОСЛЕДНЕГО ТОМА